Заборчик

Спин-офф, шуточное предположение работы Системы. Герои, для удобства, те же, но мир другой, не магический, идеальный и хороший СССР 1975 годов. Обычные инженеры, почти ничего паранормального. Где-то под Новосибирском...

Вечер был тихий-тихий. Обь лежала неподвижной, серой, в мелкой ряби от только что улёгшегося ветерка. Костёр, который Семён соорудил с ритуальной тщательностью, горел почти без дыма, и пламя облизывало почерневшие бока котелка с уже закипающей ухой. Антон Бородецкий сидел на перевёрнутом ящике из-под комплектующих «Алдана», прихваченном из машины, держал в руках термос с пивом и мрачно смотрел на темнеющее небо. Сзади раскинулось необъятное картофельное поле, а сверху по небу медленно и ярко плыла быстрая звёздочка — космическая станция "Константин Эдуардович Циолковский". В такое время суток и с такой скоростью по орбите могла перемешаться только она.

— Семён, — сказал он наконец, когда молчание стало совсем уж тягостным. — Ты не замечал, что с фантастикой творится какая-то чертовщина?

Семён, возившийся с костром, ответил не сразу. Наблюдая за его эволюциями, Антон понял, что скоро последует пространное выступление на свободную тему. Что же! Самое то, чтобы убить время, пока готовится их вечерний улов.

— В каком смысле — чертовщина? — меланхолично отозвался старший товарищ. — Ты про содержание или про что?

— Про то, как тяжело найти хорошую книгу, — Антон отхлебнул пива, поморщился — тёплое, зараза, — и решил, что раз уж начал, надо выговориться. — Ты посмотри, что делается. Тиражи вроде большие, «Мир приключений» выходит стотысячными, зарубежку переводят, печатают. А начнёшь интересное издание искать — пусто. Ну, попадётся иногда что-то, на развалах, случайно. А так — ходишь, высматриваешь, знакомых обзваниваешь, на выдачу записываешься. Это же чудовищно, для общества победившего коммунизма. Добились таких вершин, станции в космос уже двадцать лет запускаем, на Марсе колонии, на Луне. А вот вопрос с фантастикой всё никак не могут решить.

Семён повернулся, прищурился, помахал рукой перед вспотевшим лицом, разгоняя дым.

— И это всё, что тебя волнует? Почитать на ночь нечего? Я тебе подшивку стенгазет подарю, там меня с конца пятидесятых за нарушения безобразий комсомольцы ругают...

— Нет, не всё, — Антон понял, что от пива его понесло, но остановиться уже не мог. — Ты пойми, я вот добропорядочно живу, взносы плачу, на собрания хожу, партбилет у меня даже сейчас у сердца в кармане лежит, между прочим. Я советский гражданин, обитатель самой свободной в мире страны. А в итоге что? Чтобы почитать Адамса, мне нужно участвовать в каком-то третьесортном шпионском детективе! Сплошные казаки-разбойники. Шифровки, пароли, рукописи передают из рук в руки, перепечатывают на копирке, причем качество этого самиздата такое, что глаза через полчаса устают, читать невозможно, слова разбирать приходится шампольоновским методом!

— А ты Адамса где всё-таки взял? — спросил Семён без особого интереса, помешивая уху длинной ложкой.

— У ребят из отдела Эвристики, — Антон махнул рукой. — Подошёл к ним на прошлой неделе, говорю: мужики, откуда дровишки, копия хорошая, дайте ещё почитать чего-нибудь такого. А они молчат, смотрят на меня, потом на телефон кивают. На телефон! Ты представляешь? Я им: какая, к чёрту, прослушка в отделе эвристики, вы чего? А они только пальцем у виска крутят и отворачиваются. Положил книгу им на стол, ушёл. Ну не бред ли?

Семён тоже слушал молча, и его невозмутимость действовала на нервы.

— И вот я сижу и думаю, — продолжал Антон, разгорячась всё больше, — что это такое? У меня хорошее, умное хобби. Я любитель фантастики, я читатель. А чувствую себя при этом чёрт знает кем. То ли курьером в преступной организации, то ли диссидентом, распространяющим крамолу. Хобби моё не интеллигентое, как будто, а подрывное! Вместо того чтобы спокойно сидеть вечером с книжкой, я должен вечерами выслеживать, договариваться, выменивать, участвовать во всякой конспирации. Поэтому времени на чтение уже и не остаётся. Парадокс!

