ЗАБЫТЫЕ

ЗАБЫТЫЕ

1937. Земля Королевы Мод

Это не снег, каким его знают в умеренных широтах – мягкий, пушистый, временный. Нет. Это иное состояние материи, вечная и безжалостная субстанция. Он не падает с неба, он рождается из самого воздуха, из ледяного дыхания планеты. Мелкая, колючая пыль, которую полярники называют снежной пылью, несется горизонтально, гонимая ветром, что режет не хуже заточенной стали. Она забивается в малейшую складку одежды, скрипит на зубах, слепит глаза, стирает границы между землей и небом, между реальностью и белой мглой. Это не метель, это стерилизация пространства, попытка холода стереть все живое, все цветное, все имеющее форму.

Под этой летучей белизной – лед. Не лед озерный, прозрачный и хрупкий. Это ледниковая броня, панцирь континента. Тысячелетиями копился он, слой за слоем, уплотняясь под собственным весом, пока не превратился в синевато-молочный монолит. Он не просто лежит – он давит. Его поверхность – не гладкий каток, а поле битвы титанов. Торосы, вздыбленные глыбы высотой с дом, чернеющие синими провалами трещины, уходящие в абсолютную, беззвучную темноту. Лед скрипит, стонет, издает внезапные пушечные выстрелы – это лопаются внутренние напряжения. Звук здесь не гаснет, а странствует в кристально сухом воздухе, обретая зловещую отчетливость.

Холод. Здесь нет минус сорока. Здесь есть пятьдесят ниже нуля и это только начало, только легкая прохлада перед лицом настоящего мороза, который может упасть до шестидесяти и ниже. Этот холод – не просто отсутствие тепла. Это активная, агрессивная сила. Он выжимает жизнь из каждого атома. Дерево становится хрупким, как стекло, и ломается со звоном. Металл обжигает голую кожу, прилипая к ней. Дыхание застывает в воздухе ледяным туманом и оседает инеем на лице, на бровях, на меховой оправе капюшона. Молчание здесь тоже порождение холода. Он поглощает звук, делает мир немым, завораживающе-беззвучным, пока ветер не взвоет снова.

И на этом фоне – люди. 1937 год. Земля Королевы Мод – далекий, почти мифический сектор Антарктиды, о который лишь задевали корабли китобоев и редкие экспедиции. Но в этом году сюда пришла Третья германская антарктическая экспедиция под руководством Альфреда Ричера. На борту катапультного корабля «Швабенланд» – не просто исследователи, а машина идеологической и научной экспансии. Они прилетели сюда на двух огромных летающих лодках Dornier Wal, «Борей» и «Пассат», которые запускали с палубы с помощью паровой катапульты.

Представьте их, этих людей в грубых шерстяных и меховых одеждах, с лицами, обветренными до состояния старой кожи. Они разбивают лагерь на шельфовом леднике. Их палатки, яркие пятна на бесконечной белизне, кажутся дерзким, почти кощунственным жестом. Они устанавливают анемометры, термографы, вехи для измерения движения льда. Их радиоантенны, натянутые на мачтах, – тонкие нити, связывающие этот ледяной ад с большим миром, с Берлином, где уже пахнет другой, политической грозой.

Их самолеты, эти неуклюжие с современного взгляда птицы из гофрированного дюраля, с открытыми кабинами, поднимаются в небо. Летчики, облепленные приборами и фотокамерами Zeiss, дрожат от холода, пробирающегося сквозь отапливаемые комбинезоны. С высоты в сотни метров Земля Королевы Мод открывается как гигантская, испещренная шрамами мраморная плита. Они делают десятки тысяч аэрофотоснимков, методично, по квадратам, картографируя неизвестное. Каждый щелчок затвора – это освоение, присвоение. Они сбрасывают вымпелы со свастикой – металлические стрелы с оперением, которые должны вонзиться в лед и заявить: здесь были мы.

Их глаза видят то, чего не видел до них никто: целые горные хребты, выступающие из ледового панциря, как костяной хребет планеты. Глубокие, уходящие вглубь материка долины. Они дают им названия: горы Мюлига-Хофмана, хребет Кольберх… Это тоже акт колонизации, нанесение на карту своих меток.

Но Антарктида не сдается просто так. Внезапный шквал может накрыть лагерь, рвать палатки и уносить снаряжение в белое небытие. Трещина может раскрыться прямо под складом с горючим. Моторы самолетов капризничают на лютом морозе, масло густеет до состояния пасты. Темнота полярной ночи еще не наступила , но туман может налететь мгновенно, превратив мир в молочную, непроницаемую сферу, где теряется всякое ощущение верха и низа.

И все же они работают. Геологи молотками отбивают образцы древнейших пород, с трудом отличимые от самого льда. Метеорологи каждые три часа, превозмогая дрему и онемение пальцев, снимают показания. На маленькой станции кипит своя, сжатая до размеров палатки, жизнь: пайки, короткий сон, бесконечные разговоры о доме, о тепле, о пиве. И все это – под неусыпным оком льда и неба.

Эта экспедиция была одной из многих ниточек, которые человечество кидало на теле Антарктиды в ту эпоху. Но она была особенной. Она была техничной, стремительной, оснащенной по последнему слову техники. Она несла в себе дух своего времени – дух тотального изучения, подчинения и присвоения. Они искали не только знания. Они искали… возможности. Места для китобойных баз. Мифические земли, богатые углем или минералами. Пространство для мифа о жизненном пространстве, который уже начинал клубиться в центре Европы.

Снег, лед и холод Земли Королевы Мод были в 1937 году безмолвными свидетелями этой странной, двойственной деятельности. Чистой науки, измеряющей толщину льда и направление ветра. И науки, поставленной на службу нарождающемуся Левиафану, чьи тени уже легли на карты мира, которые эти люди так старательно уточняли. Они фотографировали лед, а история фотографировала их – маленькие, упрямые фигурки на краю света, на пороге эпохи, которая скоро погрузит весь мир в огонь, куда более страшный, чем любой полярный холод.

Лагерь. Шельфовый ледник, Земля Королевы Мод.

Лагерь представлял собой насильственную, крошечную царапину на монолитном лике льда. Две прямоугольные палатки-барака, из толстого брезента на деревянных каркасах, стояли, намертво вмороженные в поверхность и обтянутые дополнительными полотнищами от ветра. Их приземистые силуэты казались неестественными, как инопланетные саркофаги, брошенные на белую пустыню.

Главный звук здесь, помимо вечного посвиста ветра в растяжках, – это тяжёлый, неровный храп дизель-генератора. Он стоял в отдельном щитовом домике, собранном, как детский конструктор. Из его выхлопной трубы валил чёрный, густой дым. Он не рассеивался, а ложился на белый снег грязным, коптящим сажей пятном – первым и единственным признаком человеческого загрязнения на сотни миль вокруг. Этот запах солярки и горячего металла был здесь запахом жизни, тепла, связи с миром машин и сил.

Рядом, аккуратными, пугающе уязвимыми пирамидами, стояли бочки с топливом. Ярко-красная краска на их боках выгорела и облезла от мороза. На каждой было жёстко отштамповано: «KRAFTSTOFF. FEUER GEFAHR». Метель наносила на их заиндевевшие бока причудливые, похожие на барельефы, узоры из инея. Каждая бочка была стратегическим запасом, мерой их автономности. Без этого запаха, без этого чёрного дыма – смерть.

Из-за угла барака, надсадно скрипя по насту, появился Курт, механик, таща за собой сани-волокуши с парой бочек. Его лицо, обмотанное шерстяным шлемом, было похоже на замёрзший гриб, из которого торчали только глаза, красные от напряжения.

— Шмидт! — крикнул он, его голос сорвался на сиплый басок в сухом воздухе. — Ещё два дня, и я буду целовать каждую из этих дрянных бочек! Конденсат в фильтрах — сплошной лёд. Двигатель «Борея» чихает, как старик с глотком шнапса!

Из двери барака показался обер-лейтенант Шмидт, начальник полевого отряда. Человек с лицом топографа – жёстким, обветренным, с постоянной прищуренностью от созерцания бесконечных белых просторов.

— Целуй, если хочешь, Курт, — отозвался он без улыбки. — Но чтобы к утру он был готов. Ричер передал по радио: завтра окно. Без облаков. Нужно покрыть квадрат D7.

— Он готов и сейчас, — проворчал Курт, отстёгивая крепления. — Но эти проклятые карбюраторы… Они не для этой погоды. Это же не погода, чёрт возьми, это… состояние ада.

Внутри барака пахло табаком, влажной шерстью, консервированной тушёнкой и машинным маслом. Тепло от печки-буржуйки было плотным, почти липким. На столе, заваленном картами, сидел молодой учёный, Эрнст, фотограмметрист. Он вглядывался в только что проявленные аэрофотоснимки.

— Смотрите, — не отрываясь, сказал он Шмидту. — Вот этот хребет. Он определённо тянется дальше, чем мы думали. Это не отдельные нунатаки, это система.

— Завтра проверим, — коротко бросил Шмидт, снимая толстые меховые рукавицы и растирая побелевшие пальцы. — Где вымпелы?

Эрнст кивнул на ящик в углу. Там, на стружках, лежали десятки металлических стрел. Каждая длиной около метра, с тяжелым стальным наконечником и стабилизатором из трех лопастей. В центре – чёткий, графичный диск с изогнутыми линиями: чёрная свастика в белом круге на ярко-красном поле. Государственный символ. В нормальном мире – флаги на зданиях, нашивки на рукавах. Здесь, на краю света, они были превращены в метательные дротики, в послания небу и льду.

Утром «Борей», огромная летающая лодка, похожая на серебристого кита с пропеллерами, уже стояла на выровненной полосе урезанной пакового льда. Курт и другие возились вокруг двигателей, их инструменты звенели об металл, отдаваясь сухим, высоким звуком. Шмидт и пилот, гауптман Фогель, обсуждали маршрут, тыча варежкой в карту.

