Забытая

Мама иногда пела ей странную песню. Не колыбельную, а что-то древнее, горькое, с словами, смысл которых Кайра не понимала. О звёздах, что гаснут без звука, и о замке изо льда, что обратился в пыль.

— Что это за песня, мама? — спрашивала маленькая Кайра, утыкаясь носом в ее теплую грудь.

— Старая-старая сказка, родная, — женщина гладила ее белые, не по-детски светлые волосы, а в глазах у нее стояла такая тоска, будто она видела эти руины наяву. — О том, что даже самое крепкое не вечно. И что даже в пепле можно найти один-единственный алмаз, если очень сильно захотеть.

Она никогда не допевала песню до конца. Обрывала на полуслове и крепко-крепко обнимала дочь, будто боялась, что ее унесет ветром.

А еще у мамы была одна странность. В сундуке, под стопками простого полотна, хранился небольшой сверток, завязанный намертво. Иногда, когда она думала, что Кайра спит, женщина разворачивала его. Там лежал осколок темного зеркала или полированного камня, такой гладкий и холодный, что от него, казалось, шел морозок.

Однажды Кайра, притворившись спящей, подсмотрела. Мать не смотрелась в осколок. Она смотрела сквозь него, а на щеках ее блестели слезы. Потом она прошептала слова, которые девочка запомнила навсегда:

— Прости, что мы сделали тебя никем. Лишь бы ты смогла стать кем-то. Лишь бы жила.

В ту ночь Кайре приснился странный сон. Сон о высоких башнях, пронзающих облака, и о тишине. О такой громкой тишине, что от нее звенело в ушах.

Утром она спросила:
— Мама, а откуда я?
Женщина побледнела, как полотно.
— Я нашла тебя в саду, — ответила она слишком быстро, отводя взгляд. — Под кустом бузины. Тебя принес аист. Самый обычный аист.

Но это была ложь. Кайра чувствовала это кожей. Потому что по спине у нее побежали мурашки, а в ушах снова отозвалось эхо той звенящей тишины из сна.

Она больше не спрашивала. Но иногда, когда мать пела свою печальную песню, Кайра ловила себя на мысли, что слова сами складываются у нее на языке, будто она знала их всегда. А в глубине осколка, что она однажды тайком вынула из сундука, ей почудилось на миг не ее собственное отражение, а чужие, печальные и гордые глаза цвета грозового неба.

Потом пришли алые плащи. И у матери не осталось времени на песни. Остался только последний, отчаянный крик:
— Беги! И помни пепел!

Кайра бежала. Сквозь метель, сквозь боль, сквозь страх. И этот крик сливался в ее голове с древней песней, складываясь в одну-единственную, безумную догадку. Что сказка — не сказка. Что пепел — настоящий. И что аист с самого начала был совсем не обычным.