Он замолчал, ожидая реакции. Семён не спеша отложил ложку, поднялся, подошёл к машине, достал ещё две бутылки пива, ловко открыл их зажигалкой, протянул одну Антону, сам уселся на соседний ящик.

— Антон, — сказал он неторпливо, — ты же понимаешь, что всё это не просто так. Ты не первый, кто жалуется, и не последний.

— Я не жалуюсь, я констатирую факт, — буркнул Антон.

— Констатируешь ты факт, ну да, — Семён согласно кивнул. — А давай я тебе другой факт законстатирую. Ты знаешь, почему у нас такая мания секретности? Не только в нашей конторе, а вообще, везде? Ты думаешь, начальство считает, что их заборчики и пропуска кого-то остановят?

Антон пожал плечами. Он об этом как-то не задумывался. Пока он размышлял, Семён как следует приложился к своей бутылке. Пиво из бутылок было получше разливного из термоса, но нагрелось еще больше. Жара!...

— Хорошо, — сказал он, наконец снизойдя до объяснений прописных истин младшему товарищу, — ты вот вообще когда-нибудь думал, почему у нас оно так устроено? Не только с книжками, а вот это вот всё? Общество победившего коммунизма, где ты, добропорядочный гражданин, живёшь, и которое так страшно и незаслуженно ругаешь?

— В каком смысле?

— В прямом. Почему достать хорошую фантастику сложнее, чем, скажем, раздобыть высокотехнологичный инструмент для лаборатории? Ты сейчас сидишь на ящике от вычислительного блока суперкомпьютера, Антон. У капиталистов такого нет и быть не может! Зато с фантастикой, да, вопрос в Америке решили, там у них на любой вкус фантастика. Или вот ещё тебе задачка: почему любая мало-мальски любопытная информация о доступном к приобретению дефиците передаётся из рук в руки, шёпотом, с оглядкой? Думаешь, это случайность, недосмотр начальства? Наверху все у нас дураки? Можем побольше про это подумать: почему ты знаешь всё о состоянии любого из марсианских колонистов, но не знаешь, что за завод сейчас строят рядом с твоим домом?

Антон ещё пожал плечами. Действительно, почему?

— Это система, — Семён поднял палец. — Понимаешь, наше общество работает таким образом, что каждый гражданин, сам того не замечая, проходит школу выживания в условиях, мягко говоря, не самых простых. Дефицит, очереди, недоступность разных благ — это, если вдуматься, проявления одного любопытного метода.

— Метода? — Антон недоверчиво посмотрел на коллегу. — Метода, прошу прощения, чего?

— Метода народного воспитания, — Семён усмехнулся. — Когда ты ищешь книжки, то что ты делаешь? Учишься шевелить ластами: договариваться, учишься определять, кому можно доверять, а кому нет, приобретаешь опыт сохранения тайны. Ты думаешь, ерунда, бытовуха? Но такая бытовуха — оперативная работа в чистом виде. И каждый советский человек, сам того не подозревая, эту работу осваивает. С детства, накрепко, но как бы резвяся и играя.

Антон хотел возразить, но Семён остановил его жестом.

— Погоди, не перебивай. Ты посмотри вокруг. Мы действительно живем в самой свободной стране, причём живётся нам безопасно. Мамы отпускают своих детей гулять дотемна. В магазинах нет охраны с дубинками, как у капиталистов. Двери в квартирах закрываются на такие замки, что любой школьник откроет булавкой. Да что там - иногда вообще не закрываются. Почему? Что если что-то случится, общество подстрахует. Это ощущение — оно дорогого стоит. Его не купишь, его можно только воспитать. И в нашей стране получилось воспитать уже не одно поколение очень порядочных, ответственых людей.

— Ну, это смотря какое общество подстрахует, — пробормотал Антон.

