Заботкин в трамвае.

…Ехать Ивану Ивановичу Заботкину пришлось на грязном скрипучем трамвае, останавливавшемся почти на каждом перекрестке. Из дома вышел, ноги ныли, как у больного. Хотел нанять такси, а шоффер возьми да брякни:

-Полтина, дядя!

-Что ты сорвался, отец? - испугался Заботкин.

-Чего - ж сорвался - версты три, чай, будет. Едем, что - ли?

Обиженный, возмущенный до глубины души дороговизной, Заботкин отказался от таксомотора и поплелся на трамвайную остановку. Когда, наконец, он подошел к остановочному павильону, устроенному вплотную к грязно - серой лавчонке, торгующей кислым студнем, чесночной колбасой, баранками, напитками, козьим сыром, огурцами и мятыми яйцами вкрутую, то угрюмо остановился: там играл балалаечный оркестр, толпился беспорядочно народ.

-Свят, свят, свят, - испуганно зашептал Заботкин, - уж не с ума ли схожу, или сон это?

Он свирепо начал щипать себя за нос, за уши. Балалаечники из павильона уставились на него и... гулко захохотали...

Перед тем, как сесть в вагон, Заботкин силился сделать «одухотворенное выражение». И зря. Тотчас пристала к нему намазанная барышня, вынырнувшая неизвестно откуда.

-Эй, котик! Пойдем, расшалимся!

-Иди ты к черту, прости господи! - ответил Заботкин.

На остановке его долго толкали и тискали. Сплошное неудобство и беспокойство. Еле пролез в вагон. И, прицелившись, занял место. Фу! прости господи! Ну и публика! Напомаженная барышня, что пристала на остановке, влезла в вагон вслед за ним и очень пристально смотрела на Ивана Ивановича. Ему показалось: с иронией. Сразу потекло из носа. Но чистый платок он забыл дома; в кармане лежал грязный, хуже портянки. А барышня упорно не спускала с него глаз. Неловко, будто поправляя пальто, он махнул носом об рукав...

В трамвае висела непередаваемая смесь борща, харчо, обильно выкуренной махорки, овчины и земляничного мыла, и еще черт знает чего, - Заботкину было трудно дышать здесь. Был уже вечер, в трамвайные, задернутые вечерней сыростью окна плыли огни магазинов, нависали туманностями, пропадали в тьму. Голые, унылые деревья, как всегда к ночи, казались выше, улица - уже. Трамвай позванивал, скрежетал на поворотах; на остановках входили пюди, равнодушно садясь напротив или рядом. Напротив Заботкина дремала старуха, клоня остренький, скорбный нос долу, - похожая на выжидающую, изверившуюся под старость птицу. Юноша с беспокойным носом подвинулся к девушке, шептал обиженно: - «я вас в кино не за тем пригласил...идемте со мной, а на других глаза пялите»... Девушка, рябая, будто горох на ней молотили, испуганно глядела на соседей. Вагоновожатый надоедливо - раздражающе трезвонил при каждой остановке или задержке. Кондуктор, молодая румяная девка, ничего не объявляла. Заботкин не выдержал, назидательно заметил:

-Оповещать нужно всегда! Должны оповещать для каждого, чтобы пассажир знал, куда ему нужно ехать, где выходить, черт возьми, прости господи!

Кондукторша недоуменно посмотрела на свирепого пассажира.

-Сами должны это знать, а мы этого не обязаны. По инструкции даже…

-Это возмутительно! Это безобразие! Жаловаться буду! - распаляясь, закричал на это Заботкин, чье настроение было испорчено совсем. - Вот, дармоеды, прости господи! Скоты! - и добавил, решительно и просто, - Высечь тебя надо.

-Высечь?! - кондукторша не знала, что ей делать, как отвечать, растерялась.

-Высечь. - подделываясь под деловой будничный тон, как - будто в этом не было ничего необычайного, неожиданно добродушно - улыбчиво сказал Заботкин.

