Забегаловка

Чтобы зайти в моё заведение эти трое выбрали самое удачное время. Два свободных столика — такое не часто бывает. Один столик они тотчас оккупировали: на три стула уселись сами, на четвёртый сложили свои шляпы.

Я ни секунды не сомневался, кто они и зачем сюда явились, но элементарная вежливость требует притворяться дуралеем и делать вид, что я ничего не понимаю.

— Что будем кушать? — спросил я, словно передо мной обычные посетители.

Люблю слово «кушать». Какие-то идиоты из Академии Наук объявили, что слово это неприлично и употребляться не должно. С тех пор я произношу его, где только возможно.

— Вот именно, — кушать, — подтвердил один из троицы.

— Водочки?

— А у вас имеется разрешение на торговлю спиртными напитками?

Начинаются игры на грани фола.

— Ни в коем случае. Я спиртным не торгую, у меня его и вовсе нет, но для вас, в порядке, так сказать, дружбы, могу послать официанта в соседний магазин, и он принесёт то, что нужно. Никакой продажи, ни полдрахмы наценки.

— А как насчёт… — мой визави указал на табличку синего стекла: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго запрещается».

— Неужели вы принесли с собой спиртное и собираетесь распивать его здесь? — с деланным испугом спросил я.

— Нет, конечно.

— Тогда, в чём дело? Водку принесёт официант, но распивать он ничего не будет, за этим я прослежу. А вы ничего не приносили, поэтому можете распивать, что вам заблагорассудится. Понимаете, запрещено приносить и распивать совместно, а по отдельности можно, что угодно.

— Хитро придумано.

— На том стоим. Есть всё, но нарушений ни малейших.

— Спиртного нам не надо, — перешёл к делу один из посетителей. — Нам бы супчика.

Я мигом достал меню, раздал сидящим. На столах я меню не держу, всё таки у меня не ресторан и даже не кафе, а так, забегаловка. При входе стоит прилавок, на котором разложены пирожки, печеньки и пироженки, расставлены стаканы с морсом и компотом, короче, весь набор детских радостей. А серьёзные блюда для серьёзных посетителей, они в глаза не бросаются.

— Так, мне рассольник с почками, тут ещё есть том-ям — и всё. Чего такой малый выбор?

— Утро. Ещё не всё готово. Через час будет горох с копчёностями, а следом — харчо. А вообще, у нас не ресторан и не столовка, суп заказывают редко.

— Что же, вдарим по рассольнику.

Я даже не пытался отойти от стола, знал, что не отпустят. Сделал знак официанту, он всё мгновенно понял и побежал исполнять заказ. Два рассольника и один том-ям появились через минуту.

— Горячий, — похвалил любитель рассольника.

— Другого не держим.

— Супруга моя такого варить не умеет.

— Так что вы хотите, у меня профессионалы работают.

— Вот и я о том же. У вас ни одного повара нет, кто бы больше двух месяцев работал, а вы говорите — профессионалы.

— Давайте будем честными, — пошёл я напрямую, — Я знаю кто вы и зачем сюда пришли. Ведь не поесть же супчика, хотя супчик удался на славу. Вы знаете, кто я, хотя мне неясно, что вы собираетесь услышать здесь, сверх того, что я рассказывал вашим коллегам в ту пору, когда они приглашали меня к себе. Вы прошерстили все рестораны и кафе города, десятки людей лишились работы с вашей, между прочим, подачи. Мне было из кого выбирать.

— Почему-то вы не выбрали ни одного шеф-повара.

— Шеф-повару нужен большой ресторан, где он будет полновластным повелителем. А здесь крохотная забегаловка, и хозяин её — я.

Один из пришедших придвинул стоящую посреди стола вазочку с орехами, выбрал два грецких орешка, зажал в кулаке. Скорлупа хрустнула.

— Надо же, настоящие.

— Фальшивого не держим. У некоторых в вазочке посреди стола — искусственные цветы, а у меня всё настоящее, в том числе и орехи.

— Зачем они вам?

— Белок кормить.

— Почему у вас нигде не сказано, что вы держите белок? И сколько их.

— Потому что я их не держу. Белки живут сами по себе в лесопарке напротив, а сюда они забегают кормиться. Ребёнок в полном восторге, когда белка берёт у него из рук орешек.

— А что говорит санэпидстанция?

— Ничего. Сейчас это модно. Есть кафе, где живут еноты, есть кролики, есть даже хорьки; не знаю, как хозяева обходятся с запахом. А у меня белки. Видите, сосна на этой стороне проспекта? Так они спускаются по стволу и запрыгивают в окно. Зимой есть окошко в гардеробной, оно всегда открыто, они там пролезают. Думаете, зачем пепельницы на столах? У нас не курят, это для скорлупок.

— И они понимают?

— Белки всё понимают.

— Хорошо, оставим белочек, тем более, что у вас сухой закон, перейдём к вещам более серьёзным. Большинство ваших посетителей, бывают у вас постоянно. Это так?

