Забытое наследство

Дом тяжело дышал, врастая все больше и больше в сырую, глинистую землю. Серые бревна, исполосованные глубокими трещинами, зловеще глядели на зевак, забредших вглубь отживших свой век, построек. «И сюда добрались!» — обреченно вздыхал дом. Много в последнее время развелось любителей заброшек. Покосившаяся избушка одиноко стояла на холме и замыкала, некогда небольшую деревеньку «Пожить», прятавшуюся среди густых лесов и живописных полей. Под ветхой крышей не селились даже птицы, хоть бревна и были исправно проконопачены кукушкиным льном, у разбитого крыльца не стелился мягкий ковер из сорных трав, хотя его никто не топтал. За полусгнившей изгородью плел свои причудливые ветки тонкий ивняк, уходящий непроходимым забором в топкое болото. Сколько же лет в этот дом не ступала нога человека? С тех пор как дух хозяев вылетел из него и больше не возвращался. А новые здесь почему–то не появлялись.

Дому нечем было питаться: в его одиноких стенах уже давным-давно не собирались компании за пышным столом, не пели песни, не справляли свадьбы, не устраивали поминки. Поминки там решили и вовсе не устраивать, войти было страшно, не то, что присесть на длинную тесанную лавку и пригубить кутью в память о Степановых Марии Петровне и Алексее Кузьмиче. Дети наспех помянули усопших в небольшой столовой за озером, распродали скудную скотину, что держали старики, заколотили ставни некогда счастливого родового гнезда, в котором договорились ничего больше не трогать руками и, перекрестившись, с облегчением запрыгнули в красный «Москвич». Сын Степановых, Гриша, перебрался в Тверь, дочь — вышла замуж и укатила в столицу.

Несколько раз возвращались показать участок покупателям, но и те, малочисленные желающие приобрести домик вдали от цивилизации, лишь только вылезали из машины, как незримая пелена тревоги окутывала их с головы до ног, отбивая всякое желание даже кинуть беглый взгляд на то, что таилось внутри дома. Объявление о продаже решили больше не печатать, а о доме попросту забыть.

— Лидочка! — ползал на коленях Павел, обливаясь слезами, — мы должны что–то придумать! Иначе всему конец!

— Пашенька, — спокойным, но строгим голосом чеканила жена, — Что придумать? Квартира заложена. На мне кредит, на тебе кредит! Ты о детях подумал? Чем мы их теперь будем кормить? Твоей мечтой? Булочник ты, безглютеновый!

— Почему ты меня не отговорила? — тряс судорожно руками Карякин, — ты должна была!

Лида удивленно прыснула и широко распахнув глаза уставилась на мужа. Тонкие руки уперлись в боки, худощавая фигура приняла угрожающую позу.

— Отговорить тебя? Ты это серьезно? Паша, ты вынес мне весь мозг со своей очередной дурацкой идеей! И что теперь? Обеспечили будущее детей так, что теперь на улице бы всем не оказаться.

— Ну, должен же быть какой–то выход, — стонал Павел, — не может не быть.

Лида пожала недоуменно плечами и подошла к окну. На уставший весенний город уже опустились сумерки, дети давно спали в своей комнате. Паша скользнул на стул, потирая натруженные ползаньем по твердому ламинату, коленки. Как только Лида обернулась на возню в углу, он обхватил руками голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, словно в трансе.

— Паша, ты втянул нас всех это дерьмо! Ты и ищи, как нас из него вытянуть.

— Давай что–нибудь продадим, — подал молящий голос муж.

— Что? Паша? Что еще нам продать? — взвизгнула Лида, потом спохватилась, что дети могут услышать, и перешла на шепот, — ну, если только меня на панель! Как? Подходит? Да и то, старовата я уже для панели–то.

— Что ты несешь? Я совсем не об этом.

— А о чем?

— Я тут подумал, — начал мяться Павел, — только ты не отказывайся сразу, выслушай до конца. Прошу!

— Ну! — угрожающе бросила Карякина.

