Заброшенный завод

Моя жизнь пахнет ржавчиной и машинным маслом. Уже лет пять я, Никита и Димка таскаем металл с заброшек, чтобы свести концы с концами. Это не то, о чем мечтаешь в детстве, но когда завод, где работали наши отцы, закрылся, а городок начал медленно умирать, выбирать не пришлось. Я, Александр, тот, кто обычно тянет арматуру из-под завалов, пока Димка договаривается с перекупщиками, а Никита считает, сколько мы заработаем. Мы не бандиты, не воры — просто парни, которые пытаются не сдохнуть в этой дыре.

Димка — старший из нас, ему под тридцать. Он всегда был заводилой, еще со школы, когда мы втроем воровали яблоки из соседского сада. У него широкая улыбка и шрам над бровью — память о пьяной драке, когда он заступился за младшего брата. Брата того уже нет — два года назад он ушел в армию, а вернулся в цинке. Димка не говорит об этом, но я вижу, как он иногда замирает, глядя в пустоту, будто ждет, что брат вот-вот зайдет в комнату. Металл для него — не просто деньги, это способ держать голову занятой, чтобы не думать.

Никита другой. Худой, с вечно усталыми глазами, он будто родился с калькулятором в голове. Он мог бы стать инженером, если бы не бросил техникум после первого курса — мать заболела, и кто-то должен был платить за лекарства. Теперь он считает каждый рубль, каждый килограмм меди или стали, которые мы сдаем. Иногда я ловлю его взгляд, когда он смотрит на вывески институтов в городе, и знаю, что он жалеет. Но он никогда не жалуется. Только шутит, что когда-нибудь мы найдем «золотую жилу» и он купит себе нормальную жизнь.

Я? Я просто Санька. Тот, кто тянет, тащит, грузит. В школе я был хорош в математике, но после того, как отец спился, а мать уехала на заработки и пропала, я понял, что цифры мне не помогут. Живу в однокомнатке, где обои отваливаются от сырости, и каждый вечер думаю, что надо бы что-то изменить. Но утром снова беру лом и еду с пацанами на очередную заброшку. Это не жизнь, а выживание. Но они — Димка и Никита — единственные, кто не дал мне совсем опуститься.

В тот день мы сидели в нашей «Буренке» — старом ГАЗ-53, который Димка купил за копейки и сам починил. Машина скрипела, как старая телега, но для нас она была домом на колесах. Димка, как обычно, сидел за рулем, напевая что-то из старых кассет, которые он находил на свалках. Никита листал телефон, проверяя цены на металл, а я смотрел в окно, где осенний лес горел красным и желтым.

— Сань, ты чего опять в тоске? — Димка покосился на меня, не отрываясь от дороги. — Думаешь, как разбогатеть?

— Думаю, как не сдохнуть в очередной дыре, куда ты нас тащишь, — буркнул я, но без злобы. Димка всегда умел вытащить нас на такие авантюры. На этот раз он нашел заброшенный завод где-то в глуши, в десяти часах езды от города. Говорил, там тонны металла, которые никто не трогает.

— Да ладно тебе, — он хлопнул по рулю. — Этот завод — наш билет. Я слышал, там целые цеха с оборудованием. Снимем пару тонн, и можно будет месяц не работать.

Никита оторвался от телефона и фыркнул.

— Ага, и крыша на голову рухнет, как в прошлый раз. Или крысы нас сожрут, — он кивнул на меня, вспоминая, как я однажды застрял в подвале и орал от страха.

— Идите вы, — я показал средний палец, и мы все заржали. Это было наше. Эти подколы, эти дурацкие шутки — они держали нас вместе, даже когда все остальное рушилось.

Дорога виляла через лес, и чем дальше мы ехали, тем глуше становилось вокруг. Деревья смыкались над головой, их голые ветви сплетались, будто загоняя нас в туннель из костей. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ползли по земле, как пальцы, цепляющиеся за грузовик. Я почувствовал, как в груди шевельнулось что-то неуютное — холодный, липкий ком, который сжал легкие. Просто нервы, сказал я себе. Мы и раньше бывали в местах, от которых мурашки по коже. Но это место… оно было другим. Лес вокруг не просто молчал — он затаился. Ни птиц, ни ветра, только низкий гул мотора нашей «Буренки» и скрип веток, цепляющихся за борта. Я заметил, как Никита сжал телефон в руке, а Димка, обычно болтающий без умолку, теперь только крепче держал руль, будто боялся, что дорога вот-вот исчезнет под колесами.

— Дим, ты уверен, что мы не заблудились? — я попытался пошутить, но голос вышел хриплым. — А то будем как в том фильме, где чуваков в лесу жрали.

— Ха, Сань, не ссы, — Димка усмехнулся, но его глаза бегали по сторонам. Он похлопал по карману куртки, где лежал старый «Макаров», который он прихватил «на всякий случай». — Если что, я с пушкой. Никто нас не сожрет.

— Пушка? — Никита вскинул бровь, оторвавшись от телефона. — Ты серьезно? От кого ты собрался отстреливаться? От призраков?

— От бродячих собак, — буркнул Димка, но я заметил, как его пальцы нервно теребят руль. — Или от тех дебилов, которые на заброшках тусуются. Мало ли.

Я хмыкнул, пытаясь прогнать нарастающую тревогу. Пистолет Димки не внушал доверия — ржавый, как половина нашего металлолома, он, скорее всего, развалится, если выстрелить. Но мысль о том, что он с нами, почему-то успокаивала. Или я просто хотел себя в этом убедить.

Когда мы наконец выехали к заводу, «Буренка» затормозила у разваленного забора. Серые корпуса торчали из земли, как обглоданные кости гигантского зверя. Ворота висели на одной петле, ржавые и покосившиеся, будто их пытались выломать с мясом. Вокруг валялись куски арматуры, разбитые бочки, какие-то странные металлические цилиндры, покрытые коркой грязи и ржавчины. Пахло сыростью, железом и чем-то еще — еле уловимым, но мерзким, как гниющий мусор. Завод раскинулся на огромной территории: десятки корпусов, соединенных бетонными дорожками, заросшими бурьяном. Вдалеке виднелась высокая труба, накренившаяся, будто готовая рухнуть. Над всем этим висела тишина — такая, что казалось, будто воздух стал тяжелее.

— Приехали, пацаны, — Димка заглушил мотор и хлопнул в ладоши, но его голос звучал натянуто. — Добро пожаловать в нашу золотую жилу!