— Вот именно, — Семён, наоборот, оживился. — Наше, советское коммунистическое общество всегда придёт на помощь. Но ведь от такой жизни люди становятся слабыми, Антон. Приходите, капиталисты, берите нас голыми руками! Так что народ надо держать в тонусе! Но как это сделать? Нужды нет, преступности нет. Коммунизм! Может, обязать всех учиться быть изобратетальными и предприимчивыми? На каких таких курсах? Так что воспитываем население мы очень элегантно, через бытовые неудобства.

Семён отставил пустаю бутылку в сторону, посмотрел на костёр, потом перевёл взгляд на Антона. В глазах его заплясали отблески пламени, и лицо приняло торжественное выражение.

— Ты вот на книжки жалуешься, Антон. А давай я тебе другой пример приведу. Гипотетический. Чисто умозрительный, для развития мысли. Из твоей разлюбезной научной фантастики. А что? Я знаешь, столько всего видел, да твой Адамс против меня — так! Представь себе, что у каждого гражданина есть своя маленькая радиостанция. Ну, не в прямом смысле, конечно, а так... средство связи, скажем, личный передатчик. И все эти передатчики работают на одной частоте, все с их помощью общаются, обмениваются книжками или, если хочешь, музыкой. Играют твои Битлз в Ливерпуле, а ты хлоп, слушаешь их в Славгороде. И вдруг — бац! — начинаются проблемы. То сигнал глушат, то качество связи падает, то вообще доступ к частотам перекрывают. Вроде бы и можно пользоваться, но с перебоями, с танцами с бубном.

Антон пока что не понимал, куда клонит коллега, но картинка казалась понятной — время от времени ему встречались сумасшедшие, пытающиеся поймать на свой приёмник Голос Америки, но вместо обожаемых диссидентов им приходилось слушать завывания пилы. Блокировать и мешать, возводить заборчики его родная советская власть умела на совесть.

— И что дальше?

— Дальше будет то, — Семён поднял палец, — что через полгода такой жизни вся страна станет поголовно технически грамотной. Ты представляешь, что начнётся? Люди научатся разбираться в частотах, в протоколах передачи данных, в способах обхода блокировок. Кто-то выдумает делать антенны из консервных банок, кто-то свяжется с космическими спутниками, кто-то вообще откроет, как передавать информацию через электрические сети или, скажем, через звуковые сигналы в телефонных линиях. Это же колоссальный скачок компетенций!

— Но если за эту грамотность станут наказывать? — спросил Антон.

— А вот тут самое интересное, — Семён, судя по всему, ждал такого вопроса и радовался, что его собеседник угодил в подготовленную ловушку. — Если наказывать жёстко, то, конечно, будут бояться, и ничего не получится. А если наказывать, но не очень, если оставить лазейки, если создать ситуацию, когда формально нельзя, а по факту — можно, только не попадайся, — то техническая грамотность становится из преступления игрой. Всенародной инженерной забавой, как футбол, домино или авиамоделирование! Видел, какие модели у нас кружок юных техников делает? То-то же!

Он засмеялся, довольно потирая руки.

— Ты представляешь себе масштабы? Все радиолюбители, которые раньше сидели по углам и паяли свои приёмники, станут героями. Их будут звать в гости, угощать чаем, просить настроить оборудование. Появится целая субкультура таких обходчиков, со своими легендами, со своим фольклором. Будут, как ты сейчас с Адамсом, передавать из рук в руки схемы, делиться секретными частотами, придумывать шифры и пароли. И каждый гражданин, от школьника до пенсионера, будет в этой игре участвовать. Добровольно, с азартом, с огоньком. Заборчик, он мешает, значит, можно перепрыгнуть. Раз можно — запрыгают!

Антон покачал головой.

— Ну, это ты загнул. Как может быть переносной радиопередатчик у каждого?

— Я же говорю — гипотетически, — отмахнулся Семён. — Фантастику обсуждаем, забыл? Ты лучше вдумайся в логику этой фантастики. Система, которая создаёт препятствия, но не перекрывает кислород полностью, — она воспитывает из населения настоящих творцов, инженеров! Люди перестают быть пассивными получателями благ и знаний. Они начинают их добывать, фильтровать, проверять, передавать дальше, становятся участниками процесса. Ну что, охотился бы ты две недели за Адамсом, если бы его можно было пойти и по заявке получить? Может, получил бы. А может, пива бы получил, вот я бы от ещё одной бутылочки сейчас не отказался.