— Пролетаем здесь, вдоль трещины, — говорил Фогель, его лицо было спокойно и сосредоточено. — Потом поворот на 30 градусов. Сброс в точке альфа, затем бетта и гамма. Высота – двести метров. Ниже нельзя – турбулентность от торосов.

— Понимаю. Эрнст с аппаратурой?

— Готов, герр обер-лейтенант. Камеры заряжены.

Через час «Борей» с ревом оторвался от ледяной глади. В салоне, за спинами пилотов, стоял холодный сквозняк, несмотря на печку. Эрнст, пристегнутый ремнями у специального люка в полу, смотрел вниз. Под ними проплывал гипнотический, безупречно-белый и одновременно жутко-неровный мир: синие тени трещин, похожие на шрамы, зубчатые гребни замерзших волн.

— Приближаемся к точке альфа! — крикнул Фогель, не оборачиваясь.

Шмидт поднялся, подошёл к ящику. Он взял первый вымпел. Металл был ледяным даже сквозь рукавицы. Вес – приятный, солидный, смертоносный. Он вставил его в специальный желоб у люка.

— Готовься!

Эрнст открыл люк. В салон ворвался оглушительный рёв моторов и ледяной ветер, вырывающий дыхание. Внизу, казалось, совсем близко, плыла белая равнина.

— Теперь!

Шмидт толкнул вымпел. Тот скользнул по желобу и исчез в белой дыре. Все молча смотрели вниз. Через несколько секунд они увидели, как маленькая, почти невидимая тень стремительно устремилась к земле, вращаясь. Затем – едва заметный всплеск снежной пыли в точке, которую Шмидт мысленно отметил на карте как свою.

— Вымпел доставлен, — сухо сказал он.

В его голосе не было торжества. Была концентрация, точность солдата, выполняющего приказ. Но в глазах Эрнста, снова прильнувшего к визиру фотокамеры, мелькнуло что-то иное. Нечто вроде трепета. Они не просто бросали куски металла. Они впечатывали символ своей далёкой, непонятной здесь, бурлящей Родины в тело древнего, безразличного континента. Каждый такой воткнувшийся в лёд вымпел был актом декларации: *Мы были здесь. Это увидели мы. Это теперь – на наших картах. Это часть нашей истории, нашей науки, нашей воли.*

«Борей» сделал круг, и Шмидт сбросил следующий вымпел. И ещё один. Красный, белый, чёрный. Знак, который в Берлине означал парады и мощь, здесь, в антарктической тишине, был лишь хрупкой иглой, воткнутой в гигантский ледяной труп. Очень скоро, через считанные годы, этот же символ будет жечь Европу. Но здесь, в 1937-м, он был лишь инструментом топографа, странным и холодным семенем, брошенным в вечную мерзлоту. Семенем, котору суждено было прорасти не колосьями, а лишь строчками в отчётах и тенью на будущих картах, которые будут старательно перерисовывать, стирая одни символы и добавляя другие. А лёд под ним просто тихо стонал, готовясь принять этот железный шип в свою толщу, чтобы через тысячелетия выплюнуть его в океан айсбергом, абсолютно безразличным к тому, что было выгравировано на его поверхности.

Ночь в баpaке была не тишиной, а набором звуков, ставших фоном существования. Храп дизеля теперь был заглушен его заглушкой, но его место заняли другие: скрип деревянных балок, сжимаемых морозом, короткие всхлипывания ветра в щели, похожие на чей-то плач, ровное, тяжёлое дыхание спящих людей. Воздух внутри был густым — от дыхания, от влаги с мокрых носков и варежек, сушащихся на верёвке над печкой, от сладковатого запаха консервов и горького — табака. Свет керосиновой лампы бросал жёлтые, пляшущие тени на стены из грубых досок, затянутых изнутри брезентом.

Шмидт не спал. Он сидел за столом, обложенный картами и журналами записей. Рядом, на табурете, курил Фогель, пилот. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из старого дерева.

— Завтра квадрат E-4, — сказал Шмидт, не поднимая головы. Его карандаш скрипел по бумаге. — Последний из запланированных на этот участок. Ричер настаивает на полном покрытии до смены погоды.

— Ричеру хорошо настаивать с борта «Швабенланда», — хмыкнул Фогель, выпуская струйку дыма. — Там кают-компания и горячий глинтвейн. А у нас тут «Борей» чихает, как чахоточный. Карбюраторное отопление — это издевательство, а не система.

— Курт говорит, справился.

— Курт говорит, что если бы у него были детали не из этой вселенной, он бы сделал чудо. А так… он латает. Как старую подводную лодку. — Фогель помолчал. — Ты видел барометр?

Шмидт кивнул, наконец оторвавшись от карт. Маленький прибор в углу барака уже несколько часов неумолимо полз вниз. Медленно, но верно.

— Падает. Но не быстро. У нас есть окно. Утром. Если вылетим на рассвете.

— «Если» — любимое слово Антарктиды, — мрачно заметил Фогель. — У неё их два: «Если» и «Нет».

Из темноты нары, заваленной мехами, раздался голос Эрнста, молодого фотограмметриста:

— А что там, в квадрате E-4? По расчётам, там должен быть выход коренных пород. Возможно, большой.

— Возможно, — согласился Шмидт. — Вот и проверим. И поставим точку. — Будет символично, — пробормотал кто-то ещё, радист Вилли. — Край карты. Край света. И наш флажок.

— Это не флажок, — поправил Шмидт, и в его голосе прозвучала привычная, сухая корректность. — Это маркировочный вымпел. Для точной привязки аэрофотоснимков к местности.

В баpaке наступила короткая пауза. Все понимали разницу между официальной формулировкой и тем тяжелым, полированным куском металла со знаком, который они сбрасывали. Это было и научным инструментом, и актом воли. И обсуждать второе вслух было не принято.

— Спите, — коротко бросил Шмидт, туша лампу. — Подъём в четыре.

Утро не наступило. Оно растворилось в серой, мертвенной мути. Небо слилось с землёй в единое молочное варево. Снег не шёл, он висел в воздухе неподвижной морокой, сокращая видимость до ста, потом до пятидесяти метров. Ветер, вчера ещё чётко определяемый, теперь крутился, менял направление, завывая то басом в растяжках антенн, то тонким свистом в щелях.

Шмидт вышел из баpaка, и холод ударил его в лицо, как мокрое полотенще. Не сухой, колючий мороз, а сырой, пронизывающий до костей холод. Барометр упал ещё.

Курт, уже копошащийся у «Борея», подошёл, отёр с лица инеящееся сало.

— Шмидт, это не окно. Это форточка в ад. И она захлопывается. Видимость — никуда. Влажность — лёд на крыльях в пять минут.

— Собирай экипаж, — сказал Шмидт, глядя не на механика, а в белую мглу, как будто силой воли пытаясь разглядеть в ней просвет. — Готовимся. Ждём.

Они ждали три часа. Пился горький, пережжённый кофе. Курт и его помощник разогревали двигатели «Борея» переносными паяльными лампами, выгрызая лёд из карбюраторов. Фогель молча курил, глядя на небо. И тогда случилось то, на что они надеялись. Молоко сверху посветлело. Не появилось солнце, нет. Но белизна обрела градации, стало возможным отличить снег под ногами от воздуха на высоте десяти метров. Ветер, словно сделав вдох, на мгновение стих.

— Это оно, — сказал Фогель, бросая окурок и вдавливая его в лёд ботинком. — Надолго ли — вопрос. Но сейчас можно.

— По плану, — отчеканил Шмидт. — Быстро и точно.

«Борей», содрогаясь от работы моторов, тянувших на максимум в разреженном воздухе, оторвался от ледяной полосы и нырнул в молочную дымку. Салон наполнился тревожным гулом. Эрнст у своего люка был бледен, но сосредоточен. Шмидт, пристёгнутый рядом, держал в руках первый вымпел из новой партии. Они были холоднее льда.

— Точка E-4-альфа, — доложил Фогель, его голос в шлемофоне был искажён помехами. — Видимость под крылом… приемлемая. Приготовиться.

Внизу проплывало нечто сюрреалистическое. Из белой пелены, как мираж, возникали чёрные, острые зубья скал — те самые выходы коренных пород, нунатаки. Они казались плавающими островами в море молока. Это была древняя, докембрийская порода, возрастом в миллиарды лет. И они собирались воткнуть в неё стальной штырь со свастикой.

— Сейчас!

Шмидт толкнул желоб. Вымпел исчез. Все замерли, вглядываясь. На этот раз они увидели не всплеск снега, а короткую искру — отскок металла от чёрного камня, прежде чем он застрял в расщелине.

— Попадание в цель, — пробормотал Эрнст, щёлкая затвором камеры.

— Координаты записываю, — сказал радист Вилли, склонившись над своим журналом. Его почерк, обычно каллиграфический, прыгал от тряски.

Они сделали ещё три захода. Сбросили ещё три вымпела. Каждый раз процедура повторялась: нависающий гул мотора, ледяной сквозняк из люка, короткая команда, падение стрелы в белую бездну, щелчок фотоаппарата и скурпулёзная запись в журнал: время, предполагаемые координаты, номер вымпела. Это была странная механика: романтика покорения неведомого, поставленная на конвейер военной точности.

Фогель вёл машину жёстко, агрессивно, ловя крошечные просветы в облачности.

«Борей» шёл почти вслепую, по приборам, встряхиваемый внезапными порывами ветра, который теперь рвал снова, набирая силу. Лёд стал быстро нарастать на передних кромках крыльев. Фогель ругался сквозь зубы, сбрасывая обороты, потом снова добавляя, пытаясь содрогнуть машину, стряхнуть смертоносную наледь.

— Вижу полосу! — наконец крикнул он, и в его голосе прозвучало облегчение. Серая полоска урезанного льда, их «аэродром», мелькнула внизу, плывя навстречу.

Посадка была жёсткой, с подскоком и скрежетом об лёд. «Борей» замер, дрожа всем корпусом. Мгновенно, ещё до остановки, к нему бросились люди из баpaка, цепляя растяжки, подсовывая под лыжи деревянные колодки. Начиналась настоящая пурга.