Никита скептически хмыкнул, закидывая рюкзак на плечо.

— Если это опять фигня, Дим, я тебя лично заставлю тащить металл в одиночку, — сказал он, но в его голосе была не злость, а усталость, смешанная с тревогой.

— Да ладно, Никит, не ной, — я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Может, тут и правда джекпот. Представь: сдадим металл, купим пива, а ты наконец-то свалишь из своей конуры.

— Мечтай, Сань, — Никита фыркнул, но его глаза бегали по корпусам, будто он ждал, что из теней кто-то выскочит.

Я вылез из кабины, поправил фонарик на поясе и огляделся. Завод выглядел так, будто его бросили в один день. Разбитые окна зияли черными провалами, словно пустые глазницы. На стенах висели старые плакаты, выцветшие и порванные: «Слава труду!», «Пятилетку — в четыре года!». Я невольно хмыкнул, но смех застрял в горле. Славы тут не было. Только ржавчина, пыль и эта проклятая тишина, от которой волосы на затылке вставали дыбом. Вдалеке, за главным корпусом, виднелись ангары — низкие, с покосившимися крышами, будто придавленные невидимым грузом. Один из них был обнесен колючей проволокой, что выглядело странно — кто будет огораживать заброшку?

— Дим, ты говорил, тут никто не тусуется, — я кивнул на проволоку. — А это что за херня?

Димка пожал плечами, но я заметил, как он сунул руку в карман, где лежал пистолет.

— Мало ли, местные алкаши огородили, — сказал он, но его голос дрогнул. — Пошли, глянем, что внутри.

Мы вошли в главное здание через разбитую дверь, которая скрипнула так, будто ее не открывали годами. Внутри было темно, воздух пропитан запахом плесени, ржавчины и чего-то еще — сладковатого, тошнотворного. Луч фонарика выхватывал куски облупившейся краски на стенах, разбитые стекла, ржавые трубы, змеившиеся вдоль потолка. Пол был усыпан мусором: осколки кирпичей, обрывки бумаг, какие-то странные металлические детали, похожие на части механизмов. На одной из стен висел старый план эвакуации, пожелтевший и покрытый пятнами сырости. Я заметил, что некоторые коридоры на плане были закрашены черным, будто кто-то хотел их скрыть.

— Ну что, пацаны, чувствуете себя Индианой Джонсом? — я снова попытался пошутить, но голос звучал глухо, будто стены поглощали звук.

— Ага, только без хлыста и шляпы, — Димка хохотнул, но его смех оборвался, когда где-то в глубине здания что-то звякнуло. Мы замерли. Звук был тихим, но отчетливым — как будто кто-то уронил металлическую трубу.

— Это что? — Никита сжал фонарик так, что побелели костяшки пальцев.

— Ветер, — буркнул Димка, но его рука уже лежала на рукояти пистолета. — Или крысы. Пошли дальше.

Мы двинулись по коридору, и каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось к нам искаженным, будто кто-то повторял наши движения в темноте. Стены были покрыты трещинами, из которых торчали куски арматуры, острые, как клыки. Темные пятна с неровными краями, похожие на засохшую кровь, расползались по бетону. Я твердил себе, что это ржавчина, что это просто ржавчина, но ком в груди стал тяжелее, будто кто-то положил мне на ребра свинцовую плиту. Тревога росла, как плесень, цепляясь за каждую мысль.

Я пытался думать о металле, о деньгах, о пиве, которое мы купим, но взгляд то и дело цеплялся за тени в углах. Они шевелились. Или мне казалось? Я моргнул, пытаясь прогнать наваждение, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Что за хрень с этим местом? — подумал я. Мы же не первый раз на заброшке. Почему так паршиво?

— Сань, ты чего такой бледный? — Никита толкнул меня локтем, но его лицо было не лучше моего — глаза блестели, как у загнанного зверя. — Призраков увидел?

— Да ну, — я заставил себя усмехнуться, хотя губы дрожали. — Просто думаю, как бы ты не обосрался, когда крыса тебе на ногу прыгнет.

— Очень смешно, — Никита показал мне средний палец, но его улыбка была натянутой, как струна. Он оглянулся, и я заметил, как его рука сжала фонарик так, что костяшки побелели.

Димка шел впереди, водя фонариком по сторонам. Его другая рука лежала в кармане, где был «Макаров». Я знал, что он тоже чувствует это — ощущение, будто за нами наблюдают. Не просто следят, а… изучают. Тишина давила на уши, и наши шаги звучали слишком громко, как выстрелы в пустоте. Где-то вдалеке снова звякнуло — тихо, но ближе, чем раньше. Я замер, чувствуя, как пот стекает по спине. Это просто здание оседает, да? — подумал я, но в голове крутилось другое: Кто-то здесь. Кто-то живой.

— Дим, ты слышал? — я старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул.

— Да ничего там нет, — буркнул он, но его пальцы нервно теребили рукоять пистолета. — Просто старое здание. Все скрипит, все падает.

Никита вдруг остановился и схватил Димку за плечо.

— Ага, а это что? — он направил фонарик на пол. Там, среди пыли и мусора, лежала пустая консервная банка — не ржавая, свежая, с блестящей этикеткой. Рядом валялась мятая пачка сигарет и пластиковая бутылка с остатками воды. Кто-то был здесь. Недавно. Мое горло сжалось, будто кто-то стянул его петлей.

— Бомжи, наверное, — Димка пожал плечами, но его голос был неуверенным. — Ну, жили тут, и что?

— Жили? — Никита наклонился к банке, будто она могла укусить. — Дим, ты реально думаешь, что бомжи сюда по лесу таскаются? Без дорог, без ничего?

— Да ладно, Никит, не нагнетай, — я попытался разрядить обстановку, но внутри все сжималось. Если тут кто-то жил, где они сейчас? Я оглянулся, ожидая увидеть тень в конце коридора, но там была только тьма.

Никита вдруг ухмыльнулся — криво, зло — и ткнул Димку в бок.

— Эй, Дим, а если это не бомжи? — он понизил голос, будто рассказывал страшилку. — Если тут какой-нибудь псих сидит? С топором. Ждет, пока мы зайдем поглубже.

— Бери выше, — Димка попытался отшутиться, но его глаза бегали по сторонам. — С топором — это банально. Вот с бензопилой — другое дело.

— Дурак, — Никита хохотнул, но смех вышел нервным, и он тут же замолчал, будто боялся, что его услышат. Я заметил, как Димка сжал пистолет в кармане, и понял, что Никита его реально напугал. Черт, да мы все на взводе, — подумал я. Надо валить. Но деньги… Нам нужны эти деньги.

