Забрали

Конец лета 1943-го. Таганрог. Жаркий, пыльный. Пока ещё оккупированный. Двухэтажное, некогда уютное на вид наследие царизма, нависало по обеим сторонам улицы ржавыми козырьками, прикрывающими заколоченные двери. На окнах ЖАКТов – особняков, превращенных во время НЭПа в коммуналки - редко где можно было встретить уцелевшее стекло. Жильцы с тревогой выглядывали из-за расчертивших их оконца крест-накрест клейких лент, которые держали уцелевшие осколки «на честном слове». Те время от времени содрогались от гулких ударов канонады, что с каждым часом подходила всё ближе к городу, словно тяжёлая поступь невидимого исполина.

И всё же Таганрогу повезло. Его не бомбили так, как Азов, Ростов и другие соседние города – не было необходимости. Он и близко не походил судьбой на печально известный Сталинград. Всякий раз при угрозе окружения, что советский гарнизон, что немецкий, опасаясь угодить в ловушку, оставлял его, не имея ни желания, ни сил держаться за каждую пядь и за каждый угол дома в бессмысленной обороне. Лишь благодаря этому в нём сохранилось то богатое многообразие зданий, в которых даже во время войны можно было разглядеть и наследие Чехова, и великолепие дворца Алфераки, и даже последнее пристанище императора Александра I.

Десятилетняя Мая торопливо шагала за братом Женей по грязным серым плитам, устланным вдоль дороги. Еле поспевая за старшим, она перепрыгивала покрытые уставшей от жары травой швы и даже в такой обстановке умудрялась найти себе развлечение – считала их вслух.

Мая хмурила почти лишённые растительности брови – точно как у её отца – всякий раз, когда сбивалась со счёта и в это время, вкупе с опрятным тёмно-синим платьицем, была похожа на маленькую тучку, всецело оправдывая свою фамилию: Хмара.

О Жене же, по одним только наспех зашитым штанам и залатанной рубахе, можно было легко заключить: пройдоха. Он всегда умел найти повод для радости и никогда не позволял себе унывать, ведь два года назад остался в семье «за главного». Парень появился на свет на пять лет раньше сестрицы и многое успел повидать, а так же много чего уже понимал и был почти взрослым молодым человеком. Ещё год-два, и он, подобно некоторым его старшим знакомым, прибавит себе годков и уйдёт на фронт. Если, конечно, отец оставит ему фрицев. Ведь это старший Хмара - Пётр Никанорович - громыхает там, вдали, на подступах к их городу. Идёт освобождать Таганрог.

Сегодня торопились все. Вот, по широкой улице имени Шевченко, ведущей из порта, пронесся чёрный автомобиль опель «Капитан», разгоняя писклявым сигналом клаксона разномастных солдат в серой и бежевой форме. Когда же машина с гауптманом - немецким офицером - и его помощником за рулём скрылась в облачке едкого дыма и пыли, вслед ей послышалась немецкая и румынская брань.

Мая немецкого языка не знала, но годы, проведённые в оккупации, и встречи с патрулями научили её быстро выхватывать из речи и хорошо понимать такие слова, как «шайсе», «ферфлюхт» и «швайн». Сейчас она впервые слышала подобное из уст немцев в адрес их командира, пусть и трусливо брошенное вслед и затерявшееся в шуме суетящегося роя, в который вдруг превратился её город.

Захватчики были на взводе. «Миус-фронт» хрустел как закостенелый хребет, вот-вот готовый с треском сломаться. Они спешно покидали Таганрог, понимая, что оставшись в его «мешке» обрекут себя на верную погибель.

Сыны Рейха, пересилив гордость и уподобившись презираемым ими ордынцам, хватали всё, что не было приколочено, и скидывали в кузова грузовиков картины, самовары, патефоны, кресла и любую мелкую утварь, с которой можно было хоть что-то выручить в уходящем всё дальше на запад тылу. Туда же, хватаясь за борта, пытались запрыгнуть и изменники Родины, заявившие при «новой власти» о своих правах на отнятое большевиками имущество, и теперь оказавшиеся ненужными новым хозяевам. Но не только бездушные трофеи увозили захватчики с собой. Парни и девушки, пригодные к труду, насильно отправлялись в сердце нацизма, ковать молодыми руками «оружие победы» германцев.