Снег теперь нёсся не горизонтально, а по диагонали, с воем, закручиваясь в бешеные вихри. Он не падал, а бил, как дробь. Видимость упала до нуля. Баpaк, в двадцати метрах, исчез. Его выдавал только смутный жёлтый пятнышко окна и чёрный, рвущийся на части шлейф дыма из трубы генератора.

— Быстро! В укрытие! — орал Шмидт, но его слова терялись в рёве стихии.

Они, согнувшись, бежали к этому жёлтому пятну, как тонущие — к огню маяка. Ветер бил в спины, сбивая с ног, снежная пыль забивалась под очки, слепила, превращая мир в хаотичное, белое месиво. Каждый шаг был борьбой. Воздух, насыщенный колючками льда, было больно вдыхать.

Ворвавшись в баpaк, они рухнули у входа, отдуваясь, отплёвываясь от снега. За ними захлопнули дверь, завесили её дополнительным брезентом. Внешний мир сразу отступил, превратившись в монотонный, вселенский вой.

Первым делом — отчёт. С мокрых, замёрзших карт стёк талый снег на стол. Шмидт, ещё не сняв промёрзшую куртку, разложил журнал.

— Все четыре вымпела доставлены. Координаты записаны. Плёнки — в сохранности, — отбарабанил Вилли.

— Машина цела, — добавил Курт, снимая шлем. Его лицо было багровым от напряжения и холода. — Но теперь ей нужна полная профилактика. Эта влажность… всё заледенело внутри.

— Сделаешь завтра, — сказал Шмидт. Он подошёл к маленькому окну, протёр с него иней. Снаружи не было видно ничего. Только бешено кружащаяся, плотная белизна. Их мир сжался до размеров этой душной, пропахшей людьми и топливом коробки. Ледяная стена пурги отрезала их от «Борея», от бочек с топливом, от только что сброшенных вымпелов.

Эрнст сидел на табурете, растирая руки. Он смотрел на карту, где Шмидт только что поставил четыре жирных, точных крестика.

— Край карты, — повторил он слова радиста. — Мы её… расширили.

— На миллиметр, — хрипло сказал Фогель, наливая себе кофе. — А эта дрянь за окном — она напоминает, кто здесь на самом деле хозяин. Не мы. И даже не Берлин. Она.

Он кивнул в сторону воя.

Шмидт молчал. Задание выполнено. Координаты записаны. Вымпелы, эти стальные семена рейха, легли на вечный лёд и древние камни. В отчёте для Ричера это будет выглядеть как победа, как прогресс. И это правда. Но здесь, в тесном баpaке, под вой антарктической ночи, эта победа ощущалась иначе. Как акт невероятного, почти дерзкого усилия, которое поглотила безразличная белизна, не оставив и следа. Они летели, сбрасывали, записывали — а пурга уже заметала их следы, заносила их «Борея», стирая все признаки их присутствия, кроме этих абстрактных крестиков на карте и холодных отметин в журнале. И где-то там, в чёрных скалах, лежали четыре металлических стрелы, медленно вмoраживаясь в лёд, чтобы через сто или тысячу лет начать своё медленное, неумолимое путешествие к океану в теле айсберга, унося с собой в небытие короткую, яростную историю людей, которые однажды осмелились бросить вызов этому белому безмолвию.

Ночь не утихала. Она бушевала за стенами барака, раскачивая его на своих ледяных волнах, словно корабль в шторм. Дизель работал ровно, но его звук был едва слышен сквозь вселенский рёв. Утром не стало тише. Просто бешеная белизна за окном обрела смутные очертания: теперь можно было различить, как снег несётся не просто стеной, а гигантскими, клубящимися реками, переливающимися через торосы.

— Штормовой ветер, семьдесят километров в час, — пробормотал Фогель, отрываясь от барометра. — И это, скорее всего, ещё не пик.

Шмидт стоял у окна. Он не смотрел на приборы. Он слушал. В этом рёве был новый оттенок — низкий, гудящий бас, вибрация, которая шла от самого льда.

— «Швабенланд» передал, — сказал радист Вилли, снимая наушники. — Циклон стационировал. Это надолго. Ричер приказывает использовать любой просвет для финальных сбросов в секторе E. Потом отход к судну.

— «Любой просвет», — повторил Курт с усмешкой, разбирая запасной магнето. — Он думает, это как в театре — занавес раздвинули на минуту.

Но Антарктида, как капризный тиран, иногда давала передышку. К полудню яростный поток снега как будто поредел. Он не прекратился, но из сплошной стены превратился в летящую дымку, сквозь которую угадывалось призрачное, молочное солнце. Видимость выросла до километра, может, полутора.

— Это оно, — сказал Шмидт, не отрывая взгляда от серо-белой мути. — Собираемся. Финальный вылет. Четыре точки. Последняя — самая дальняя, E-4-дельта, у этих скал. И домой.

Подготовка «Борея» в таких условиях была подвигом. Курт и его помощники орудовали паяльными лампами и тряпками, соскабливая наледь с крыльев и стабилизаторов. Ветер пытался вырвать инструменты из рук, валил с ног. Двигатели заводились с надрывным, нездоровым кашлем.

Но они взлетели. «Борей», тяжелый от обледенения, с трудом набрал высоту, проваливаясь в воздушные ямы. Салон трясло, как в лихорадке. Эрнст, бледный как снег за иллюминатором, крепче вцепился в края люка. Шмидт молча проверял крепления четырёх оставшихся вымпелов. Сегодня они казались особенно тяжелыми, почти ритуальными.

Первые три точки прошли по отработанному, нервному сценарию. Ветер швырял машину, сбивая прицеливание. Вымпелы сбрасывали почти наугад, полагаясь больше на расчётные координаты, чем на визуальный контакт с землей, которая мелькала в разрывах снежной пелены то белым полем, то чернеющими пятнами скал. Каждый сброс сопровождался короткой, отрывистой командой Шмидта, щелчком камеры Эрнста и сдавленным «Координаты записаны» от Вилли. Работа была, но праздника не было. Было напряжение струны, готовой лопнуть.

— Идём на дельту, — голос Фогеля в шлемофоне был напряженным. — Самая дальняя. За этими горами. Приготовьтесь к турбулентности.

Они летели вдоль линии гигантских, заснеженных скал, нунатаков, которые теперь, в этом рассеянном свете, выглядели как замки снесённых ледяных королей. Вершины их терялись в низкой облачности. Это была граница неизвестного, последний рубеж их карты.

— Вижу ориентир! — крикнул Фогель. — Пик, похожий на корону. Справа по курсу. Точка дельта должна быть у его подножия, на плато.

Он развернул «Борей», борясь с шквальным боковым ветром. Внизу открылось небольшое, относительно ровное плато, прижатое к отвесной скальной стене. Снег на нём лежал неровным, толстым одеялом, надутым причудливыми сугробами.

— Идеальное место для последнего гвоздя, — сквозь зубы процедил Шмидт. — Приготовься, Эрнст.

— Готов.

— Сейчас!

Шмидт толкнул вымпел. Тяжёлая стрела пошла вниз. И в этот момент случилось то, чего не было раньше за все недели полётов. Неожиданный, яростный вертикальный порыв ветра — «воздушная яма» наоборот — подхватил «Борей» и швырнул его вверх. Машина задрожала. Одновременно этот же бешеный поток ударил по летящему вымпелу.

Все, затаив дыхание, смотрели вниз. Вымпел, который должен был вонзиться в центр плато, вдруг сбился с курса. Его стабилизатор закрутило, и он, перевернувшись, понёсся в сторону скальной стены, на большой скорости.

— Verdammt! — выругался Фогель.

Вымпел ударился не о камень, а о верхний козырёк глубокого снежного надува у самой кромки скалы. Удар был неслышен, но они увидели, как от точки удара во все стороны побежали тонкие, чёрные трещины.

Наступила секунда абсолютной тишины в салоне, несмотря на гул моторов.

И тогда это началось.

Сначала от скалы отделилась и медленно, величаво поползла вниз плита снежного наста размером с дом. Она не падала, а сползала, как отъезжающая дверь. За ней, послушная гравитации, начала оседать вся снежная масса, налипшая на уступ. Это не был лавинный обвал. Это был оползень в замедленной съемке. Гигантские глыбы слежавшегося, почти ледяного снега отрывались, кувыркались в воздухе, разбиваясь на тысячи блестящих осколков, и увлекали за собой новые пласты. Снежная пыль, поднятая этим движением, взметнулась вверх фантастической, медленно раскручивающейся башней. Она была не белой, а переливалась всеми оттенками серого и голубого в призрачном свете, словно изнутри неё светился холодный, мертвенный огонь. Это было одновременно ужасающе и прекрасно — танец разрушения, исполняемый с ледяным, безмолвным величием. Зрелище гипнотизировало.

— Камера… — хрипло прошептал Эрнст, но его руки сами потянулись к аппарату, и затвор защелкал, запечатлевая фантасмагорию.

— Все снимки! Как можно больше! — скомандовал Шмидт, и в его голосе впервые зазвучала не просто служебная жесткость, а азарт исследователя, застигшего природу в момент редкого откровения.

Фогель, забыв на мгновение о ветре, положил «Борей» в разворот, чтобы дать Эрнсту лучший ракурс. Машина описала широкую дугу вокруг клубящегося облака снежной пыли, которая теперь начала оседать, приоткрывая то, что было скрыто под вековыми наносами у самого подножия скалы.

И тогда они увидели.

Снежный оползень содрал со скального основания пласт снега и фирна толщиной в несколько метров. Обнажилась не просто грубая, потрескавшаяся порода. Обнажилась… структура.

Сначала никто не произнес ни слова. Они просто смотрели, вжавшись в иллюминаторы.