— У меня отличная кухня. Вы ведь довольны супчиком? Вот и они… люди пообедавшие в моей забегаловке, уходят счастливыми.

— Вот вы и произнесли нужное слово. Заметьте, произнесли сами, мы вас не понуждали. Счастье — категория общественная, оно должно определяться государством. Скажем, какая-нибудь спартакиада. Счастливы участники, особенно победители, счастливы и болельщики. А если просто, наступит хорошая погода, и люди поедут за город кататься на лыжах, что тогда? Возвращаться они будут счастливыми, а по какой причине? Кто им позволил? И как это счастье должно утилизироваться государством?

— Зачем его утилизировать? Это же не кухонные отходы, которые приходится утилизировать мне.

— В государстве должно быть утилизировано всё. Люди, которые могут быть счастливы помимо государственных установлений, могут, точно также, жить, не обращая внимания на то, что государство им диктует. Это, так сказать, потенциальные бунтовщики.

— Вы хотите сказать, что человек, съевший отбивную в моём заведении, становится бунтовщиком?

— Не обязательно, но забывать о такой возможности не стоит.

— В таком случае, извольте объяснить простыми, понятными словами, что вы хотите от меня услышать. Бесконечные проверки не дают мне работать, а я даже не знаю, чем провинился перед, как вы говорите, государством.

— Мы хотим знать, кто или что помогает вам так готовить, что люди выходят из вашего кафе счастливыми.

— Но в этом нет криминала. Как известно, человек создан для счастья…

— Знаем, знаем… Человек создан для счастья, как птица для помёта. И мы не намерены терпеть, чтобы этот помёт самовольно растекался повсюду.

— Что же, я понял, что вы хотите, хотя и не ясно, зачем это вам. Однако, ничем не могу вас порадовать, у меня нет никаких чудесных помощников, свои обеды варю я сам. Есть ещё две поварихи, которых с вашей лёгкой руки приходится менять едва ли не каждый месяц.

— Подумайте, что будет, когда мы без вашей помощи узнаем, что тут у вас творится. Прикрыть вашу забегаловку — пара пустых, но ведь ваш помощник останется неузнанным, а это очень плохо.

— Послушайте, неужели в вашей конторе нет серьёзного чародея, который мог бы зайти сюда, раскинуть бобы и узнать, что тут происходит?

— Нет и не будет, — отрезал любитель восточной кухни. — Вы, видимо не в курсе. Если хоть в одном заведении объявится самый завалящий маг, он перестроит работу этой конторы под себя, и она станет работать не на государство, а на волшебника. Государственная власть и колдовство — не совместимы. Мы научились бороться с театральными постановками, не прошедшими должной цензуры, с выставками, организованными какими-то не прошедшими должной подготовки типами, но что делать с вами? Ваша забегаловка одна на весь город. Она торчит, словно прыщ на носу. Поэтому мы спрашиваем: кто стоит за вашей спиной? Пока спрашиваем по-хорошему.

— Теперь я знаю, что вас интересует, но ничем не могу вас порадовать. Лучше скажите, что бы вы хотели получить в качестве вторых блюд? Тут выбор гораздо богаче.

— Ничего, — в голос ответили все трое. — Мы понимаем, — добавил один, — вы хотите, чтобы мы ушли отсюда счастливыми, а потом стали бы помогать вам в ваших сомнительных начинаниях. Так вот, этого не будет. Мы уходим, а вы думайте.

— Я непременно буду думать.

Они вышли, я уселся на тот стул, где лежали их шляпы, сжал голову руками. Посетителей по—прежнему было немного, два официанта прекрасно справлялись с работой, и я мог просто сидеть и ничего не делать.

На подоконник открытого окна вскочила белка. Оглядела зал бусинами глаз и перескочила на мой столик. Я осторожно погладил пушистое тельце.

— Векша, ты слышала, о чём говорили эти трое?

— Я поняла, кто это, когда они только входили в зал. Я выпрыгнула в окно, и они меня не заметили. А я весь разговор просидела на карнизе и слышала каждое слово. Жаль, что я почти ничего не поняла.

Немногие посетители почти ничего не слышали из сказанного белкой и совсем ничего не понимали. А я её цоканье разбирал прекрасно, и она отлично слышала мой шёпот.

— Я тоже немного понял. Векша, им не нравится, что мы хорошо работаем. Они почему-то считают, что это приносит вред государству, которому они служат.

— И что же делать?

— Может быть, попробуем что-то сделать плохо? Например, пересолить рис.

— Рис должен быть посолен в меру, — отрезала Векша. — И всё остальное должно быть приготовлено, как надо.

— Они не оставят нас в покое.

— Значит, будем жить беспокойно.

Казалось, ничто не изменилось в цоканье зверька, но я-то слышал:

— У меня есть принцип, твёрдый, как неразгрызаемый орех: если берёшься что-то делать — делай хорошо. И пока из меня не набили чучело, я буду варить суп-пюре и лепить ленивые вареники, каких нигде больше не поесть. А они, если боятся, пусть не приходят обедать.