-Правильно! Точно! - пассажиры вагона в едином порыве немедленно и дружно подхватили предложение Заботкина, посыпался со всех сторон радостный гогот, заговорили все вокруг. - Ну, да...Точно!...Совсем изветрились нынче…И верно, горло драть, - это мы можем, а поучить девчонку за дело - это нам нельзя! Секи ее, дед!...Оно, конешно, я и сам бы мог кондукторшу посечь, - велика ли штука - у девчонки задницу потрогать?...Ведь здесь толку нет!...Да на них никакого девствия не оказывают, безобразие сплошное!...Ну, а ежели ты, дед, возьмешься, - ты здесь набольшой, тебя во - о как в трымвале уважают, то толк будет!...И ей лестно - солидный, взрослый мужик надерет!...Точно, здесь другой будет табачок…Это, можно сказать, ты ей не токмо задницу, - это ей, поганышу, душу прощипет!... Небось привыкла, чешет похабным словом, самогонную хлещет, и по ночам шляется, а работать как следует не хочет!...Это - ж, ей - богу, нет возможностев!...Тю, «старый хрыч» всыпет?...

Пассажиры все более распалялись, а Заботкин, которому было неприятно и докучно, еще подлил масла в огонь:

-Небось не секли еще?

-Березовой бы каши ей, да чтоб дух из нее вон! - зарычала старуха, сидевшая напротив Ивана Ивановича и погрозила кондукторше бурым сморщенным кулачком.

-Черт - те, что, уже давно бы автоматы поставили заместо этих синеоких! - выкрикнул Заботкин. - Автоматы, знаете ли, которые могут подражать некоторым человеческим движениям, начали делаться довольно давно. Француз один, Жак де Вокансон, сделал утку и человека, которые питались, как люди, а затем из продуктов питания вырабатывали в «организме» соответствующие отбросы.

-Ага! - подхватил кто - то из пассажиров, шибко грамотный и начитанный. - В Швейцарии соорудили бабу, которая играла на рояле восемнадцать пьес, вздыхала в тяжелых местах пьес, перебирала клавиатуру пальцами и следила глазами за нотами!

-...Ах, ты, черти!...

-...Еще сделали флейтиста, который держал флейту, игравшую определенные мелодии, делал губами движения, соответствовавшие каждой мелодии, и правильно перебирал руками клапаны инструмента...

-...А еще автомат шахматного игрока, построенный Вольфгангом Кемпеленом...

-...Да, да, об этом и я слышал! Он был знаменит тем, что выигрывал почти все партии, с какими бы партнерами не играл. И лишь только после тридцати с лишним лет существования этого мыслящего автомата, публика догадалась, что у него всегда одни и те же основные приемы, и тогда более хитрые игроки стали обставлять этого искусственного человека...

-...Дык это все знают, это всем известно, все говорили, что в автомате запрятан карлик, который играл в шахматы…

-…Что?! Карлик?! Ах, и ловко!...

…У Петровского переулка Иван Иванович Заботкин аккуратно и незаметно вылез из хохочущего трамвая и пошел по крохотной улице, которая выходила на Страстной бульвар против «Европейского Паласа». Он машинально поймал себя на мысли, что отсюда, из глубины, был хорошо виден подъезд гостиницы. Тем, кто хотел бы наблюдать за «Европейским Паласом» не обязательно было устраиваться на Большой Дмитровке или Страстном бульваре, где прогуливались медлительные городовые и маячили по углам агенты сыскной полиции. Как это раньше не приходило в голову?

Заботкин усмехнулся про себя - несмотря на пенсион, бывший чиновник Департамента Государственной Охраны*, помощник заведующего Третьим отделением, занимавшийся политическим сыском и контрразведкой, все еще негласно консультирующий Гохран, по - прежнему ощущал себя в деле, которому посвятил без малого тридцать лет жизни…Под стук трамвайных колес, проносящихся по Большой Дмитровке и Страстному составов, мысли старика легко уносились в прошлое. Лет пятнадцать назад Заботкин частенько посещал коктейль - бар в «Европейском Паласе». Он бывал там по делам службы. В ресторане и коктейль - баре, первом в Москве, надрывался румынско - цыганский оркестр, женщины - кокаинистки стреляли во все стороны огромными глазами, предлагая себя и тьму других восторгов разгоряченным кавалерам, веселились иностранцы, прикормленные журналисты, политические деятели, чиновники, а то и просто шпионы. Их обнаружением, а среди праздничной нарядной толпы дело сие было непростым, занимался Заботкин…Эх, все ушло в невозвратную даль…

====================

Департамента Государственной Охраны * - Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.