У подножия гигантской скалы, там, где она уходила в основное плато, теперь зиял тёмный, рваный шрам свежего срыва. И на этом обрыве, частично ещё припорошенные остаточным снегом, отчётливо виднелись… формы. Огромные, геометрически правильные формы. То, что сначала можно было принять за природные колонны или отдельные глыбы, при ближайшем рассмотрении складывалось в нечто невероятное. Массивные, трапециевидные блоки, явно обработанные, с неестественно прямыми гранями. Они были вмурованы в скальное основание, составляя с ним одно целое, но их геометрическая чужеродность бросалась в глаза. Часть конструкции уходила под плато, часть — вглубь скалы. Это напоминало угол гигантского сооружения. Что-то вроде фундамента или бастиона. Или, как дико промелькнуло в голове у Эрнста, часть чего-то пирамидального, срезанного эрозией и теперь приоткрытого сносом снега.

— Was… was ist das? — прошептал Вилли, радист, выпустив из рук журнал.

— Обвал… обнажил скальную породу, — сказал Курт, но в его голосе не было уверенности.

— Это не просто порода, — перебил Эрнст, не отрывая глаз от видоискателя. Его палец безостановочно щёлкал затвором. — Смотрите на углы. Смотрите на линии. Это… это прямые линии! В природе такого не бывает!

— Бывает. Базальтовые столбы. Выветривание, — настаивал Курт, но уже скорее по привычке противоречить.

— Базальтовые столбы — это колонны. А это — блоки. Мегалиты. Видите? Они уложены! Там, сбоку, как будто кладка!

«Борей» сделал ещё один круг. Теперь, с другого угла, структура виделась ещё отчетливее. Несколько гигантских, тёмных, почти черных блоков, каждый размером с небольшой дом, образовывали четкий, внутрь уходящий угол. Поверхность их была грубой, изъеденной эрозией тысяч, если не миллионов лет, но форма… форма отрицала случайность.

Шмидт молчал дольше всех. Его мозг, вышколенный топографией и военной дисциплиной, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Ледниковый отбор? Откол? Но такая правильность… Он видел скалы по всему миру. Это было непохоже ни на что.

— Фогель, — наконец сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Зайди ещё раз. Ниже. Эрнст, снимай всё, что есть. Каждый квадратный метр.

— Координаты, — выдавил из себя Вилли, тыча пальцем в карту. — Я… я зафиксировал. Вот.

— Фотограмметрия потом все покажет, — пробормотал Эрнст. — Если снимки будут четкие… О, Боже, если они будут четкие… Это же…

Он не договорил. Договорить было страшно. Это переворачивало все. Не только их экспедицию. Все.

— Это природа, — вдруг резко и громко сказал Шмидт, обрывая нарастающую истерику в голосе учёного. Он посмотрел на каждого по очереди. Его взгляд был стальным, в нём не было места для гипотез. — Своеобразная форма выветривания. Ледниковые движения. Мы не геологи, чтобы судить. Наша задача — зафиксировать. Поняли?

Все молча кивнули. Приказ был ясен: наблюдать, записывать, но не интерпретировать. Не здесь. Не сейчас.

— Но, обер-лейтенант… — начал Эрнст.

— Но ничего! — отрезал Шмидт. — Вы сняли?

— Да. Две кассеты. Почти всё.

— Тогда наш вылет завершён. Фогель, курс на базу.

«Борей» развернулся, набирая высоту. Последний взгляд на открывшуюся картину: тёмный, геометрический шрам у подножия исполинской скалы, уже постепенно скрываемый новой дымкой снега, который ветер начинал наносить обратно на свежий срыв. Ещё несколько часов — и всё снова скроется под белой пеленой. Возможно, на века.

Обратный путь прошёл в гробовом молчании. Только рёв моторов и вой ветра. Каждый был погружен в свои мысли. Эрнст лихорадочно проверял кассеты, убирая их в специальный термофутляр. Вилли с маниакальной точностью перепроверял координаты. Курт мрачно смотрел на приборную панель, думая о чем-то своём. Фогель пилотировал машину с автоматической, холодной точностью.

Только когда внизу показались огни их лагеря, Шмидт нарушил тишину.

— Никто ни слова. Ни по радио, ни в личных журналах. До доклада Ричеру. Мы видели интересный геологический феномен. Образование, похожее на базальтовые столбы. И всё. Ясно?

Опять кивки. Но в глазах у каждого горел один и тот же немой вопрос, который висел в воздухе, гуще снежной пыли: что, чёрт возьми, это было?

В бараке, запертые войной стихии снаружи, они сидели над снимками. Эрнст проявил их в походной лаборатории — маленькой затемнённой палатке. Изображения были зернистыми из-за плохого света, но на них было видно достаточно. Чёткие, резкие тени подчёркивали прямые углы, неестественные плоскости.

— Выветривание, — упрямо повторил Курт, глядя на отпечаток.

— Слишком правильное, — тихо сказал Эрнст. — Слишком… спроектированное.

— Это Антарктида, — глухо произнёс Шмидт, зажигая сигарету. Дым клубился в свете лампы. — Здесь всё возможно. И ледяные пещеры, и горы, похожие на замки. И скалы, которые кажутся рукотворными. Наш разум ищет знакомые формы. Это обман зрения, усиленный необычным ракурсом и обвалом.

— А координаты? — спросил Вилли. — Что с ними делать?

— Внести в общий отчёт. Как точку интересного геологического образования. Для будущих экспедиций.

Он сказал это твёрдо, как приговор. Но, глядя на тени, ложившиеся от блоков на свежий снег на фотографии, он и сам не верил до конца в свои слова. Где-то в глубине души холодный, аналитический ум обер-лейтенанта Шмидта уже составлял другой, секретный отчёт. Отчёт не для Общества полярных исследований, а для совсем других кабинетов в Берлине. Отчёт, который начинался бы словами: «В ходе выполнения картографической задачи обнаружены аномальные формации, требующие дальнейшего, крайне засекреченного изучения…»

А за стенами барака ветер выл, занося снегом следы их сегодняшнего вылета, медленно и неумолимо погребая под новыми слоями и вымпел, который вызвал обвал, и странные тёмные структуры у подножия скалы. Но координаты уже были записаны. И плёнки — спрятаны. Семена сомнения и тайны были посажены в вечную мерзлоту. И они уже начали прорастать ледяными, неудобными вопросами в головах у замёрзших, усталых людей, сидевших в крошечной точке тепла посреди бескрайнего, безразличного и, возможно, хранящего невообразимые секреты, холода.

Спокойствие после полёта было обманчивым. То самое «окно», что они использовали, оказалось не просветом, а глазом бури. К вечеру барометр рухнул, словно брошенный с обрыва. Ветер, стихавший днем, не просто вернулся — он пришёл с утроенной яростью, как живое, древнее существо, разбуженное и оскорблённое их дерзкими полётами.

Первым делом он выл. Это был уже не вой, а низкочастотный гул, от которого дрожали стены барака и лязгали котелёк на печке. Затем в гуле появились удары — тяжёлые, мерные, словно гигантский кузнец бил молотом по ледяной наковальне планеты. Это торосы начинали двигаться, ломаться, сталкиваться под напором не воздуха, а целой атмосферной массы, обрушившейся на этот сектор побережья.

— Штормовой, за сто километров в час, — крикнул Фогель, едва перекрывая грохот. Его лицо было жёстким. — Это уже не погода. Это катастрофа.

Шмидт кивнул. Мысли о странных скалах отступили перед лицом немедленной угрозы. Все их действия теперь свелись к базовым инстинктам: сохранить тепло, свет, связь.

— Курт, генератор! Усилить крепления, проверить щит! Вилли, попробуй выйти на «Швабенланд», доложить обстановку! Остальные — крепить всё, что не привинчено!

Курт, накинув поверх меховой куртки промасленный брезентовый плащ, выскочил в ад. Ветер тут же подхватил его и швырнул на груду ящиков. Он поднялся, сплюнув кровь и снег, и пополз к щитовому домику, где храпел их источник жизни — дизель. Мир свелся к белому кошмару. Снег бил не хлопьями, а сплошной, ледяной струёй песка, стирающей всё на своём пути. Видимость была нулевой. Ориентировался он только на чёрный сгусток дыма из трубы и на смутный рёв мотора, заглушаемый рёвом стихии.

Внутри щитового домика тряслось и гудело. Лампочка, свисавшая с балки, металась, как маятник сумасшедших часов. Курт бросился проверять крепления генератора к полу — мощные болты, вмороженные в деревянный настил. Один из них, тот, что был ближе к стенке, уже заметно вырвало из сучковатой доски. Металл скрипел, дизель прыгал на своих амортизаторах с опасной амплитудой.

— Verdammt nochmal! — проревел он, хватая гаечный ключ. Нужно было срочно зафиксировать, подложить клинья, что угодно!

Он выскочил наружу, чтобы схватить обрезок бруса, валявшийся рядом. И в этот момент произошло два события почти одновременно.

Снаружи, в двадцати метрах, возле пирамиды бочек с топливом, возникла фигура другого механика, молодого парня по имени Ханс. Он, исполняя приказ Шмидта, пытался дополнительно обвязать бочки канатом, чтобы их не унесло. Ветер рвал верёвку из его рук, бочки, весом под двести килограмм каждая, сдвигались с места, угрожаючительно поскрипывая.

И внутри щитового домика сорвавшийся с крепления генератор сделал последний, отчаянный прыжок. Его рама перекосилась, горячий выхлопной патрубок с оглушительным лязгом ударил по тонкой стенке домика, пробив её. Раскалённый металл влетел прямо в бочку с запасным топливом, стоявшую снаружи у стены для быстрой дозаправки.

Раздался не взрыв, а скорее тяжёлый, глухой хлопок который всё равно был слышен даже сквозь вой урагана. За ним последовала ослепительная вспышка оранжево-жёлтого пламени, которое ветер мгновенно раздул в гигантский, рвущийся факел. Огненный язык лизнул стенку домика, дерево вспыхнуло, как спичка. Но хуже всего было то, что ударная волна и куски горящего металла дождём полетели на пирамиду основных бочек.