— Может ты с матерью поговоришь? И я отцу своему тоже. Позвоню. Попробую. Потом.

— А–а–а–а! — вспыхнула Лида, — ты решил и мою мать по миру пустить. Браво! Может и ей квартиру заложить? Мало тебе нас? Так ты хочешь весь мой род со свету сжить?

— Лида, перестань!

— Я уже давно перестала! Перестала быть для тебя любимой женщиной! Перестала быть родственной душой! Я теперь только спасательный плот, который в очередной раз, должен нас всех вывезти! Может ты и женился не на мне, а на деньгах моих родителей?

— Да, послушай же меня наконец!

Дверь распахнула седая женщина с короткой стрижкой и массивными серьгами с топазами. Ее плотную фигуру облегал махровый халат, придавая и без того сдобным формам еще более округлые черты. Вокруг некогда голубых глаз расходились веером морщинки, благодаря чрезмерной улыбчивости, конечно, а совсем не от груза прожитых лет.

— Лидочка, что ж так рано? — всплеснула руками она, — случилось чего?

— Привет, мамуль, — чмокнула сухо в щеку старушку Лида, — кофейку нальешь? А то я без завтрака.

Она протиснулась в узкий, темный коридор и стянув шерстяное пальто с плеч, кинула его на банкетку. Нина Алексеевна покачала укоризненно головой и подцепив с пола упавшую одежду, повесила ее на крючок. Лида скользнула в просторную кухню и забравшись на стул, заерзала на вышитой крестиком тонкой подушке, не зная, как начать неудобный разговор с матерью. Дождавшись пока та сварит в красной бразильской турке ароматный кофе, Лида качала нервно ногой, крутя тапочек с помпоном на большом пальце и подбирала нужные слова. Нина Алексеевна молчала, но предчувствие чего–то недоброго уже прорастало внутри. Разлив по тонким фарфоровым чашкам дымящийся напиток, старушка поставила на стол плетеную корзинку с сушками и усевшись напротив дочки, подняла на нее глаза с немым вопросом. Часы с кукушкой монотонно считали томительные секунды, легкий ветерок колыхал невесомый тюль, затягивая внутрь аромат буйной сирени. Лида громко отхлебнула жгучий кофе, но хватила слишком большой глоток и обожгла язык. Выплюнула черную жидкость обратно в чашку и стала жадно втягивать воздух, пытаясь остудить раскрасневшийся язык. Нина Алексеевна молча встала, налила стакан холодной воды и со звоном поставила его перед дочкой.

— Ну? И долго ты будешь молчать? Мне клещами из тебя слова вытаскивать?

Лида подняла на мать испуганные глаза и глубоко вдохнула.

— Слушай, мам, у нас с Пашей проблемы.

— Опять? Я так и знала! А что я тебе говорила? Разве я тебя не предупреждала?

— Мам, не начинай, прошу! — взмолилась Лида, закатив глаза.

— Я всегда говорила, что он никчемный, пустой человек с глупыми мечтами! — трясла указательным пальцем Нина Алексеевна перед физиономией дочери, — и женился он на тебе не от большой любви, а на достаток наш позарился! Отцу он никогда не нравился, и ты это прекрасно знаешь. «Пашенька булочную для богатых, видите ли, решил открыть!» — коверкала Нина Алексеевна Лиду, когда та сообщила матери эту радостную новость. — Ни кола, ни двора! Спасибо хоть твоему отцу, царствие ему небесное, что квартиру вам подарил на свадьбу! Так бы до сих пор и мыкались по съемным углам!

— С тобой невозможно разговаривать! — вскочила, отчаянно взвизгнув Лида, — я думала, что могу прийти к тебе с любой проблемой, но, видимо я ошиблась! Спасибо за кофе!

Карякина, всхлипывая бросилась вон из кухни.

— Стой! — крикнула Нина Алексеевна.

Она выскочила вслед за дочкой в коридор и потянув ее за руку, крепко обняла, отбросив зеленое пальто, которое в очередной раз распласталось на полу. Лида прижалась к матери и тихо шмыгала носом на ее груди. Выпустив пар, Нина Алексеевна уже жалела, что в очередной раз дала волю словам. Каждая их встреча начиналась одинаково.