Коридор закончился широкой лестницей, ведущей в цех. Мы спустились, и луч фонарика выхватил из тьмы огромный зал, полный ржавого оборудования. Это были старые советские станки — массивные, с облупившейся зеленой краской, покрытые коркой ржавчины, будто их не трогали десятилетиями. Токарные, фрезерные, какие-то прессы — всё, что осталось от эпохи, когда этот завод гудел, как улей. Я заметил таблички на некоторых станках: «Сделано в СССР», с выцветшими буквами и номерами.

— Ваа, а это ссровские еще, — я попытался пошутить, чтобы прогнать ком в груди. — Трофейные немецкие, что ли?

— Ага, прям с Берлина притащили, — Никита хмыкнул, но его голос дрожал. — Сань, не трынди, лучше смотри, что тут можно сдать.

Но я не мог отвести взгляд от цеха. Станки стояли в рядах, как надгробия, и между ними валялись следы чьей-то жизни: рваный матрас в углу, заваленный грязными тряпками, куча окурков, аккуратно сложенная, как ритуал, и несколько пустых консервных банок, блестящих, будто их открыли вчера. Кто-то жил здесь, — подумал я, и эта мысль была как удар в живот. Жил. И, может, всё еще здесь. Запах плесени смешивался с чем-то сладковато-гниющим, от чего горло сжималось. На одной из стен я заметил надпись, выцарапанную чем-то острым: «ОНИ ЗДЕСЬ». Мое сердце пропустило удар. Это шутка? Или предупреждение?

— Пацаны, вы это видите? — я указал на матрас. Мой голос звучал глухо, будто стены поглощали звук. — Это не заброшка. Тут кто-то тусуется.

— Да ну, Сань, не начинай, — Димка попытался говорить бодро, но его фонарик дрожал, выхватывая куски станков. — Бомжи, я же сказал. Или сталкеры какие-нибудь.

— Сталкеры с консервными банками? — Никита прищурился, водя фонариком по стенам. — Сань, это не смешно. Пахнет тут… как в морге.

— Не трынди, — Димка шагнул вперед, но я заметил, как он сжал пистолет. — Пошли дальше. Металл сам себя не соберет.

Мы начали осматривать цех. Вдоль стен стояли кучи металлических листов, труб, обрезков арматуры — всё покрытое ржавчиной, но всё еще годное для сдачи. Я заметил, что на некоторых станках были следы свежей смазки, будто их недавно трогали. Для чего? — подумал я, и в голове закрутились мысли о том, что этот завод не такой уж заброшенный. Тени в углах цеха казались живыми, они дрожали, когда луч фонарика проходил мимо. Я пытался прогнать страх, но он цеплялся за меня, как сырость за одежду.

— Смотрите, вот это потянет на пару тонн, — Димка указал на кучу металла в углу. Его голос звучал бодро, но я видел, как он оглядывается, будто ждет, что кто-то выскочит из тени.

Мы начали грузить металл, перетаскивая листы к выходу. Каждый раз, когда я поднимал кусок железа, я чувствовал, как что-то смотрит мне в спину. Я пытался шутить, чтобы прогнать страх.

— Никит, если найдем танк, ты за руль сядешь? — я подмигнул, но голос был натянутым.

— Ага, а Димка будет из пушки палить, — Никита хохотнул, но тут же замолчал, когда где-то в глубине цеха снова звякнуло. На этот раз громче.

— Черт, — Димка вытащил пистолет, направив его в темноту. — Это уже не крысы.

Мы замерли. Тишина стала такой густой, что я слышал, как кровь стучит в висках. Мы не одни, — подумал я, и эта мысль была как удар под дых. Я хотел сказать, чтобы мы валили, но заметил, что Димка смотрит на дальнюю стену цеха. Там была еще одна дверь — не дверь даже, а массивные ворота, как в ангар. Они были заперты, но вокруг них валялись разбитые стекла, будто кто-то пытался выбить окна рядом. Ворота были покрыты ржавчиной, но замок — новый, блестящий, как и тот, что мы видели раньше.

— Это что за хрень? — Никита подошел ближе, принюхался и скривился. — Пахнет, словно собака сдохла. Или хуже.

— Может, там склад, — Димка убрал пистолет, но его рука дрожала. — Если там оборудование, оно может быть рабочим. Представляете, сколько за него дадут?

— Ты серьезно? — Никита уставился на него. — Дим, тут воняет смертью, а ты про оборудование?

— Давайте вскроем, — Димка шагнул к воротам, игнорируя Никиту. — Если там что-то ценное, мы в шоколаде.

Я хотел возразить, но что-то в его голосе — смесь жадности и страха — заставило меня промолчать. Мы уже зашли слишком далеко, — подумал я. И мы подошли к воротам, не зная, что ждет нас за ними.

Мы подошли к воротам. Они были тяжелыми, ржавчина покрывала края, но замок выглядел новым. Я потянул ручку, и она поддалась с противным скрипом. За воротами был темный коридор, ведущий куда-то вниз. Запах стал сильнее — теперь он бил в нос, заставляя горло сжиматься.

— Это что, подвал? — прошептал Никита.

— Похоже, — ответил я, включая фонарик. Луч света выхватил бетонные стены, покрытые пятнами сырости. И еще что-то — темные потеки, похожие на ржавчину. Или на кровь.

— Пацаны, может, ну его? — голос Никиты дрожал. — Я серьезно, мне это не нравится.

— Да ладно, — Димка шагнул вперед, но я заметил, как он сжал кулаки. — Ща глянем и назад.

Я шел за ним, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.

Коридор был узким, стены будто сжимались вокруг нас. Запах становился невыносимым, и я начал дышать через рот, чтобы не блевануть. Сладковато-гнилая вонь лезла в горло, как липкая патока, и каждый вдох был как глоток яда. Мы спустились по лестнице, бетонные ступени скрипели под ногами, будто стонали от нашего веса. Фонарик дрожал в моей руке, луч света метался по стенам, выхватывая пятна сырости и длинные темные потеки, похожие на кровь. Это ржавчина, просто ржавчина, — твердил я себе, но сердце колотилось так, будто хотело пробить ребра. Что за место? Почему мне кажется, что мы не должны здесь быть? В голове крутились образы из дурацких ужастиков, но реальность была хуже — она была осязаемой, липкой, вонючей.