Первая бочка, которую облило горящей соляркой, взорвалась. Затем вторая. Цепная реакция. Огненные шары, неестественные и чудовищные в этой белой пустоши, взмывали в небо, разрывая снежную пелену. Грохот взрывов сливался в непрерывный рёв. Море огня, чёрного дыма и раскалённых обломков разлилось по льду, пожирая снег, плавя лёд, создавая жуткие, шипящие фонтаны пара, которые тут же срывало ветром.

Курта, выбежавшего из уже пылающего домика, отбросило взрывной волной. Он упал, оглушённый, чувствуя, как жар опаляет лицо даже сквозь метель. Он видел, как фигура Ханса исчезла в эпицентре первого взрыва, растворилась в огненном вихре. Это было мгновение. Просто не стало человека.

Из барака вывалились все. Шмидт, Фогель, Эрнст, остальные. Они застыли в ужасе, вжавшись в стену от чудовищного жара, который вдруг стал страшнее холода. Оранжевое зарево освещало бушующую снежную тьму, отбрасывая гигантские, пляшущие тени торосов. Это было сюрреалистично, невозможно: адское пламя посреди ледяного ада.

— Ханс! — закричал кто-то.

— Генератор! Связь! — проревел Шмидт, его разум уже переключался с шока на оценку катастрофы. Пламя перекидывалось на склад с запасными частями, рядом с бочками. Ещё минута — и огонь доберётся до самого барака. А без генератора — темнота, смерть от холода, потеря связи. И этот ветер… он гнал огонь прямо на них.

— Тушить нечем! Всё сгорит! — закричал Фогель. Его обычно спокойные глаза были дикими. — Надо уходить! Сейчас!

Шмидт окинул взглядом ситуацию. Военный расчёт был безжалостен. Ханс погиб. Второй, молодой учёный-метеоролог, которого звали Петер, лежал неподвижно недалеко от входа — в него, видимо, угодил летящий обломок. Он не подавал признаков жизни. Остальные семеро в шоке, но на ногах. Огонь. Ветер. Потеря энергии. Гибель базы неминуема.

Приказ созрел в его голове, холодный и чёткий, как лезвие.

— Эвакуация! — заорал он, перекрывая грохот огня и ветра. — Всем в барак! Брать только аварийные наборы, документы, плёнки! Всё остальное — бросить! Пять минут! Фогель, веди людей к «Борею»! Надо попытаться взлететь!

— Взлететь в это?! — Фогель указал на небо, где буря смешалась с чёрным дымом.

— Или сгорим здесь! У него больше шансов, чем у нас пешком! Быстро!

Они бросились назад, в барак, уже затягиваемый едким дымом. Началась лихорадочная, безумная суета. Выбрасывались ящики с продовольствием, личные вещи, спальные мешки. Всё, что имело вес. Шмидт вскрыл сейф, вытащил папки с первичными журналами, картами, кодами. Эрнст, рыдая от отчаяния и ярости, сгрёб в металлический термокейс все кассеты с плёнками, в том числе те, на которых были странные структуры. Его руки тряслись.

— Всё? — орал Шмидт.

— Всё! — крикнул Эрнст, прижимая кейс к груди, как ребёнка.

— Тогда пошли!

Они выбежали, согнувшись, в кромешный ад. Теперь он был трёхцветным: белый снег, чёрный дым, оранжевый огонь. Ветер гнал на них тучи искр и едкой гари. Бежать к «Борею», стоявшему под прикрытием ледяной гряды, было похоже на пересечение чистилища. Их швыряло, слепило, они падали, поднимались, спотыкались о торосы, невидимые в снежной круговерти. За спиной оставалось зарево горящей базы, их дома за последние недели, теперь превращавшегося в погребальный костёр всего их труда.

Фогель и Курт первыми добрались до летающей лодки. Она вся была покрыта толстенным слоем наледи, её растяжки гудели, как струны расстроенной гитары.

— Запускай! — закричал Шмидт, помогая затаскивать раненого в салон.

— Ты с ума сошёл! В такую турбулентность! Обледенение! — кричал Курт, но его руки уже работали, откалывая лёд с клапанов.

— Или мы взлетим, или нас тут найдут весной, как ледяные мумии! — парировал Фогель, вскакивая в кабину пилота. — Все на борту? Крепиться!

Запуск двигателей был подобен чуду. Они схватились, заглохли, снова схватились с протестующим воем. «Борей» дрожал, как в лихорадке, его пыталось сорвать с растяжек и колодок. Из салона, через заиндевевшие иллюминаторы, было видно, как огненное зарево базы начинало меркнуть, поглощаемое снежной стеной. Но оно успело сделать своё дело.

— Отдай концы! — скомандовал Фогель.

Последние канаты отбросило. «Борей», ещё не набрав скорости, начало разворачивать боковым ветром, он заскользил к опасным торосам.

— Давай, давай, детка, поднимайся! — бормотал Фогель, выжимая штурвалы от себя.

Перегруженная, обледеневшая машина с нечеловеческим усилием оторвалась от льда, провалилась, ударившись о снежный наст, и снова, сделав последний рывок, пошла вверх, ныряя в слепящую, бьющую снежной дробью темноту.

Полёт до «Швабенланда» был самым страшным часом в их жизни. Самолёт бросало, как щепку, он падал в воздушные ямы, содрогался от ударов. Обледенение нарастало быстрее, чем её успевали сбивать. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь стуком зубов, хрипом раненого и короткими, отрывистыми командами Фогеля. Когда сквозь снежную мглу вдруг показались огни большого корабля, а из радиоприёмника пробился голос вахтенного с «Швабенланда», казалось, никто не поверил. Это казалось миражом.

«Борей», почти неуправляемый, на последних каплях горючего и удаче, плюхнулся на воду рядом с бортом катапультного судна. Его сразу же начали затягивать на борт кранами. Людей, полумёртвых от холода, шока и ужаса, вытаскивали из искорёженного, обгоревшего с одного борта салона.

На капитанском мостике «Швабенланда» Альфред Ричер, руководитель экспедиции, выслушал лаконичный, сжатый доклад обер-лейтенанта Шмидта. О гибели двух человек. О потере базы. Об уничтожении большей части оборудования. О спасённых материалах.

— Координаты нового… геологического образования уточнены? — спросил Ричер, глядя куда-то за борт, в бушующую тьму.

— Да, герр доктор, — ответил Шмидт, стоя по стойке смирно, хотя его колотила дрожь. — И имеются фотоснимки. Высокого качества.

— Это хорошо, — сказал Ричер без эмоций. — Потери в таких условиях… ожидаемы. Вы сделали всё возможное. Экспедиция завершена. Мы отходим на север, в Аргентину.

Когда Шмидт вышел, Ричер долго смотрел на свежую, ещё влажную фотографию, лежащую на столе. На ней, в обрамлении снега и скал, чётко читались неестественно правильные геометрические формы. Он аккуратно положил её в папку, рядом с отчётом о сбросе вымпелов. Несколько недель назад эти вымпелы казались главным итогом. Теперь они были просто отметками на карте, ведущими к чему-то бесконечно более важному и тревожному.

«Швабенланд» дал ход, медленно разворачиваясь против волны, уходя от побережья Земли Королевы Мод. За кормой, в кромешной тьме бури, оставались два ледяных могильника, догорающие обломки мечты о зимовке, и тёмные, засыпаемые снегом скалы, хранящие тайну, которая теперь уплывала на север вместе с кораблём, запертая в стальном сейфе и в памяти семи выживших. Антарктида, отвоевав две жизни и лагерь, вновь погрузилась в своё вечное, безмолвное ожидание. Она раскрыла одну свою тайну, но сделала это так, словно предупреждала: заглядывать дальше — смертельно опасно.

А в трюме, среди ящиков с образцами пород и сводками погоды, лежал ничем не примечательный термокейс. В нём, запечатлённые на целлулоидной плёнке, спали, ожидая своего часа, тени древних камней, которые не должны были иметь таких прямых углов.

Архив. Берлин. Август 1939.

Лейтенант Фридрих Вольф стоял в длинном, пыльном коридоре подземного хранилища Имперского архива в Шпандау. Воздух пах старым картоном, пылью и сыростью. Перед ним, на столе у господина в строгом гражданском костюме, лежали его ящики.

— Итак, лейтенант, — сказал архивариус, просматривая опись. — Полевые журналы экспедиции «Швабенланд», картографические материалы станции … и вот это? — Он ткнул пальцем в коробки с плёнками.

— Аэрофотоснимки геологических аномалий, сделанные в ходе последнего вылета, — чётко отчеканил Вольф. — Требуют изучения специалистами.

— Геологические аномалии, — безразлично повторил архивариус, делая пометку. — Поставлены на учёт. Номер фонда 7/39/А-211, подсекция «К». Ваше личное дело, лейтенант, уже передано в отдел кадров Люфтваффе. Ожидайте нового назначения.

— А изучение материалов? — не удержался Вольф. — Там есть… необычные структуры.

Архивариус посмотрел на него поверх очков.

— Лейтенант. Сегодня утром в *Volkscher Beobachter* вышла статья о провокациях Польши на границе. В штабе ОКВ идут круглосуточные совещания. У геологов из общества *«Ahnenerbe»* сейчас иные приоритеты — Тибет, Кавказ. Ваши антарктические скалы… — Он махнул рукой. — Zurückgestellt. Отложены. Возможно, к ним вернутся после окончательной победы. У Рейха сейчас…. Другие заботы.

Вольф вышел на улицу. Берлинский воздух был тёплым, густым от запаха асфальта и выхлопных газов. Где-то далеко, на краю света, лежала груда обгоревших бараков и вмёрзшие в лёд тела. А здесь, в подземелье, в ящике под номером 7/39/А-211-К, лежали плёнки, запечатлевшие тайну, которой не было дела до свастик, вымпелов и самого Третьего Рейха. Секреты Антарктиды погрузились в архивное небытие — туда, откуда почти ничто не возвращалось. Через три недели началась война.

Берлин. Фюрербункер. Июль 1944 года.