— Ну, успокойся, не надо, — шептала она, гладя по темным вьющемся локонам Лиду, — прости меня, старую, не сдержалась! Твоя семейная жизнь — это моя боль! Вот вырастут у тебя дети, тогда поймешь. Прочувствуешь, как ноет душа за неустроенного ребенка.

Дочь подняла заплаканные глаза на Нину Алексеевну и примирительно клюнув ее в щеку, снова уткнулась в пушистый бежевый ворот халата.

— Ты же знаешь, Лидочка, не бывает нерешаемых проблем. Успокойся, пойдем на кухню, расскажешь мне, что там у вас стряслось на этот раз.

И Нина Алексеевна, выпустив дочь из крепких примирительных объятий, подтолкнула ее легонько в сторону кухни. Тяжело вздохнув, она вновь закинула пальто на крючок, задержалась взглядом у зеркала и поправив волосы, проследовала за Лидой на едва остывшее поле битвы.

— Валокординчику может накапать? — заботливо спросила она.

Но Лида лишь отрицательно мотнула головой, продолжая всхлипывать.

— Ну, тогда пускаем в ход тяжелую артиллерию!

Нина Алексеевна, кряхтя нагнулась и вытащила из нижнего ящика бутылку армянского коньяка.

— Я не буду! — замахала руками Лида, — ты что? Мне еще на работу!

— По пять капель! — отрезала Нина Алексеевна, потирая одной рукой поясницу — слишком много раз сегодня пришлось нагибаться, — для успокоения души!

В пузатые рюмки на тонких ножках полилась ароматная жидкость, а на ажурное блюдце упали ломтики лимона. Лида понюхала коньяк, поежилась и не чокаясь, выпила до дна. И без того травмированный язык тут же охватило жгущее пламя. Из глаз Карякиной хлынули слезы, она жадно втягивала воздух, пытаясь хоть как–то остудить пострадавший во второй раз за день, язык.

— Ничего, это полезно, — усмехнулась Нина Алексеевна, — продезинфицируешь заодно!

В отличие от дочери, она предпочитала смаковать коньяк по глоточку, перемежая его с кисленькой мякотью. Нина Алексеевна вообще была женщиной со вкусом, несмотря на деревенское происхождение, в ее крови уверенно пульсировала жилка аристократизма, неизменно проявляющаяся и в манерах, и в умении одеваться.

— Ну, что, прогорела его булочная для богатых ЗОЖ–ников? — начала кидать наводящие вопросы старушка, посасывая лимонную корку.

Лида вытерла салфеткой слезы, промокнула напомаженные пухлые губы и тихо кивнула.

— Говорить в очередной раз про то, что я заранее знала, чем дело кончится, не буду. Но, Лида, пойми и ты меня правильно — денег я не могу вам дать, даже взаймы, потому что у меня самой их совсем нет. Пенсия — пятнадцать тысяч, ты это прекрасно знаешь, а все, что оставил твой отец ушло на помощь вам. Твой Паша постоянно вляпывается в какие–то истории, но к своему отцу почему–то не обращается.

Лида попыталась возразить, но мать ее туту же осадила.

— Ну, да, твой свёкр — человек деревенский, из Рязани. Что с него взять? Однако, помнится, что он сейчас со своей молодухой в Таиланде отдыхает! Боюсь спросить, на какие–такие средства? Зато, твой инфантильный сорокатрехлетний Пашенька, подсылает тебя регулярно ко мне, одинокой пенсионерке, которая в данный момент себе даже подмосковный санаторий позволить не в состоянии. При всем желании…

— Мама, остановись, пожалуйста. Я все это прекрасно знаю и мне очень стыдно, что я постоянно втягиваю тебя в наши проблемы, но я не прошу у тебя денег.

— Что же тогда? Чем еще я могу тебе помочь?

— Ты как–то рассказывала, что у твоих родителей был участок с домом под Тверью.