— Это что за херня? — вырвалось у Димки, когда фонарик осветил дверь внизу лестницы. Массивная, с решеткой, как в тюрьме, она выглядела так, будто скрывала что-то, что не должно было выйти наружу. Решетка была покрыта ржавчиной, но замок — новый, блестящий, как будто его поставили вчера.

Я не ответил. Горло сжалось, и я почувствовал, как пот стекает по спине, холодный, как лед. Моя рука сама потянулась к решетке, пальцы дрожали, когда я толкнул дверь. Она открылась с низким, протяжным скрипом, который резанул по нервам, как нож по кости. Звук эхом отлетел от стен, и мне показалось, что где-то в темноте кто-то ответил — тихим, едва слышным шорохом. Мы не одни, — мелькнула мысль, и я сжал фонарик так, что он чуть не треснул. Мы вошли в помещение, и луч света выхватил из тьмы мясницкий цех.

Запах ударил, как кулак. Это была не просто вонь гниения — она была густой, сладковато-металлической, с примесью чего-то кислого, как будто кто-то смешал кровь, жир и разлагающуюся плоть. Я зажал нос рукавом, но это не помогло — вонь проникала в легкие, в кожу, в саму кровь. Пол был скользким, покрытым черной коркой, которая хрустела под ботинками, как сухие листья. Я направил фонарик вниз и замер. Это была не грязь — запекшаяся кровь, местами блестящая, будто еще не высохла, с вкраплениями чего-то белесого, похожего на хрящи или обрывки кожи. Это место не заброшенное, — подумал я, и сердце заколотилось так, что я услышал его стук в ушах. Кто-то был здесь. Может, прямо сейчас здесь. Я оглянулся, ожидая увидеть тень в углу, но видел только тьму, густую, как смола.

Помещение было огромным, с низким потолком, который, казалось, давил на нас, как крышка гроба. Вдоль стен тянулись металлические столы, покрытые ржавчиной и пятнами крови — не просто пятнами, а целыми лужами, которые высохли в липкую корку. На одном из столов лежали мясницкие ножи: длинные, с широкими лезвиями, некоторые с зазубринами, будто их использовали, чтобы рубить кости. Один нож был воткнут в стол так глубоко, что рукоять треснула, а вокруг лезвия запеклась кровь, смешанная с чем-то жирным. Рядом валялись куски мяса — не просто обрезки, а что-то неправильное, с сероватой кожей и странными волокнами, которые блестели в свете фонарика, как будто шевелились. Я моргнул, надеясь, что это игра света, но волокна действительно подрагивали, как живые. Это не мясо животных, — подумал я, и желудок сжался так, что я едва сдержал рвотный позыв.

На полу под столами валялись ошметки жира, хрящей и чего-то еще, смешанные с пылью и ржавчиной. В углу стояла ржавая тележка, заваленная пустыми консервными банками — такими же, как мы видели раньше, но теперь они были покрыты бурыми потеками, будто их мыли в крови. На одном из столов лежала рваная тряпка, пропитанная чем-то темным, с четкими следами пальцев, как будто кто-то сжимал ее окровавленными руками.

Стены были покрыты трещинами, из которых сочилась сырость, но в некоторых местах я заметил надписи — не краской, а чем-то темным, будто выцарапанным: «НЕ УХОДИ» и «ОНИ ЗНАЮТ». Мое дыхание сбилось, и я почувствовал, как ноги становятся ватными. Кто это написал? И для кого?

— Черт… — прошептал Никита, его голос дрожал, как лист на ветру. Он направил фонарик на стену, где висели пустые крюки, покрытые толстой коркой засохшей крови. Они были вбиты в бетон так глубоко, будто их вгоняли с яростью. — Это… это мясницкий цех.

Я попытался прогнать страх, который сжимал горло, и выдавил хриплый смешок, хотя внутри всё кричало, чтобы я бежал.

— Ха, пацаны, да тут тушенку делают, — сказал я, стараясь звучать беззаботно, но голос предательски дрожал. — Ту самую, что на прилавках развозят. Вон, банки уже готовы. Если это шутка, то она не смешная, — подумал я, но продолжал улыбаться, чтобы не дать страху взять верх. Это просто цех. Просто мясо. Ничего страшного. Но я знал, что вру себе. Это место было неправильным, оно дышало, оно смотрело на нас.

Димка хмыкнул, но его глаза метались по сторонам, а рука уже сжимала рукоять «Макарова» в кармане.

— Ага, контрафакт, — подхватил он, но его голос был натянутым, как проволока. — Подпольный цех, небось, миллионы гребут. Только кто в такой дыре тушенку делает? — я видел, как он думает это, потому что его лицо было белым, как мел, а пальцы дрожали.

Никита покачал головой, его глаза блестели от ужаса, фонарик в его руке трясся, отбрасывая неровные тени.

— Не может так пахнуть, — тихо сказал он, его голос был почти шепотом. — Я работал на скотобойне. Там воняет кровью, дерьмом, но… не так. Это… это что-то другое. Это не животные.

Его слова повисли в воздухе, как яд. Он прав, — подумал я, и холод пробежал по спине, будто кто-то провел по ней ледяным пальцем. Это не просто мясо. Это что-то хуже. Запах был живым, он пульсировал, как сердце, заполняя всё вокруг. Я направил фонарик на дальний угол, где стоял еще один стол — старый, деревянный, с глубокими бороздами, будто кто-то годами рубил на нем что-то тяжелое. Поверхность была покрыта черной коркой, в которой застряли кусочки чего-то белесого, похожего на жир или кожу, но слишком… неправильного. Рядом валялась пара грязных перчаток, пропитанных чем-то темным, и я заметил, что одна из них была разорвана, как будто ее сняли с силой. На полу тянулся след — длинный, неровный, как будто что-то волокли, и он вел к стене, где была вмятина, будто кто-то ударил чем-то тяжелым.

— Пацаны, это не нормально, — Никита отступил назад, споткнувшись о банку, которая с металлическим звоном покатилась по полу. Звук эхом отлетел от стен, и мне показалось, что где-то в темноте кто-то шевельнулся. — Тут… тут кто-то был. Недавно. И, может, всё еще здесь.

Димка вытащил «Макаров» из кармана и направил его в темноту, его рука дрожала так, что я боялся, что он выстрелит случайно.

— Если тут кто-то есть, пусть выходит! — крикнул он, но голос его сорвался, став хриплым, почти звериным. — Я не шучу! Кто бы ты ни был, я тебя пристрелю!