Воздух в каземате был не воздухом, а густым, спёртым составом из запахов: едкой хлорки, которой драили бетонные стены, дешёвого табака, пролитого коньяка, пота от шерстяных мундиров и подспудного, неуловимого запаха страха. Страх здесь был почти осязаем, как влажная плёнка на коже. Он висел в клубах сизого дыма, исходил от дрожащих рук, державших сигареты, прятался в тенях под запавшими глазами.

Конференц-зал, если это помещение шириной в четыре и длиной в десять метров можно было так назвать, был забит людьми. Золото и серебро погон, алые лампасы, ромбы и дубовые листья на воротниках — весь цвет, вся верхушка Вермахта и СС, что ещё оставалась в Берлине и не была на фронтах. Они стояли тесными группами, перешептывались, вздрагивая при каждом новом звуке из репродуктора — сводки с востока шли одна за другой, и каждая была горше предыдущей.

Карты. Их было везде. На огромном дубовом столе, заваленном окурками и стаканами, на мольбертах, на стенах. Карты Восточного фронта, утыканные флажками, большая часть которых сейчас не обозначала позиции, а отмечала места катастроф. Тонкие красные стрелы советских прорывов глубоко вонзались в тело Рейха. Белосток… Минск… Вильнюс… На карте это были названия, здесь, в бункере — места гибели целых армий, окружённых и стиснутых в «котлах».

Генерал-полковник Гудериан, начальник Генштаба сухопутных войск, стоял, скрестив руки, у карты группы армий «Центр». Его лицо, обычно резкое, как топор, теперь было землистым, с глубокими складками у рта.

— Они не удержат Витебск, — тихо, но чётко сказал он генералу от инфантерии, стоявшему рядом. — Четвёртая армия уже разрезана надвое. Модель требует разрешения на отход за Березину.

— Фюрер не разрешит, — так же тихо ответил тот. — Он приказал удерживать каждый город.

— Тогда Модель потеряет не только город, но и армию. А через месяц русские будут под Варшавой.

В углу, у репродуктора, столпились офицеры из штаба Люфтваффе. Их разговор был ещё мрачнее.

— …бензина хватает на две, максимум три вылета на эскадрилью в день. Промышленность… — Офицер понизил голос до шёпота. — Шпеер докладывает, что синтетические заводы в Леуне снова бомбили. Выход упал на сорок процентов.

— А русские летают, как голодные мухи. Целые тучи. Истребителей… у нас нет истребителей. Все на Западе, против американских «Летающих крепостей».

Дверь в зал открылась, и вошёл новый человек — оберст фон Штауффенберг, начальник штаба армии резерва. Его лицо было бледно и собрано, единственный глаз (второй он потерял в Тунисе) холодно скользнул по собравшимся. Под мышкой он нёс портфель из толстой коричневой кожи. Несколько человек кивнули ему, другие отвели взгляд. В воздухе повисло новое, ещё более тяжёлое напряжение. Штауффенберг отошёл к столу, как будто изучая карту.

В этот момент из динамика хрипло прозвучал голос диктора:

— …с боями оставлен город Барановичи. Войска вермахта и войск СС ведут упорные оборонительные бои, нанося врагу огромные потери…

— Ложь! — кто-то хрипло выругался в толпе. — Огромные потери несем мы! Целые дивизии просто исчезают!

Внезапно все разговоры смолкли. Замерли даже офицеры у репродуктора. Взгляды устремились на массивную, обитую сталью дверь в дальнем конце зала. Она была приоткрыта всегда, но сейчас из неё вышел адъютант, штандартенфюрер СС Отто Гюнше. Его идеально выглаженная чёрная форма, его выправка казались насмешкой над помятыми мундирами генералов.

— Господа, — его голос был громким, металлическим, режущим гнетущую тишину. — Фюрер.

В зал вошёл Адольф Гитлер.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только шипение больших ламп дневного света да собственное дыхание. Все вытянулись по стойке «смирно», руки по швам. Десятки глаз уставились на ту фигуру, что медленно, немного раскачиваясь, шла к столу.

Он был тенью того человека, что восторженные толпы видели на съездах партии. Мундир фельдграу висел на нем мешком, подчёркивая согнутые, будто ссутуленные плечи. Лицо было землисто-серым, дряблым, с глубокими, синими тенями под глазами. Левая рука, которую он всегда держал за поясным ремнём или сжимал в перчатке, теперь мелко и непрерывно дрожала — он пытался скрыть это, прижимая её к бедру, но дрожь передавалась складкам мундира. Правая рука, которую он иногда резко вскидывал в ораторском жесте, теперь была согнута в локте и прижата к груди, будто ему было холодно. Его волосы, знаменитая чёлка, были жирными и неопрятными. Но самое страшное были глаза. Глаза, в которых когда-то горел гипнотический, фанатичный огонь, теперь были тусклыми, водянисто-голубыми, с расширенными зрачками. В них читалась непроходящая усталость, боль и — нарастающая, бешеная подозрительность.

Он дошёл до стола, опёрся на него обеими руками, склонившись над картой. Его взгляд, медленный, тяжёлый, пополз по флажкам и линиям.

—Heil, mein Führer— громко, хором прозвучало приветствие.

Гитлер медленно поднял голову. Он не ответил на приветствие. Его губы, бледные и тонкие, дёрнулись.

— Генералы, — его голос был неожиданно тихим, хриплым, но он нёсся в гробовой тишине, как гром. — Вы принесли мне новые карты. Карты отступления. Карты предательства.

Он выпрямился, откинув голову назад.

— На Востоке! — он резко ударил кулаком по карте, заставив стаканы задрожать. Голос его внезапно сорвался на высокую, визгливую ноту. — Там, где немецкий солдат проливает кровь, где он стоит насмерть против азиатских орд, у него в спину — удар! Удар своих же генералов! Трусов и предателей! — Он закашлялся, судорожно глотая воздух. Адъютант незаметно подвинул к нему стакан с водой, но Гитлер отшвырнул его рукой. Стакан разбился о бетонный пол. Звон стекла прокатился по залу.

—Mein Führer, — осторожно начал Гудериан, делая шаг вперёд. — Ситуация с группой армий «Центр» требует стратегического решения. Мы должны сократить линию фронта, позволить Моделю…

— Модель? — перебил его Гитлер, и его голос снова стал шипящим, ядовитым. — Модель воюет! Он не отступает, как некоторые! — Его взгляд, полный ненависти, скользнул по лицам генералов. — Я знаю вас! Знаю ваши салоны, ваши заговоры! Вы хотите сдать Берлин? Сдать Германию? Чтобы русские насиловали ваших жён и дочерей? Нет! — Он закричал, и слюна брызнула с его губ. — Нет отступления! Ни шагу назад! Каждый город — крепость! Каждый дом — опорный пункт! Они утонут в своей же крови!

Он замолчал, тяжело дыша. Левая рука дергалась теперь с такой силой, что он схватился за неё правой, пытаясь удержать. Потом он снова наклонился над картой, его палец с обгрызанным ногтем ткнул в район Восточной Пруссии.

— Здесь… здесь мы соберём их в мешок. Новая группа армий «Висла». Мы ударим с севера… — он водил пальцем по карте, описывая несуществующие, гигантские окружения. — Мы отрежем эти клинья… отбросим их за Днепр к зиме.

Генералы молчали. Они обменялись краткими, полными отчаяния взглядами. То, что говорил фюрер, не имело ничего общего с реальностью. Это был бред истощённого, больного человека. Но сказать это означало подписать себе смертный приговор.

— Оружие! — вдруг воскликнул Гитлер, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь. — У нас есть новое оружие! Чудо-оружие! Фау-1 уже бьёт по Лондону! Скоро Фау-2! А потом… потом то, о чём они и не мечтали! — Он говорил о ядерной программе, о «Урановом проекте», но даже здесь, в этом кругу, слова были туманны и полны мистики. — Мы сокрушим их города! Мы обратим время вспять! Германия восстанет из пепла, как феникс! И те, кто не верит… — он обвёл зал своим безумным взглядом, — те — предатели. И предателей ждёт только одно. Народный суд. Позорная смерть.

Он снова закашлялся, и этот приступ был долгим и мучительным. Он схватился за край стола, его тело сотрясали спазмы. Когда он наконец выпрямился, на его губах была розовая пена. Он вытер её тыльной стороной дрожащей руки.

— Заседание окончено, — прошипел он. — Выполнять приказы. Никаких отступлений. Кто отступит — будет расстрелян. Его семья — отправлена в лагерь. Германия должна выстоять. Провидение … — он запнулся, — …на нашей стороне.

Он резко развернулся и, не глядя ни на кого, заковылял обратно к стальной двери. Гюнше бросился открывать её. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

В зале на несколько секунд воцарилась полная тишина. Потом кто-то тяжело вздохнул. Кто-то зажёг сигарету дрожащими руками. Генералы медленно расходились, не глядя друг другу в глаза. От приказов, только что отданных безумцем в том самом бункере, зависела теперь судьба миллионов — и их собственная.

Оберст фон Штауффенберг, всё это время молча стоявший у стола, слегка приоткрыл свой кожаный портфель, заглянул внутрь, и снова закрыл его. В его единственном глазу отразилась невыносимая тяжесть решения. То, что он видел и слышал, лишь укрепило его в мысли, что часы пробили. Для Германии. И для того человека за стальной дверью.

Берлин. Штаб обороны сектора «Цитадель». Апрель 1945 года

Воздух больше не пахнет хлоркой или табаком. Он был вытеснен тяжелым, сладковато-приторным запахом горящей штукатурки, расплавленного битума и тлеющей шерсти. Сквозь него пробивался едкий шлейф кордита — пороховых газов от орудийных выстрелов. Этот запах висел над всем городом, проникал сквозь закрытые окна и стальные двери, въедался в кожу и одежду.