Он вздохнул, подбросил ветку в костёр, посмотрел, как взметнулись искры.

— И заметь, никаких лекций, никакой пропаганды, даже курсов повышения квалификации с палочной системой нет. Просто бытовая необходимость, вызванная мелкими бытовыми же неудобствами. Хочешь общаться с друзьями — разберись, как обойти блокировку. Хочешь читать интересные книжки — найди, где их берут, и договорись с теми, кто умеет их добывать. Хочешь слушать музыку — научись записывать пластинки, возиться с проигрывателями. И всё это само собой у тебя в жизни организуется.

— Но если кто-то не хочет организовываться? Ему, допустим, и без всего этого жить хорошо?

— А таким и не надо, — Семён пожал плечами. — Они будут сидеть, слушать Пионерскую Зорьку свою и радоваться, что всё стабильно и надёжно. Кто им помешает? Но для тех, кто хочет большего, кто готов шевелиться, — открывается целый мир. И в этом мире они приобретают навыки, которые потом, в случае чего, могут пригодиться совсем для других задач. Понимаешь, о чём я?

Антон помолчал, переваривая сказанное.

— Ты хочешь сказать, что все эти сложности — с книжками, с радио, с чем угодно — они не случайны? Что это такой способ, я даже не знаю. Какой то большой подготовки?

— Я ничего не хочу сказать, — Семён хитро прищурился. — Я просто рассуждаю вслух. О том, как устроена жизнь. О том, что любые препятствия, если они остаются преодолимы с известным усилием, — делают людей сильнее, изобретательнее, хитрее, заставляют их мозги работать. И страна, где такие препятствия есть, получает население, которое умеет решать нетривиальные задачи, не теряется в нештатных ситуациях, способно выжить и адаптироваться к чему угодно. К чему угодно, Антон.

Он поднял пустую бутылку, посмотрел сквозь стекло на огонь.

— Так что ты на книжки не жалуйся. Вот когда у каждого будет своя радиостанция, тогда и посмотрим, кто чего стоит. А пока — пей пиво и радуйся, что у тебя есть возможность поохотиться за Адамсом. Это, знаешь ли, тоже своего рода хобби, и не подрывное, а даже общественно-полезное. Ты сейчас жалуешься, а представь, что завтра — ну, мало ли, война, или обострение международной обстановки, они же от нас отстали технологически, а гадости делать не прекратят! — завтра тебя забросили куда-нибудь, скажем, в Англию. С заданием. Ты, конечно, как партийный, не откажешься. Но будешь ли ты готов? Будешь ли ты уметь скрываться от слежки, работать с агентурой, соблюдать конспирацию? Будешь. Потому что ты уже сейчас это все с успехом проделываешь, только чтобы последний томик братьев Стругацких почитать.

Антон хотел сказать, что это всё звучит очень странно, но передумал. В словах Семёна была какая-то своя, абсурдная логика.

— Английский только подтянуть надо, — задумчиво ответил он. — И за кокни вполне могу сойти.

— Английский подтянешь, — отмахнулся Семён. — Дело наживное. Ты вот лучше скажи, как друзья называют такого кокни, который на прошлой неделе из лаборатории шесть неучтённых литров медицинского спирта вынес, имея при себе только резинового утёнка, напёрсток и партбилет? А?

Антон поперхнулся пивом.

— Откуда ты...

— Я всё знаю, — Семён подмигнул. — И про спирт знаю, и про утёнка. И про то, что ты потом с этим спиртом делал. Так что изобретательность у тебя на уровне, ты в ней, можно сказать, ас, а конспирацию я бы на твоем месте еще подтянул немного. А то распушил хвост перед лаборантками!

— Ладно, проехали, — Антон смутился, но любопытство взяло верх. — Слушай, может тогда ты знаешь и где Адамса они взяли? Ребята из эвристики?

Семён погрозил коллеге пальцем, закурил, и только потом ответил:

— А Адамса они взяли у нашего самого главного любителя фантастики нашего города, у товарища майора Оглоушенко. Это он с нами, грешными, разработку по художественно-литературной части ведёт.

— Чего? — Антон вытаращил глаза. — У какого такого майора?