Он боится, — подумал я, глядя на его белое лицо, на пот, стекающий по вискам. Мы все боимся. Мой разум кричал, что это место — не просто цех, не просто заброшка. Это было что-то живое, что-то, что знало о нас. Я пытался шутить, чтобы не сойти с ума.

— Дим, может, это просто шеф-повар? — я выдавил улыбку, но она вышла кривой. — Секретный рецепт тушенки, с душой и… с чем-то еще. С чем-то, от чего воняет смертью.

— С душой, ага, — Никита фыркнул, но его глаза были полны ужаса, и он отступал к выходу, будто боялся повернуться спиной к цеху. — Сань, это не смешно. Надо валить. Это место хочет нас сожрать.

— Согласен, — я кивнул, чувствуя, как ноги подкашиваются, как будто пол подо мной шевелился. — «Буренка» уже загружена. Металла хватит. Похер на это место, надо уезжать. Если мы останемся, мы не выберемся.

Димка опустил пистолет, но его пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Его лицо было мокрым от пота, глаза бегали по углам, будто он ждал, что что-то выскочит из тьмы.

— Да, — пробормотал он, его голос был едва слышен. — Хватит. Валим. Я не хочу знать, что тут делают.

Мы повернулись к выходу, но Димка вдруг замер и кивнул на дальнюю стену. Я проследил за его взглядом и увидел дверь — обычную, металлическую, покрытую ржавчиной, но приоткрытую на пару сантиметров. Сквозь щель пробивался слабый, холодный свет — не электрический, а какой-то синеватый, как от гнилушек в лесу. На полу перед дверью тянулся след — длинный, липкий, с кусочками чего-то, что я не хотел рассматривать, и запах оттуда был сильнее, омерзительнее, как будто там гнило что-то, что не должно было существовать.

— Надо глянуть, — сказал Димка, его голос дрожал, но он шагнул к двери, сжимая пистолет. — Если там что-то ценное…

— Дим, ты сдурел? — Никита схватил его за рукав, его глаза были полны паники. — Валим отсюда! Это место… оно не просто цех! Там что-то есть, и оно нас не отпустит!

— Сань, скажи ему! — Никита повернулся ко мне, его голос сорвался. — «Буренка» загружена, нам хватит! Надо уезжать, пока мы целы!

— Дим, Никит прав, — я шагнул к нему, стараясь не смотреть на дверь, но мои глаза всё равно цеплялись за тот свет. Что там? — подумал я, и страх сжал горло, как петля. — Мы уходим. Сейчас. Если мы откроем эту дверь, мы не выберемся.

Но Димка уже подошел к двери, его рука потянулась к ручке, а пистолет дрожал в другой руке. Свет из щели падал на его лицо, делая его похожим на призрака. Синеватый, холодный отблеск подчеркивал его бледность, и я видел, как его глаза расширяются от страха. Он тоже чувствует это, — подумал я, и мои ноги будто приросли к полу. Это место хочет нас убить. Никита дергал его за рукав, шепча что-то, но Димка не слушал. Его пальцы сжали ржавую ручку, и он толкнул дверь.

— Дим, не надо! — крикнул я, но голос утонул в низком скрипе петель, который резанул по нервам, как лезвие. Холодный воздух хлынул из-за двери, обжигая кожу, как зимний ветер. Запах, который до этого душил нас гнилью, исчез — его сменил резкий, стерильный запах мороза, смешанный с чем-то металлическим. Димка шагнул внутрь, и мы с Никитой, несмотря на страх, последовали за ним, потому что оставить его одного было еще страшнее.

Мы вошли в помещение, и мой фонарик задрожал, выхватывая из тьмы морозильный цех. Холод был таким, что дыхание вырывалось облаками пара, а пальцы мгновенно онемели. Пол был покрыт тонким слоем инея, который хрустел под ботинками, как битое стекло. Потолок был низким, увешанным ржавыми трубами, с которых свисали сосульки, блестящие в свете фонарика. Но не это заставило мое сердце остановиться. В центре зала, подвешенные на крюках, вбитых в потолок, висели тела. Десятки тел — без голов, без рук, выпотрошенные, как свиньи на бойне. Их кожа была серой, почти синей, покрытой инеем, как коровьи туши в холодильнике мясокомбината. Они не воняли — холод сохранял их свежими, будто их только что разделали. Кровь не капала, но на полу под ними были замороженные лужи, блестящие, как черное стекло. Это люди, — подумал я, и мой разум отказывался принимать это. Это не животные. Это люди.

— Боже… — прошептал Никита, его голос сорвался, и он отступил назад, споткнувшись о ржавую трубу. Его фонарик упал, луч света метнулся по потолку, выхватывая еще больше тел, висящих в ряд, как мясо в магазине. — Это… это что за хрень?!

Я пытался что-то сказать, но горло сжалось, как будто кто-то стянул его петлей. Мы в аду, — подумал я, и мои руки тряслись так, что фонарик едва не выскользнул. Я хотел пошутить, чтобы прогнать ужас, но слова застряли. Вместо этого я выдавил хриплый смешок, больше похожий на всхлип.

— Ха… пацаны, да тут тушенку делают, — пробормотал я, но голос дрожал, и я сам не верил своим словам. — Ту самую, что на прилавках развозят. Кто это сделал? И зачем?

Димка стоял, как вкопанный, его пистолет дрожал в руке, направленный в темноту. Его лицо было белым, глаза широко раскрыты, и я видел, как его губы шевелятся, но звука не было. Вдруг он издал дикий, гортанный крик, который эхом отлетел от стен, как вой загнанного зверя.

— Черт, черт, черт! — заорал он, отступая назад, и его голос сорвался на визг. — Это пиздец! Это не тушенка, это… это люди, блять!

— Ага, контрафакт, — выдавил я, пытаясь держаться за шутку, как за спасательный круг, но мой голос был чужим. — Подпольный цех, миллионы гребут. Но кто? Кто это делает? Мой разум кричал, что это не просто цех, не просто заброшка — это место было могилой, и мы в ней.

Никита схватился за голову, его фонарик валялся на полу, освещая замороженную лужу крови.

— Не может так быть! — почти крикнул он, его голос дрожал от паники. — Я работал на скотобойне! Там воняет, там грязь, но… это… это не мясо! Это… это не должно быть! — Он отступил еще дальше, его глаза были полны ужаса, как будто он видел конец света.

Димка вдруг развернулся, направив пистолет в дальний угол зала. Его рука тряслась так, что я боялся, что он выстрелит в нас.

— Бежим! — заорал он, его голос был хриплым, полным животного страха. — Бежим, там стоит двухметровый мужик!