Карты на стенах бункера, глубоко под развалинами Имперского министерства авиации, теперь были иными. Это были не оперативные карты фронта, а детальные, уличные планы Берлина. Каждый квартал, каждый канал, каждый парк был расчерчен цветными карандашами. Синие прямоугольники — батальоны фольксштурма. Красные крестики — позиции зенитных орудий, развернутых для стрельбы по танкам. Зелёные пунктирные линии — предполагаемые направления советских атак. Но эти линии уже не были «предполагаемыми». Они дышали огнём и сталью с востока, с юга, с севера.

Звуковой ландшафт был многослойным, как симфония ада. Его фундаментом был постоянный, гулкий, не стихающий ни на секунду грохот. Это работала советская артиллерия — тысячи стволов, от лёгких полковых пушек до тяжелых гаубиц и легендарных катюш. Этот грохот накатывал волнами, иногда сливаясь в единый непрерывный рокот, от которого содрогались стены и сыпалась штукатурка с потолка. Поверх него ложились очереди — резкие, сухие трески немецких пулемётов MG-42 и более глухие, тяжёлые очереди советских Дегтярёва и Горюнова. Временами всё это перекрывалось нарастающим воем пикирующих штурмовиков или тяжёлым, сокрушительным **БА-БАХ** попадания танкового снаряда в каменную кладку где-то на поверхности.

В штабе царила не паника, а какая-то лихорадочная, бесплодная суета. Офицеры связи, с лицами, почерневшими от усталости и копоти, подходили к столику радистов, брали ленту с последними донесениями, несли их к карте. Ленты были похожи на лепестки смертельного цветка.

«7:30. Сильные танковые атаки на участке Фридрихсхайн. 9-я рота фольксштурма уничтожена. Удерживаем станцию метро «Варшауэр штрассе». Запрашиваем патроны и фаустпатроны».

«8:15. Мост через Шпрее у Остбанхоф взорван по приказу. Связь с гарнизоном Трептов-парка потеряна. Слышна стрельба в районе газгольдеров».

«9:05. Русская пехота прорвалась через канал Ландвер. Ведут бои в здании почтамта на улице Принц-Альбрехт. Отряд СС «Нордланд» контратакует».

Каждый такой лепесток означал, что красная линия на карте съедала ещё один квартал, ещё один блок, приближаясь к самому центру — к Рейхстагу, к Кроль-Оперу, к самому этому бункеру.

Генерал Вейдлинг, комендант Берлина, стоял, скрестив руки, перед огромной картой. Его глаза были красными от бессонницы. Он слушал тихий доклад полковника:

— …запасы продовольствия на центральных складах исчерпаны. Боеприпасов для пехоты — на два, максимум три дня интенсивных боёв. Горючего нет. «Королевские тигры» 503-го батальона встали у Тиргартена — у них солярки хватит лишь чтобы развернуть башню. Фольксштурм вооружён в основном трофейным итальянским и французским оружием, часто без боеприпасов. Мальчишки из гитлерюгенда… они умеют заряжать фаустпатрон, но не умеют укрываться. Потери — восемьдесят, девяносто процентов в некоторых районах.

— Авиация? — глухо спросил Вейдлинг.

— Последний регулярный рейс «Юнкерса» с острова Рюген был сбит над Гатовом. Сейчас садятся только одиночки, ночью, на авеню Ист-Вест. Привозят ящики с железными крестами для награждений. Не медикаменты, не патроны — кресты.

Внезапно весь бункер содрогнулся от особенно близкого и мощного взрыва. С потолка посыпалась не штукатурка, а песок и цементная пыль. На мгновение погас свет, и его тут же сменили тусклые аварийные лампы. Где-то заскрежетал дизель аварийного генератора. По бетонному полу пробежала тонкая струйка воды — повреждён где-то трубопровод.

— Это уже в пределах Тиргартена, — констатировал кто-то в темноте. Голос был спокоен, почти будничен. Война научила их отличать калибры по звуку разрыва.

Из динамика над картой, шипя и потрескивая, донесся голос. Это была не шифровка, а открытая, отчаянная передача с какого-то передового НП, вероятно, с колокольни какой-то церкви:

— …alle sehen sie! Panzer! Viele Panzer! …они идут по Франкфуртер-аллее! Десятки! За ними пехота! Огонь! ОГОНЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Vergeltungswaffe! Wo ist unser… — передача оборвалась в мощной помехе, за которой послышался лишь далёкий, нечеловеческий крик и нарастающий рокот дизелей.

Вейдлинг закрыл глаза. Vergeltungswaffe — оружие возмездия. Чудо-оружие. Теперь это была лишь горькая, издевательская насмешка, вырвавшаяся у гибнущего солдата. Не было никакого чуда. Были только «тридцатьчетвёрки» и «ИСы», методично, неумолимо перемалывающие последние очаги сопротивления. Красные были уже не просто ближе. Они были тут. Они ломали последние барьеры — не линии обороны, а барьеры психологические, барьеры самой реальности. Ещё вчера казалось, что бои идут на подступах. Сегодня они шли в соседнем районе. Завтра будут в этом бункере.

Полковник, не глядя на карту, прошептал, глядя в пустоту:

— Русские говорят по громкоговорителям. На ломаном немецком. «Берлинцы! Сдавайтесь! Война для вас кончена! Фюрер бросил вас!» И… и они правы, господин генерал. Он в своём бункере под Рейхсканцелярией. А мы здесь.

Вейдлинг ничего не ответил. Он смотрел на карту, на последний, крошечный островок, ещё отмеченный серо-полевым цветом Вермахта. Всё вокруг него уже было залито алым. Алый цвет приближался со всех сторон, сжимаясь в петлю. Он слышал его запах, чувствовал его грохот в подрагивающем бетоне под ногами. Оставалось только ждать, когда петля затянется окончательно. Тишина после грома, наступившая на мгновение после особенно мощного залпа, была страшнее самого грома. В ней слышалось только тяжёлое дыхание обречённых людей и назойливый, методичный скрежет часов на стене, отсчитывающих последние часы Тысячелетнего Рейха.

Фронт по Одеру. Февраль 1945 года.

Зима в этом году была не русской, не немецкой — она была чудовищной, всеобщей. Снег, выпавший ещё в январе, превратился в плотную, зернистую массу, пропитанную копотью, соляркой и пеплом. Он не сверкал, а лежал грязно-серым саваном над всей Восточной Европой. Деревья вдоль дорог, некогда образцовые немецкие лесонасаждения, стояли чёрные, безжизненные, с обрубленными ветками — их срезало осколками или сожгло напалмом. Воздух был плотным и едким от непрерывных пожарищ: горели хутора, горели склады, горели подбитые танки, выбрасывая в низкое свинцовое небо густые, маслянистые столбы чёрного дыма.

И по этому мёртвому ландшафту, с востока на запад, медленно, но неостановимо, как ледник, двигалась война.

Это уже не было наступлением в классическом смысле. Это был продавливание. Продавливание обороны, пространства, самой воли противника. После чудовищных потерь в Висло-Одерской операции немецкий фронт треснул, но не рассыпался. Он сжался, уплотнился, превратив каждую деревню, каждую высотку, каждый каменный дом в крепость. Но Красная Армия уже научилась брать такие крепости.

Под Кюстрином. 5-я ударная армия.

Позиции представляли собой не линию окопов, а хаотическое нагромождение вмерзших в землю «пантер» и «фердинандов», оплетенных колючей проволокой и минными полями. Между ними ютились блиндажи, сложенные из брёвен и трупов, залитые водой и потом замерзшие в ледяные кашицы. Немецкие солдаты, многие из которых были уже не солдатами, а оборванными, обмороженными призраками в шинелях цвета «фельдграу», сидели в этих норах, прислушиваясь к нарастающему с востока гулу.

Гул начинался каждое утро, примерно в восемь. Сначала — далёкий, низкий гром. Это била артиллерия дальнего действия — 152-мм гаубицы-пушки и даже 203-мм «Б-4», те самые, что немцы называли «каретный молоток Сталина». Снаряды ложились не на передний край, а глубоко в тыл, рвя коммуникации, круша штабы, превращая в щепки резервы, которые могли пойти на контратаку.

Затем, через пятнадцать минут, включалась дивизионная и полковая артиллерия. Свист «сорокапяток» и «матушек-зверушек» сливался в один сплошной, оглушительный визг. Земля на немецких позициях вставала дыбом. Ледяная крошка, комья смерзшейся глины, обломки деревьев и куски металла взлетали в воздух, смешиваясь с чёрными разрывами. Это была обработка. Методичная, без эмоций, как молотьба цепами. Она длилась ровно сорок минут. Считалось, что за это время можно подавить до семидесяти процентов живой силы на передовой.

В блиндаже обер-лейтенанта Шульца, командира роты 25-го панцергренадерского полка, земля дрожала, как в лихорадке. С потолка сыпалась труха, тухлая вода из жестяных кружек расплёскивалась, заливая карты. Молодой фанен-юнкер, прибывший из резерва две недели назад, сидел, прижавшись спиной к сырой стене, и беззвучно шевелил губами. Он молился или просто сходил с ума. Шульц уже не мог отличить.

— Halten sie durch, Jungs, — хрипло пробормотал он, больше по привычке, чем с верой. Держитесь, ребята. — Они сейчас кончат, и пойдёт пехота. Будьте готовы к…

Он не договорил. Артиллерийский огонь внезапно перенёсся вглубь, на вторую линию траншей. Это был знак. Шульц выскочил из блиндажа, втягивая в себя ледяной, пропахший гарью воздух. И увидел их.

Они поднимались из дымки, как призраки. Не сплошной цепью, как в кинохрониках 41-го, а отдельными, мелкими группами. По три-пять человек. Рассредоточенно. Но этих групп было десятки, сотни. Они бежали, пригнувшись, в серо-белых маскхалатах, сливаясь со снегом. За ними, ревя моторами и ломая молодой лесок, выползали танки. Не лёгкие Т-60, а тяжёлые ИС-2, их длинные стволы 122-мм орудий смотрели вперёд, как жало. И повсюду, везде, слышался новый, пронзительный, заставляющий сжиматься внутренности звук — треск автоматных очередей. ППШ. «Папаша». Звук, ставший символом русского наступления.

