Забытая жена

Дрожащие пальцы декана, профессора Белова, сжимали чашку с остывшим кофе. Пар давно перестал виться над коричневой жидкостью, как и иллюзия тепла, за которую я так отчаянно цеплялась последние два года. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас метался по стенам моего скромного кабинета в университете, избегая встречи с моим. Я сидела напротив него, сложив руки на коленях, и чувствовала себя на удивление спокойно. Это была та самая странная тишина перед бурей, когда ты уже знаешь, что шторм пришел, но еще не ощутил всей его разрушительной силы.

— Эльвира Владимировна… — начал он, и в его голосе сквозило тошнотворное сострадание, смешанное с неловкостью.

Мне хотелось крикнуть ему: «Не называй меня так! Зови меня просто Элечкой, как ты делал это в те моменты, когда обещал мне рай на земле, который так и не наступил!» Но я промолчала. Мой внутренний голос был единственным собеседником, который не лгал мне.

— Эльвира Владимировна, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… — продолжил он, и я едва заметно усмехнулась.

Я знала. Как к временному увлечению, как к удобному убежищу от рутины, как к очередной ступеньке в его лестнице самолюбования. Иллюзия, что я, сорокалетняя преподавательница английского и скандинавских языков, Эльвира Владимировна Лаврова, могла быть для него чем-то большим, чем очередная интрижка, теперь рассыпалась в прах. И я понимала это не умом, а каждой клеточкой своего тела.

— Моя жена… Она… Она узнала.

Это была знакомая пластинка, проигрываемая в тысячный раз. Разве я не слышала ее от женатого коллеги на пятом курсе? От женатого профессора, когда была аспиранткой? От женатого доцента, с которым встречалась три года до этого? Сколько еще раз мне предстояло слушать эту заезженную мелодию, прежде чем я окончательно потеряю слух или разум?

— Она поставила условие. Или я прекращаю эти… Эти отношения, или она подает на развод, и… И ты понимаешь, что это значит для моей карьеры. Для моей репутации в университете.

Он, кажется, даже не заметил, как в его словах прозвучал приговор не только для него самого, но и для меня. Я была всего лишь проблемой, которую нужно было решить, чтобы его идеальный мир не рухнул.

— Конечно, Глеб Михайлович. Я всё понимаю, — мой голос звучал спокойно, даже слишком, почти безразлично. — Ваша карьера, ваша репутация — это святое. А мои… Мои чувства, моя жизнь, они, конечно, не имеют значения.

Я позволила себе эту крохотную колкость, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он вздрогнул, и его щеки порозовели. О, как он не любил, когда ему напоминали о его не самых благовидных поступках.

Он попытался протянуть ко мне руку, но я инстинктивно отстранилась.

— Эльвира, пожалуйста… Не говори так. Я… Я сожалею. Я действительно к тебе привязался. Ты такая умная, такая интересная…

Льстивый шёпот, который когда-то растопил мое одинокое сердце, теперь вызывал лишь отвращение. Умная, интересная, но недостаточно важная, чтобы ради меня рискнуть. Недостаточно любимая, чтобы стать единственной. Я встала. Скрип стула эхом разнёсся в тишине кабинета.

— Глеб, — я посмотрела ему прямо в глаза, и он наконец-то не выдержал моего взгляда, опустив свои. – Думаю, нам больше не о чем говорить. Искренне надеюсь, что ваша супруга простит вас, а ваша репутация останется незапятнанной.

Каждое слово было выверено, каждая интонация — безжалостна. Я старалась не позволить себе ни слезинки, ни дрожи в голосе. Гордость — вот что оставалось у меня, когда всё остальное уже было разрушено. Он поднялся, его лицо было бледным.

— Я… Я зайду к тебе завтра, поговорим. Может быть, вечером…

— Не нужно, — оборвала я его. — Больше не нужно. Удачи вам, Глеб Михайлович.

Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его плечи опустились, и он вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

***

Весна в городе всегда наступает неуверенно — словно бы извиняясь. Сначала бросает в лицо несколько жарких дней, а потом тут же обрушивает на тебя дождь, грязь под ногами и ветер, от которого даже интеллигентные люди начинают материться. Пока я ещё держалась. Интеллигентно.

Я стояла у окна своей старой городской квартиры с чашкой свежезаваренного улунского чая и смотрела, как капли стекают по стеклу. По радио лилась какая-то слезливая мелодия, которую предлагала станция «Милицейская волна». Её исполняла девушка из группы «Воровайки» и называлась она «Подруга» — случайный выбор, но в тот момент это показалось мне знаком.

На подоконнике лежал телефон. Я решилась. Пальцы сами нажали знакомый номер.

— Ну жива ты там, Людмила Викторовна? — произнесла я с лёгким акцентом на «Викторовна», зная, как она это не любит.

На том конце сразу раздалось:

— Наконец-то, Эля! Жива, конечно. Что со мной станется? Еду с объекта. Если бы ты позвонила час назад, пришлось бы звать тебя на опознание. Или меня, или бригады этих безруких. А ты там ещё не померла от скуки в своём городе?

Я улыбнулась. Люда всегда приносила в нашу жизнь что-то яркое и неожиданное. Её появление было похоже на удар ботинком по луже: громкое, внезапное, но отчего-то всегда согревающее.

— Помрёшь тут… Работы море! — ответила я, устраиваясь на диване. — Пары, зачёты. Одна магистрантка написала, что у Кнута Гамсуна был «скандинавский душевный холод». Звучит забавно, но их высказывания иногда ставят меня в тупик.