Я повернул голову, и мой фонарик осветил фигуру в глубине цеха. Она стояла в тени, огромная, выше двух метров, с широкими плечами, которые едва помещались в проеме между трубами. В его руке блестел тесак — не просто нож, а огромный, как мачете, с зазубренным лезвием, покрытым темными пятнами. Лица я не видел, но его глаза — или то, что должно было быть глазами — горели в темноте, как два уголька. Он шагнул вперед, и пол задрожал под его весом. Тесак качнулся в его руке, и я услышал звук — низкий, рычащий, как будто он дышал через маску.

— Беги! — заорал я, хватая Никиту за куртку. Мои ноги двигались сами, сердце билось в горле, и я чувствовал, как холод сковывает тело. Мы не выберемся, — мелькнула мысль, но я бежал, спотыкаясь о замороженный пол, слыша, как за нами раздаются тяжелые шаги. Димка мчался впереди, его пистолет болтался в руке, а Никита задыхался, пытаясь не отставать. Мы вылетели из морозильного цеха в коридор, и я слышал, как шаги за нами становятся громче, ближе. Тесак скрежетнул о стену, и этот звук был как визг металла, рвущего плоть.

— Дверь! — крикнул Никита, указывая на выход, через который мы вошли. Мы бросились к нему, но я обернулся и увидел, как фигура уже в коридоре, ее силуэт заполняет весь проход. Тесак сверкнул в свете фонарика, и я понял — это конец. Мы не успеем.

Тьма морозильного цеха давила на нас, как крышка гроба. Холод вгрызался в кожу, дыхание вырывалось облаками пара, которые тут же растворялись в ледяном воздухе. Пол под ногами хрустел инеем, каждый шаг отдавался эхом, смешиваясь с тяжелым, ритмичным топотом за спиной. Их было трое — я слышал, как их шаги синхронизировались, будто они не бежали, а скользили, как тени. Мой фонарик метался, выхватывая из темноты ржавые трубы, покрытые сосульками, и те жуткие тела, висящие на крюках, их серо-синяя кожа блестела, как замороженное мясо. Я бежал, но каждый шаг был как в кошмаре — ноги вязли, будто пол пытался меня удержать.

— Бегите, блять, бегите! — заорал Димка, его голос срывался на хрип. Он мчался впереди, «Макаров» болтался в его руке, а фонарик в другой выхватывал куски коридора — бетонные стены, покрытые черными потеками, трещины, из которых сочилась сырость. Никита спотыкался позади, его дыхание было тяжелым, прерывистым, как у загнанного зверя. Я слышал, как он шепчет что-то, но слова тонули в скрежете металла за нами. Тесаки царапали стены, звук был как визг пилы, режущей кость, и от него волосы на затылке вставали дыбом.

Мы вылетели из морозильного цеха в узкий коридор, ведущий к главному залу. Холод сменился липкой духотой, запах гниения и ржавчины ударил в нос, как кулак. Я обернулся — три фигуры в длинных, рваных плащах, выше двух метров, двигались за нами. Их лица закрывали грубые металлические маски, с прорезями, из которых торчали клочья чего-то черного — то ли волос, то ли грязи. Тесаки в их руках были огромными, с зазубренными лезвиями, покрытыми бурыми пятнами, и они не бежали, а будто плыли, их движения были слишком плавными, нечеловеческими. Мой разум кричал: Это не люди. Это не люди. Мы не выберемся.

— Буреночки, идите к папочке! — прогремел голос из темноты, низкий, хриплый, с какой-то тошнотворной насмешкой. — Папочка вас не обидит! — Это был здоровяк в балахоне, тот, что стоял впереди. Его маска блестела в свете моего фонарика, а тесак в его руке качнулся, как маятник, готовый разрубить нас пополам. Мое сердце замерло, ноги подкосились, но я заставил себя бежать, чувствуя, как страх сжимает горло, как будто кто-то стянул его петлей.

— Дим, какого хрена?! — крикнул я, мой голос дрожал, как лист на ветру. — Они говорят, блять, они говорят! — Я не хотел думать, что это значит, не хотел представлять, кто или что скрывается под этими масками. Мы влетели в главный цех, спотыкаясь о куски арматуры и ржавые листы. Пол был скользким от запекшейся крови, фонарик Никиты упал, и луч света метался по стенам, выхватывая надписи: «ОНИ ЗДЕСЬ», «НЕ УХОДИ». Мой желудок сжался, я чувствовал, как рвота подкатывает к горлу, но адреналин гнал меня вперед.

Где-то снаружи раздался низкий гул мотора — машина, кто-то подъезжал. Надежда вспыхнула в груди, как искра, но тут же погасла, когда с первого этажа донесся шум — тяжелые шаги, голоса, приглушенные, но быстрые, как будто там была толпа. Я замер, мой взгляд метнулся к Димке.

— Там люди! — прошептал Никита, его глаза блестели от ужаса. — На первом этаже… кто-то еще!

— К лестнице! — рявкнул Димка, указывая на ржавую металлическую лестницу, ведущую на второй этаж. — Там окна, выпрыгнем! — Его голос был полон паники, но он все еще сжимал «Макаров», будто эта ржавая пушка могла нас спасти.

Мы бросились к лестнице, мои ботинки скользили по полу, сердце колотилось так, что я слышал его стук в ушах. Шаги за нами становились громче, тесаки скрежетали, и я слышал, как здоровяк в балахоне снова рычит:

— Буреночки, не убегайте! Папочка хочет поиграть! — Его голос был как удар молота, он резал нервы, как лезвие. Я не оборачивался, но чувствовал, как они приближаются, их тени мелькали в свете фонарика, вытянутые, уродливые, как будто само здание оживало, чтобы нас сожрать.

Мы взлетели на второй этаж, коридор был длинным, с разбитыми окнами, через которые лился холодный, серый свет дня. Луны не было — небо было затянуто тяжелыми тучами, которые, казалось, давили на завод, как крышка саркофага. Пыль висела в воздухе, как пепел, и каждый вдох был как глоток сырости и ржавчины. Я подбежал к окну, выглянул вниз — три метра, земля усыпана битым стеклом и ржавыми прутьями. Похер, — подумал я, — лучше сломать кости, чем остаться здесь.