— О–о–о! — отмахнулась рукой Нина Алексеевна, — выкинь из головы эту идею!

— Но, почему?

— Ты знаешь сколько мы с дядей Гришей пытались его продать? Лет десять, если не больше. И даже находились покупатели и были согласны на все условия, но стоило им приехать на место, чтобы осмотреть дом — их как ветром сдувало! Даже внутрь отказывались заходить.

— Глупость какая–то, — пожала плечами Лида, — как будто в других домах хозяева не умирают. Она понюхала пустую рюмку и поставив ее обратно на стол, взяла дольку лимона.

Нина Алексеевна побледнела, ее руки, усыпанные старческими пятнами, затряслись мелкой дрожью. Она судорожно сглатывала слюну, но в горле все пересохло. Схватив чашку с уже остывшим кофе, старушка жадно выпила его до дна и испуганными глазами уставилась на дочь.

— Умирают, но только не такой смертью.

— Какой? — удивилась Лида, — разве у них не инсульт был?

— Я не хотела тебе говорить, тем более что ты их и не знала совсем. Столько лет прошло…, — тяжело вздохнула Нина Алексеевна, — когда случилась эта трагедия, мне ведь всего восемнадцать лет было, дяде Грише двадцать три. Он собирался перебираться в Тверь — работу там нашел на заводе, поехал квартиру съемную смотреть. Мать, как чувствовала, что что–то плохое должно случиться, все подталкивала его, чтоб он искал себе место, не хотела, чтоб он с ними в глухой деревне оставался. А Гриша против был, ему наоборот с отцом и матерью нравилось жить. Он весь в себе замкнутый, тишину любит — городская суета не по нем. «Пожить» как раз деревенька одинокая была, в самой глубине острова.

— Острова? — удивилась Лида.

— Скорее полуострова, но местные это место островом всегда называли, вокруг лес густой — дороги не было, переправлялись на лодке.

— А–а–а! — протянула понимающе Лида и закинула свежую дольку лимона в рот.

— Зимой печь топят, летом — сенокос, грибы, ягоды, заготовки всякие, до речки рукой подать. Я–то в театральный поступала как раз, уехала на прослушивание в Москву. Родители в ту ночь одни остались.

Лида, не дыша смотрела на мать, сердце начинало беспокойно биться в груди, поднимая волну тревоги. Даже обожженный до красна язык перестал ныть.

— Хутор наш в лесу стоял, на отшибе. И сама–то деревня совсем маленькая — четыре дома всего. Остались, считай, одни старики. В школу, и то, нас дед Матвей на лодке возил в большое село на другом берегу. Дети вырастали, разлетались кто куда — перспектив–то никаких в такой глуши, сама понимаешь. Так, наездами, по праздникам навещали. Что уж там такое случилось — одному Богу известно. Время лихое было — 80–е годы… — она помолчала немного, собираясь с силами, — нет, не могу, Лида, прости!

Нина Алексеевна затряслась мелкой дрожью, по щекам покатились слезы. Она закрыла глаза морщинистыми ладонями и разразилась отчаянными рыданиями.

— Мамочка, да что с тобой? — вскочила Лида.

— Страшно все это, — простонала Нина Алексеевна, — Грише позвонила соседка. Он тут же примчался. Я смогла добраться только через два дня, чуть на похороны не опоздала.

Старушка замолчала, на лице ее отражались такие страдания, что Лиду бросило в холодный пот. Она никогда не видела мать в таком состоянии.

— Ну, не молчи!

— Я когда Гришу увидела, глазам своим не поверила — седой весь. У него грива–то, как у льва была, а тут — лунь! Осунулся, глаза ввалились.

Нина Алексеевна горько всплеснула руками.

— Лида, не мучь меня! Ни к чему все это. Столько лет прошло. Мы про тот дом забыть решили раз и навсегда — ни одной вещички на память оттуда с Гришей не взяли. Ноги моей там больше не будет, от греха подальше. И тебя не пущу! Даже не уговаривай! Лида, запомни раз и навсегда: не смей даже близко приближаться к этому дому!