— У обычного, майора госпезопасности. Да как же, ты с ним знаком. Мы у него обходной лист в третий вторник месяца подписываем.

Ну вот! Теперь и майор Оглоушенко, которого он всегда представлял туповатым служакой, гоняющимся за несуществующими нарушителями режима, оказывался ценителем фантастики и, судя по всему, ключевой фигурой в нелегальном книгообмене.

— Погоди-погоди, — сказал Антон, — ты хочешь сказать, что этот майор, нужный только бумажки с отделов собирать, да вахтёров кошмарить — он что, сам фантастику любит?

— А ты думал, почему он вообще в органы пошёл? По призванию? По идейным соображениям? Нет, Антон, тут всё сложнее. Он, понимаешь ли, с детства фантастику любил. Ещё в школе зачитывался. Беляева, Уэллса, Ефремова — всё, что достать мог, перечитал. А потом, когда вырос, понял: вот кто у нас имеет доступ к запрещённым изданиям? Кто первым видит всё, что в страну ввозят, а также то, что изымают? Правильно, органы. Вот он и пошёл работать туда, где книжки.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — Семён кивнул. — Он же не просто так до майора дослужился. Оглоушенко за эти годы такую коллекцию собрал, что любой профессор филологии обзавидуется. И знает он в фантастике толк, между прочим, не хуже нас с тобой. Помнишь, прошлый год, когда изымали самиздат Лавкрафта? Его какой-то умник как «Ремесло Любви» перевёл, ну понятно, порнографическое содержание, советским людям такую гадость в руки брать зазорно. Так ошиблись! Ну фамилия такая у человека, подумаешь. И кто, думаешь, спас книги от уничтожения? Товарищ майор Оглоушенко, забрал конфискованые копии себе в личный архив. А теперь этот Лавкрафт ходит по рукам, но только среди тех, кому майор доверяет.

— И много таких, кому он доверяет?

— Ну, круг, конечно, ограниченный, — Семён пожал плечами. — Но твои ребята из эвристики в этот круг явно входят. Потому что они, во-первых, специалисты, а во-вторых, умеют держать язык за зубами. Майор болтовни не прощает. Если кто-то растреплет, откуда книжка, — всё, доступ закрыт навсегда. И сам можешь попасть на карандаш, и другим жизнь испортишь. Вот они тебе и не ответили. А на телефон почему кивают, этого я тебе сам сказать не могу.

Семён сделал страшное лицо и кивнул на молчащий транзисторный радиоприёмник.

— Ничего себе. А я-то думал, он просто службист.

— Службист, конечно, — согласился Семён. — Службу знает туго. Но книжки для него — это святое. Ты знаешь, он даже отчётность так построил, чтобы только действительно опасная конфискованная литература проходила по разряду «подлежит уничтожению». А всё, что можно сохранить, он сохраняет. У него там, в недрах, целое книгохранилище. С каталогом, с картотекой, с системой выдачи. Серьёзное дело.

— И начальство не знает?

— Почему не знает? Знает, конечно, — Семён усмехнулся. — Но у майора, понимаешь, есть одно неоспоримое преимущество: он лучший в своём деле. Он такие схемы раскручивает, такие редкие переводы выявляет, что ему многое прощается. И потом, у начальства тоже есть свои слабости. Кто-то марки собирает, кто-то рыбалку любит, а кто-то, может, тоже фантастику читает, только не признаётся. Так что майор Оглоушенко — фигура, должен тебе сказать, в Новосибирской области легендарная. И книжки у него, между прочим, в отличном состоянии. Бережёт он всю вашу копирку, как зеницу ока. Потому что книга у нас в стране — народное богатство. Пусть эту книгу даже американец с неприличной фамилией написал!

Антон задумался над новой идеей.

— Слушай, а как бы мне, ну, тоже попасть к нему в доверие?

Семён обречённо вздохнул.