— Прыгай, Сань! — Димка толкнул меня к окну, его лицо было белым, пот стекал по вискам. Никита был позади, его дыхание было хриплым, он спотыкался, но бежал, сжимая рюкзак, как спасательный круг. Я обернулся, чтобы крикнуть ему, но в этот момент здоровяк в балахоне появился в конце коридора. Его маска блестела, как полированная сталь, а тесак в его руке был покрыт свежими пятнами крови. Он шагнул вперед, и я услышал, как он хрипит:

— Буреночки, папочка вас найдет! — Его голос был как скрежет металла, и я почувствовал, как мои ноги становятся ватными.

— БЛЯТЬ, ПРЫГАЙТЕ! — заорал Никита, его голос сорвался на визг. Я прыгнул первым, матерясь от страха, ветер ударил в лицо, холодный и резкий. Приземление было жестким — я рухнул на колени, осколки стекла впились в ладони, но адреналин заглушил боль. Димка приземлился рядом, кряхтя и ругаясь, его пистолет звякнул о бетон, выпав из руки. Я обернулся, чтобы крикнуть Никите, но увидел, как здоровяк в балахоне хватает его за куртку. Никита заорал, его руки молотили воздух, но фигура подняла его, как игрушку. Тесак сверкнул, и я услышал влажный, хрустящий звук, от которого мой желудок сжался.

— НИКИТА! — крикнул я, но Димка схватил меня за шиворот и потащил к «Буренке», припаркованной у забора.

— БЕГИ, САНЬ, БЕГИ! — орал он, его голос был полон животного ужаса. Я видел, как из главного входа завода выбегают новые фигуры — человек шесть, в масках, похожих на свиные морды, грубо вырезанных, с дырками вместо глаз, которые горели красноватым светом, как угли. Они сжимали ножи, куски арматуры, один держал топор, покрытый ржавчиной и чем-то темным. Их движения были быстрыми, рваными, как у марионеток, которых дергают за нитки.

Мы добежали до «Буренки», мои ноги дрожали, но адреналин гнал меня вперед, как будто кто-то вколол мне чистый страх. Я прыгнул за руль, руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо замка зажигания. Димка ввалился на пассажирское сиденье, его лицо было мокрым от пота, глаза дикими, как у зверя, загнанного в ловушку.

— БЛЯТЬ, САША, ЗАВОДИ, ДАВАЙ, ЗАВОДИ! — заорал он, колотя кулаком по приборной панели. Он начал бормотать молитву, слова путались, но я слышал: — Господи, спаси и сохрани, не дай нам сдохнуть, не дай… — Его голос дрожал, как будто он уже видел нашу смерть.

Я повернул ключ, мотор закашлял, но не завелся. Мое сердце замерло. Нет, только не сейчас, — подумал я, и паника накрыла, как волна. В боковое окно ударили чем-то тяжелым — стекло треснуло, паутина трещин разошлась, как сеть. Я услышал низкий, рычащий смех, не человеческий, а будто из глубин ада, и увидел в зеркале фигуру в свиной маске, ее глаза горели, как фонари. Они были уже у машины, их тени окружали нас, как стая волков. Я повернул ключ снова, и мотор наконец взревел, как раненый зверь.

— ГАЗУ, САНЬ, ГАЗУ! — кричал Димка, вцепившись в сиденье. Его молитва превратилась в поток слов: — Господи, не дай им нас взять, не дай, блять, сдохнуть! — Я вдавил педаль газа, и «Буренка» рванула вперед, колеса завизжали, поднимая облако пыли и щебня. Что-то тяжелое ударилось о кузов — то ли тесак, то ли арматура, — металл загремел, как колокол, и я почувствовал, как страх сжимает горло, как будто кто-то душит меня ледяными пальцами.

Дорога виляла через лес, ветки хлестали по лобовому стеклу, как когти, пытающиеся нас схватить. Я не смотрел назад, но в зеркале заднего вида мелькали тени — фигуры в свиных масках бежали за нами, их движения были слишком быстрыми, слишком нечеловеческими. Мой разум был пуст, только одна мысль билась в голове: Не умри, не умри, не умри. Никита. Его лицо всплыло перед глазами — его усталые глаза, его кривая ухмылка, его крик, оборвавшийся в лапах того монстра. Мы бросили его. Эта мысль резала, как нож, но я не мог остановиться. Если мы вернемся, мы сдохнем.

— Они… они его… — выдавил Димка, его голос был хриплым, как будто его горло разорвали. Он все еще сжимал «Макаров», но я знал, что он не выстрелит. Против этих тварей пули бесполезны. — Сань, это не люди… это… демоны…

— Заткнись, Дим! — рявкнул я, но мой голос дрожал, как струна. Я не хотел думать, кто они. Не хотел думать, что это за место, что за тела на крюках, что за голос, называющий нас «буреночками». Я гнал, вцепившись в руль, кровь текла из ладоней, но я не чувствовал боли — только страх, липкий, холодный, как тот морозильный цех.

Лес вокруг смыкался, ветви стучали по крыше, как кости, тьма под деревьями казалась живой, шевелящейся, как будто там прятались еще десятки таких же тварей. «Буренка» вылетела на грунтовку, ведущую к трассе, металл в кузове гремел, как гроб, который мы везли с собой. Я видел огни города вдалеке, но они не приносили облегчения. Что-то подсказывало мне, что это не конец. Они знают, кто мы. Они найдут нас.

— Сань, — Димка повернулся ко мне, его лицо было мокрым от пота и слез. — Мы его бросили… Никиту… мы…

— Заткнись! — заорал я, мой голос сорвался на визг. — Мы не могли… мы бы тоже сдохли! Ты видел их? ВИДЕЛ? — Мой разум кричал, что мы сделали единственное, что могли, но вина разъедала меня, как кислота. Никита. Его крик, его глаза, его тело, подвешенное, как те туши в цеху. Я гнал дальше, не глядя на Димку, не глядя в зеркала. Трасса была уже близко, но страх не отпускал. Он сидел во мне, как ржавый гвоздь, вбитый в грудь, и каждый удар сердца отдавался болью. «Буренка» ревела, двигатель захлебывался, но я вдавливал педаль газа до упора, будто мог оторваться от того, что мы видели. Лес остался позади, деревья расступились, и асфальт трассы блеснул в свете фар, как черная река. Но даже здесь, под серым дневным небом, без луны, без звезд, я чувствовал, как тьма завода цепляется за нас, как будто ее когти впились в кузов.