Женя выглянул из проулка на широкую улицу из-за изрешечённого автоматной очередью краснокирпичного угла, а парой секунд позже перебежал на другую сторону дороги, вжимая голову в плечи. Вроде чисто. Фашистам хватало своих забот в неуемных мародёрских спорах о делёжке награбленного, иначе они бы, конечно, обратили внимание на пятнадцатилетнего парня, готового к трудовой повинности, которого смело можно было записать в «остарбайтеры».

Брат уже, было, решил звать и Маю, но вдруг оттуда же, откуда недавно выскочил опель, вывернул крытый грузовик. Девочка, слушаясь немой команды, застыла в проулке, а машина, к её ужасу, протяжно заскрипела тормозами прямо рядом с Женей, заслонив того кабиной. Двигатель рычал как дикий зверь с отметиной креста на «морде», готовый забрать всякого в своё ненасытное нутро.

Мая ахнула и прикрыла рот рукой:

«Заметили! Неужели вот так? Не может быть…». Брезент откинулся и лёг на крышу. Она не видела, кто был внутри, но услышала голос: «Комм, кинд, комм!»

Душа Маи ушла в пятки. Отец её, ярый коммунист, как-то, ещё перед войной, сильно побил дочь за то, что она ходила в церковь, и вышиб, как ему казалось, все молитвы из её памяти, но сейчас она снова обратилась к Нему.

«Господи», - прошептала девочка, и слёзы побежали по бледным щекам. «Хоть бы ещё разок увидеть его. Женя… ну где же ты, родной…», - мокрые глаза хотели сделать невозможное, заглянуть за грузовик. И вдруг, словно Он услышал её немногословную, но отчаянную мольбу. Брат выглянул из-за брезента лишь на миг, перед тем как залезть в фургон, и успел беззвучно сказать только одно слово, которое сестра безошибочно считала по губам.

«Беги!».

Брезент опустился, а она бросилась наутёк, скорее рассказать всё маме. Мая уже не считала швы под ногами, ей казалось, что она сейчас их и вовсе не касалась. Переулок Береговой. Арка двухэтажного дома, деревянная лестница, где она совсем недавно играла с братом. Мама. Трясёт заплаканную, хватающую воздух девочку за плечи, спрашивая куда делся Женя, а через минуту оседает по стене, услышав между всхлипов страшное: «Забрали».

Мама не плачет. За три тёмных года пережив и сырой подвал, и подхваченный там же, убивающий её туберкулёз, она, казалось, выплакала всё, и лишь безмолвно качает головой, закрыв глаза. Её дочь плачет за двоих. Как же так… Когда отец, герой Сталинграда победно идёт освобождать в составе армии свой город, его сын в неволе, вероятно, навсегда. Не уберегла вечно попадающего в передряги сорванца. Не сохранила. Не спасла…

Прошло около получаса, прежде чем со скрипучего пролёта, ведущего на второй этаж их ЖАКТа, донеслись тяжёлые, но торопливые шаги. Неужели и сюда заявились? Через несколько секунд на пороге показался, кто бы мог подумать? Женя! Живой и здоровый, в руках он держал что-то крупное и круглое, сокрытое под старой тряпицей.

Оглядев красное зарёванное лицо сестрицы и, взглянув в строгие, но любящие глаза матери, он виновато криво улыбнулся и примирительно пробормотал: «Ну, вы чего?». Присел на пол и снял покров с прижимаемого им, словно ребёнка, дара. Большая сырная голова и краюха хлеба.

Женя почесал затылок и посмотрел на мать, застывшую с немым вопросом на лице. «Ну что мне, отказаться нужно было?» - нервно развёл парень руками. «Дали столько, сколько в руки поместилось и уехали!» - объяснил он.

Вечером всей семьёй ели сыр. Сперва по маленькому кусочку. «Бойтесь даров, врагом принесённых!». Вдруг отравлено? Так у них в последние годы было заведено. И еду разом есть, и в одной кровати спать, чтобы если снаряд какой или авиабомба в дом угодит – погибли все разом, не плодя сирот.

Наутро Мая, за время оккупации видевшая и пугающие угрозы, и почувствовавшая на себе тяжесть нацистского сапога и зубы немецкой овчарки, поняла, что даже среди абсолютного зла могут найтись добрые люди. Сыр и хлеб оказались съедобны. А ещё через несколько дней и её отец, дважды контуженный в боях за Сталинград офицер, живым вернулся домой. Будучи комиссованным по состоянию здоровья, он остался на родной земле. Война для него окончилась там же, где и началась. Семья воссоединилась, но, к сожалению, лишь на время.