— А ты думаешь, я тебе просто так всё это рассказываю? Ты, Антон, парень толковый. И фантастику любишь по-настоящему, это тоже важно. За тобой уже давно приглядывают. Так что, может быть, когда-нибудь, если повезёт, мы тебя с Оглоушенко по-другому познакомим. Но сначала — научись от топтунов уходить так, чтобы они тебя не теряли, но и не ловили. А то товарищ майор жалуется на вас, молодых. Говорит, за вами скоро со спутника следить надо будет, такие шустрые стали. Ему же тоже новую книжку почитать хочется. А вы убегаете, как зайцы, и непонятно, что там вы вообще напереводили. Нехорошо. Думаю, забудешь как-нибудь в своём столе на работе Модерн Толкина этого вашего книжечку, у товарища майора повод тобой заинтересоваться появится. Понимаешь?

Антон кивнул. Теперь многое становилось на свои места. Весь чудовищно сложный механизм с конспирацией, паролями и нелегальным книгообменом держался на человеке, который очень любил фантастику и некогда сделал правильный жизненный выбор — и теперь, согласно методам их передового государства, твёрдой рукой воспитывал в попавших в оборот любителях фантастики настойчивость, изобретательность, прививал им азы оперативной работы, знание языков и иностраных культур.

— Слушай, Семён, — сказал он наконец. — А ты откуда всё это знаешь?

Колега посмотрел на него, имитировав печать бесконечной усталости на челе.

— Антон, я же тебя учил. Я опытный сотрудник. Если я не буду знать таких вещей, кто тогда будет? Ты, что ли? Ты вон только и делаешь, что на жизнь жалуешься.

— Я не жалуюсь, я...

— Ладно-ладно, — Семён примирительно поднял руки. — Давай, за мир во всём мире и за то, чтобы жизнь удалась. Вот я нам уже разлил, пока ты тут о высоких материях думаешь.

Они чокнулись, выпили. Уха в котелке уже вовсю бурлила, и запах стоял такой, что у Антона свело скулы.

— Слушай, Семён, — спросил он, когда первая тарелка была уже почти опустошена. — А разве Адамс — это фантастика? Ну, в смысле, «Автостопом по галактике» — это же скорее юмор, пародия...

Семён скрючил постное лицо.

— Антон, — сказал он наставительно. — Я тебе свидетельствую: сидеть на природе вечерком, с костерком, с ушицей свежей, да с пивом холодным — вот это, да, фантастика. А всё остальное — просто книжки. Хорошие, плохие, но книжки. Настоящая фантастика — она вот здесь, понимаешь?

И он широким жестом обвёл темнеющий берег, неподвижную воду, первые звёзды, загорающиеся в вышине, и угасающий костёр, в углях которого ещё тлело тепло.

Друзья ещё немного посидели молча. Уха в котелке, наконец, настоялась, и Семён разлил её по мискам — густую, янтарную, с плавающими кружочками моркови и укропом. Антон взял свою порцию, подул, отхлебнул горячий бульон. Было вкусно и до того хорошо, что мысли о книжках, майоре и прочих сложностях жизни в обществе победившего коммунизма ушли куда-то на задний план.

Семён ел сосредоточенно, изредка крякая от удовольствия и смачно облизывая ложку. Угли костерка тихо потрескивали, звёзды над головой разгорались всё ярче, где-то далеко завыла собака. Обычная, деревенская, совсем не страшная и вообще не фантастическая.

Антон уже почти задремал, когда краем глаза заметил какое-то движение. На том берегу, у самой воды, мелькнула тень. Он напрягся, всмотрелся, машинально отмечая про себя: силуэт незнакомый, поза настороженная, наблюдает. Потом тень качнулась и оказалась кривой берёзой, на которую он не обратил внимания раньше, а теперь вот она так попалась ему на глаза.

Антон усмехнулся про себя, и подумал, что Семён всё-таки прав. Все эти навыки стихийного шпионажа применяются уже сами собой. Даже когда просто сидишь у костра и наслаждаешься тёплым вечером, где-то в подкорке продолжается эта бесконечная проверка: не следят ли, не наблюдают ли, не пора ли скрываться.

Он посмотрел на Семёна. Тот, кажется, ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил. Сидел, задумчиво глядя в огонь, и помешивал угли палкой.

— Хорошо, — сказал Антон.

— Ага, — ответил Семён. — Жизнь удалась.

После такого содержательного разговора они снова замолчали. Костерок совсем потух, уха закончилась, и во всём мире не было ни одной причины куда-либо спешить.