— Сань, ты… ты видел их? — Димка говорил тихо, его голос дрожал, как будто слова рвались из горла с кровью. Он все еще сжимал «Макаров», но ствол смотрел в пол, бесполезный, как игрушка. Его лицо было мокрым — пот, слезы, я не знал, да и не хотел знать. — Они… они не люди, Сань. Это… это…

— Заткнись, Дим, — оборвал я, мой голос был хриплым, как будто я проглотил песок. Я не хотел слышать, не хотел думать. Никита. Его крик, его глаза, его тело, подвешенное в лапах того здоровяка в балахоне, вспыхивали передо мной, как кадры из кошмара. «Буреночки, идите к папочке», — эхом звучал тот голос, низкий, рычащий, и я чувствовал, как он лезет мне в голову, как плесень. Я гнал, не глядя на спидометр, не считая, сколько километров мы отмахали. «Буренка» тряслась, металл в кузове гремел, как кости в могиле, но я не сбавлял скорость. Похер на все. Лишь бы уехать. Лишь бы не видеть их масок, их тесаков, их глаз, горящих, как угли.

Мы мчались по трассе пять часов, не останавливаясь, не говоря ни слова. Димка молчал, уставившись в лобовое стекло, его пальцы теребили рукоять пистолета, как будто это могло его спасти. Я не чувствовал ни голода, ни усталости — только страх, липкий, холодный, как тот морозильный цех. Мои ладони, изрезанные стеклом, кровоточили, пачкая руль, но я не замечал боли. В голове крутилась одна мысль: Они знают, кто мы. Они найдут нас. Я видел их в каждом повороте, в каждом темном пятне на обочине, в каждом шорохе за окном. Трасса была пустой, только серое небо давило сверху, как крышка гроба, и асфальт стелился перед нами, бесконечный, как ловушка.

Вдруг впереди мелькнули синие вспышки — мигалки. Полицейский кордон, два УАЗика, шипы, растянутые поперек дороги, как змеи. Я ударил по тормозам, «Буренка» завизжала, шины задымились, но было поздно — передние колеса лопнули с резким хлопком, и машина дернулась, заскользив по асфальту. Мы остановились в метре от шипов, двигатель заглох, и тишина навалилась, как бетонная плита. Я сидел, вцепившись в руль, чувствуя, как кровь стучит в висках. Димка дышал тяжело, его глаза бегали, как у загнанного зверя.

— Сань… это… полиция? — прошептал он, его голос был едва слышен. — Или… они?

Я не ответил. Мой взгляд прилип к фигурам, выходящим из УАЗиков. Полицейские, в форме, с автоматами, но я не мог расслабиться. После того, что мы видели, я никому не верил. Они подошли, стуча ботинками по асфальту, их лица были суровыми, но человеческими — не маски, не свиные морды, не горящие глаза. Один, с сержантскими погонами, постучал в окно.

— Выходите, руки за голову, — рявкнул он, направив фонарик мне в лицо. Свет ослепил, и я почувствовал, как паника снова сжимает горло. А если это не полиция? А если это они? Но выбора не было. Я медленно открыл дверь, поднял руки, чувствуя, как кровь капает с ладоней. Димка сделал то же, его «Макаров» остался на сиденье — он знал, что лучше не дергаться.

— Что вы тут делаете? — спросил сержант, его взгляд пробежался по нашей машине, по груде металлолома в кузове. — Откуда металл?

Мы с Димкой переглянулись. Его лицо было белым, губы дрожали, но он заговорил первым, его голос срывался:

— Мы… мы с заброшки… там… там… — Он замолчал, и я увидел, как его глаза наполняются слезами. — Там люди… тела… на крюках… они нас гнали… с тесаками…

Я кивнул, чувствуя, как слова застревают в горле. Мой разум кричал: Не говори, они не поверят, это звучит как бред! Но я не мог молчать. Никита. Его крик. Его тело. Я начал говорить, сбивчиво, путано, вываливая все: про завод, про морозильный цех, про тела, про фигуры в масках, про здоровяка в балахоне, который звал нас «буреночками». Полицейские слушали, их лица становились все мрачнее. Один из них, молодой, с бледной кожей, отвернулся, будто его тошнило. Сержант записывал, но я видел, как его рука дрожала.

— Вы… вы серьезно? — спросил он, когда я замолчал. Его голос был неуверенным, как будто он сам боялся поверить. — Это… это не шутка?

— Нет, — выдавил я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Наш друг… Никита… они его забрали. Он… он не выбрался.

Они забрали нас в больницу. Мы сидели в машине скорой, завернутые в одеяла, как дети после кошмара. Мои руки были перебинтованы, но я все еще чувствовал холод того цеха, запах крови, скрежет тесаков. Димка смотрел в пол, его лицо было пустым, как будто из него вырвали душу. Мы не говорили. Не могли. Никита. Его лицо стояло перед глазами, его кривая ухмылка, его усталые глаза. Мы бросили его. Эта мысль резала, как нож, и я знал, что она будет резать нас до конца жизни.

В больнице нас засыпали вопросами — врачи, полицейские, потом какие-то люди в штатском, с суровыми лицами и холодными глазами. Мы повторяли нашу историю снова и снова, пока слова не стали пустыми, как эхо. Я видел, как они переглядывались, как будто решали, сумасшедшие мы или нет. Но я знал, что мы видели. Я знал, что это было реально.

Через несколько дней, лежа в больничной палате, я включил телевизор. По новостям передавали репортаж. Ведущий, с серьезным лицом, говорил о заброшенном заводе, который полиция обыскала после нашего рассказа. Они нашли следы крови, куски мяса, пустые консервные банки, но тел на крюках не было. Ни одного. Будто кто-то убрал их, как улики. Но на улице, за главным корпусом, они обнаружили забитый склад — десятки скелетов, сваленных в кучи, как мусор. Кости были старыми, но некоторые — совсем свежими, с остатками плоти. Рядом нашли мастерскую, полную ножей, пил, крюков, залитых кровью. Там же были станки, на которых, как сказал ведущий, «вытачивали что-то из человеческих останков». Что именно — никто не знал. Кто это делал — тоже. Полиция не нашла ни одной зацепки, ни одного следа тех, кто гнался за нами. Только кости. Только кровь.

— Подробности неизвестны, — закончил ведущий, его голос был ровным, но я видел страх в его глазах. — Расследование продолжается, но пока это место остается загадкой. Одно ясно: этот завод скрывает тайны, которые, возможно, никогда не будут разгаданы.

Я выключил телевизор. Димка лежал на соседней койке, глядя в потолок. Мы не говорили. Не могли. Никита был мертв. Завод был пуст. Но я знал, что они — те, в масках, в балахонах, с тесаками — все еще где-то там.