— А ты что хотела? Чтобы они цитировали Ибсена в оригинале? Сейчас молодёжь думает, что Скандинавия — это где продаётся IKEA. Ты сама-то как?

Я вздохнула. Тут без прелюдий.

— Рассталась с очередной любовью всей своей жизни. Окончательно.

— Неужели с Глебом? С этим приторным деканом, который обещает уйти от жены уже второй век?

— С ним самым, — ответила я, глядя в потолок. — Его жена вчера пришла на кафедру. Представляешь? С цветами. Благодарила меня, что я наконец оставила их в покое. Сказала, что я, цитирую, «очень культурная женщина, не то что прежняя».

На том конце раздался смех, потом кашель — Люська, вероятно, поперхнулась водой.

— Какой-то театр абсурда. И что, даже пощечины не было?

— Мы интеллигентные. Мы бьём словами.

— Подруга, ну сколько можно? Тебе бы в свои сорок давно уже пора выбрать кого-то нормального - с отдельной жилплощадью и отсутствием жены. А то ты влюбляешься исключительно в литературных типажей. Один у тебя был как Каренин, другой — как Рогожин. Что дальше? Обломов?

— Спасибо за поддержку, Людмила Викторовна. А сама-то? Или это другое? У тебя-то как дела с твоим?

— Обещал сегодня приехать с «вкусной рыбкой». В прошлый раз был с букетом и бутылкой бренди. Бренди! Как будто я старая вдова в романе Агаты Кристи.

Мы замолчали. Это было то молчание, в котором слышен каждый прожитый год дружбы. Мы знали друг друга с девяти лет. Каждое лето я гостила у бабушки в поселке. Там я встретила соседскую девочку, которая сидела на заборе и ловко плевалась косточками от вишни в бабушкиных кур.

Полные противоположности, словно день и ночь, мы быстро подружились и с тех пор не представляли жизни друг без друга. Жаль, что последнее время получалось в основном только созваниваться. Теперь, когда дом бабушки стал моим, с возрастом меня всё чаще стало тянуть туда летом на отдых. Я уходила в двухмесячный отпуск, и тогда мы отрывались в посиделках до утра, которые сопровождались безудержным смехом до икоты.

Учились мы в разных вузах — я в «Лингвистическом», она в «Аграрке». Люся стала мелиоратором и теперь командовала на стройках ирригационных систем так, что мужики краснели. Она часами могла говорить о дренажных системах и плодородии почвы с таким же пылом, с каким я объясняла студентам нюансы старонорвежской грамматики. Мой мир был сосредоточен в университете, где я сначала училась, а затем преподавала иностранные языки, включая скандинавские, читала Хейдеггера в оригинале и считала, что даже трагедию можно обернуть в точную метафору. Люся Катаева — единственный человек, с которым я могла быть по-настоящему собой.

— Люсь, я тебе зачем звоню-то, — нарушила я паузу. — Я уезжаю послезавтра. В Норвегию. Наследство, оставленное тёткой, оформлять. Всё это скучное.

— Какая ещё тётка из Норвегии?

— Вот ты никогда меня не слушаешь, я же говорила. Тётка по отцовской линии — Хельга Андерсен. Я о ней практически ничего не знаю. Ты же знаешь, что родители развелись, когда я была маленькой, и о родственниках отца мне почти ничего не рассказывали. Умерла полгода назад. А в прошлом месяце пришло письмо от норвежского адвоката, но я всё откладывала поездку. Сейчас вроде подошёл срок оформления. Надо продать дом, закрыть счёт в банке, что-то ещё. Ты бы видела этот дом. Судя по фотографиям, он находится в какой-то глуши, в одной из фьордовых деревень: полная декорация к фильму Бергмана. Пыль, старый хлам и угрюмые ангелы на обоях.

— Может, это знак? Полетишь туда, и тебя там встретит какой-нибудь потомок викингов. Высокий, бородатый, молчаливый и с кораблём.

— Главное, чтобы не с гаремом.

— А может, со своим фьордом, судами и заводами, — добавила она. — Ну и что, ты надолго?

— На неделю максимум. Оформлю всё, вернусь. Слушай, давай давай потом к морю махнём, а?

— С удовольствием. Надоело всё до чёртиков, — сразу согласилась подруга. — Куплю себя купальник в красный горох и шляпу.

— Замётано. Всё созвонимся.

Мы попрощались. Я выключила телефон, потом включила обратно и написала ей сообщение: «Если найдёшь в себе силы не догоняться бренди, оставь его у порога. Я приеду утром и заберу. А то совсем беда».

Она не ответила. Но я знала — смеялась.

Поздно вечером позвонила соседка и сообщила о трагедии. На дороге произошла авария: слепой поворот, грузовик КамАЗ, груженый щебнем, обходил лесовоз, выезжавший с просёлочной дороги, и столкнулся с «Нивой». Людмила Викторовна Катаева погибла на месте.

***

Кнут Гамсун — известный норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии.

Генрик Ибсен — выдающийся норвежский драматург XIX века.

Мартин Хайдеггер — немецкий философ, предложивший оригинальную концепцию человеческого существования.

Ингмар Бергман — знаменитый шведский режиссёр, создавал глубокие психологические фильмы, изучающие человеческие эмоции, внутренний мир, экзистенциальные темы и духовные поиски.