—Feuer!— закричал Шульц, но его голос потонул в начинающейся канонаде.

Пулемёт MG-42 слева от него застрочил, отправляя ленту за лентой в сторону наступающих. Шульц видел, как одна из фигурок взмахнула руками и упала. Но остальные не остановились. Они залегли, отползли. И тут же с фланга, откуда их не ждали, ударил другой пулемёт. Русские уже обходили. Они не ломились в лоб на пулемёт, как в начале войны. Они его обтекали, как вода.

Танк ИС-2 остановился в трёхстах метрах, его башня плавно довернулась. Гигантский сноп пламени и дыма вырвался из ствола. Секунда полёта — и блиндаж, где прятался расчёт «панцершрека», исчез в облаке дыма, земли и обломков. Вместе с людьми.

— Panzerfaust! Кто-нибудь, фаустпатрон! — орал Шульц, но было уже поздно.

Из-за танков, будто из-под земли, выросли новые фигуры. Штурмовики. В ватниках, с автоматами на груди, с мешками, полными гранат. Они бежали короткими перебежками, прикрывая друг друга. Один метнул дымовую шашку. Белый, едкий дым пополз к немецким позициям, ослепляя и разъедая глаза. Шульц понял — это конец его сектора обороны. Они не удержатся. Он отдал приказ отходить ко второй линии.

Отход превратился в бойню. Русские снайперы, засевшие бог знает где, методично выбивали офицеров и пулемётчиков. Миномётные мины, с противным, воющим звуком, рвались среди отступающих. Шульц бежал, спотыкаясь о трупы — и немецкие, и русские. Кругом стоял нечеловеческий гам: крики «Ура!», немецкие команды, перемешанные с руганью на непонятном языке, рычание танковых моторов, лязг гусениц, давящих пулемётное гнездо.

Поздний вечер. Взятая деревня Нойдамм

.

Бой стихал. Немецкий гарнизон частично уничтожен, частично отступил на запад. Деревня горела. Красноармейцы, закопчённые, усталые, с пустыми, остановившимися глазами, шарили по полуразрушенным домам. Искали укрывшихся фрицев, трофеи, а чаще всего — еду и тепло.

Старший сержант Громов, командир взвода, сидел на ступеньках развороченного кирхи. В руках он держал консервную банку с тушёнкой, разогретой на углях. Рядом хрипел, зализывая рану на боку, огромный немецкий овчар, подобранный кем-то из бойцов.

— Ну что, братва, — хрипло проговорил Громов, — отбили у фрицев их «фатерлянд». Кусочек.

— Да какой это фатерлянд, старший, — буркнул молодой солдат, Василий, пытаясь разжечь цигарку из трофейного табака. — Печка одна. И то разваленная.

— А ты глянь на карту, — Громов ткнул ложкой куда-то на запад, в темноту, где ещё постреливали. — Там Берлин. Вот он, этот самый их «фатерлянд». И мы до него, орлы, доползём. Как эти улитки. Но доползём.

Из подвала соседнего дома выволокли двух немецких солдат — совсем мальчишек, лет по шестнадцать. Их шинели были им велики, лица перепачканы сажей и следами слёз. Они дрожали, глядя на русских исподлобья, полными ужаса глазами.

— Гитлерюгенд, — сплюнул один из бойцов. — Что с ними, старший?

Громов посмотрел на них. Не с ненавистью, а с усталой, безразличной жалостью. Таких уже много повидал.

— В тыл. К пленным. Кормить их нечем, но… в тыл.

— Они же гады, они из фаустпатронов…

— В тыл, я сказал! — рявкнул Громов, и в его голосе прозвучала сталь. — Они уже не солдаты. Они… — он не нашёл слова, махнул рукой.

Ночью привезли почту. Письма из дома, газеты. Громов, при свете коптилки, развернул «Красную звезду». Там, на второй полосе, была большая карта. Красная стрела, похожая на кинжал, упиралась остриём в какую-то речку под названием Одер. А от неё, как щупальца, тянулись десятки маленьких стрелочек вперёд, к западу. К Берлину. Он посмотрел на карту, потом вышел из дома. На западе, за линией горизонта, мерцало зарево — горел следующий город, следующая «крепость». Артиллерия гремела уже где-то далеко-далеко, но всё равно слышно. Непрерывно.

Он закурил. Мысли были тяжёлые, простые. Топливо для танков. Снаряды для артиллерии. Паёк для пехоты. Мосты через Одер. Погода. Потери вчерашнего дня — семь человек из взвода. Замена придёт не скоро. А завтра снова в бой. Снова продавливать эту чёртову оборону. Километр. Ещё километр. Ещё.

Это был февраль 1945-го. До Берлина оставалось менее ста километров по прямой. И каждый из этих километров должен был быть оплачен кровью, потом, железом. Но остановки уже не было. Машина, запущенная в июне сорок первого, набирала свой последний, сокрушительный ход. Она уже не просто шла на Запад. Она накатывала. И с каждым днём её грохот — грохот «тридцатьчетвёрок», залпы «катюш», скрежет гусениц и мерный шаг пехоты — звучал для тех, кто в бункерах под Берлином, всё явственнее, всё неотвратимее. Это был не звук войны. Это был звук Приговора.

Берлин. Подвалы Имперского архива на Унтер-ден-Линден. 15 апреля 1945 года.

Воздух в подземных хранилищах архива, некогда пахнувший пылью веков и старой бумагой, теперь был пропитан иными запахами. Сверху, сквозь вентиляционные решётки, просачивался едкий запах гари — горел уже не только восточный район, но и центр. Иногда вместе с запахом приходила лёгкая, но отчётливая вибрация: это советская тяжёлая артиллерия била по правительственному кварталу. Лампы дневного света, питаемые от аварийного генератора, мигали, бросая на километры стеллажей с папками неровные, прыгающие тени. Казалось, шевелятся сами полки, безмолвные свидетели агонии.

В этот день пришёл приказ. Его принёс оберштурмбаннфюрер СС Фриц Мозер, начальник отдела архивной безопасности, человек с лицом бухгалтера и глазами палача. Он собрал оставшихся сотрудников — человек пятнадцать, в основном женщины, пожилые мужчины и несколько юношей, признанных негодными к фронту. Среди них был и Франц Келлер, двадцатидвухлетний архивариус третьего класса, астматик и мечтатель, ушедший с головой в старые карты и отчёты от безысходности происходящего наверху.

— Господа! — голос Мозера был резким, как удар стеклореза. — По прямому указанию рейхсфюрера СС и в соответствии с приказом фюрера о «выжженной земле» все архивы, которые могут представлять ценность для врага, подлежат немедленному уничтожению. Не эвакуации — уничтожению. Это наш последний долг перед Рейхом.

Он обвёл взглядом бледные, испуганные лица.

— Вы будете работать сменами по четыре часа. Из каждого отдела — один ответственный. Брать папки, сортировать: особо ценные — в печь для сжигания документов в подвале «Б». Всё остальное — в груды для растопки в котлах или просто в костры во внутреннем дворе. Приоритет — документы военного характера, списки, отчёты разведки, технические чертежи. Приступайте немедленно.Heil Hitler!

Тихий, недружный ответ прозвучал в ответ. Люди разбрелись по своим отделам, как осуждённые.

Франц Келлер отвечал за секцию «Геополитика и зарубежные экспедиции», забитую в самом дальнем, сыром крыле подвала. Это было царство неудач: отчёты об экспедициях в Тибет, искавших Шамбалу, доклады о раскопках на Украине, пытавшихся доказать арийское происхождение готов, и тонны картографических материалов. Сейчас всё это было никому не нужно. Он взял тележку и начал методично, с болезненной жалостью в сердце, сгружать в неё папки. Его пальцы, привыкшие бережно листать страницы, теперь грубо хватали стопки бумаг.

Печь в подвале «Б» была раскалена добела. Громадная, как паровозная топка, она пожирала бумагу ненасытно, с гулом и шипением. Воздух вокруг дрожал от жара. Двое рабочих, залитые потом и покрытые пеплом, как демоны, лопатами закидывали в нутро папки, журналы, фотографии. Языки пламя вырывались наружу, освещая их измученные лица зловещим оранжевым светом. Франц вывалил свою первую тележку. Он видел, как знакомые ему по работе обложки с готическими буквами «Ahnenerbe» или «Deutsche Antarktische Expedition» сморщивались, чернели и превращались в пепел за секунды. У него сжалось сердце. Это была не просто бумага. Это были мечты, амбиции, целые миры, которые кто-то пытался запечатлеть. И теперь они горели, как всё вокруг.

На третьей тележке он наткнулся на повреждённый ящик. Он упал с верхней полки, видимо, от близкого разрыва. Дерево треснуло, часть содержимого высыпалась и была затоптана в грязь. Франц начал механически собирать бумаги. И среди обгоревших по краям, подмокших и покрытых плесенью листов его взгляд упал на фотографию.

Она была больше стандартного снимка, примерно 30 на 40 см. Её углы обгорели, эмульсия во многих местах пузырилась и отслаивалась от влаги, но центральная часть уцелела. На ней, под странным, косым, бестеневым светом, была запечатлена… скала. Но такая скала, какой Франц никогда не видел. Это была не природная формация. Это была кладка. Гигантские, правильные блоки, сложенные друг с другом с инженерной, циклопической точностью. Линии швов были идеально прямыми. На одном из блоков виднелось чёткое круглое углубление. Снимок был сделан с воздуха, подписан готическим почерком в углу:«Luftbild Nr. 7/39. Objekt «Theta». Neuschwabenland. 71°22′ S, 12°15′ E. Rb 50/30. 02.1939».

Франц замер, забыв о жаре печи, о гуле генератора, о далёком грохоте. Он вытащил из-под фотографии несколько прилипших к ней листов. Это был отчёт, также пострадавший от огня и воды, но текст местами можно было разобрать. «…геометрически правильная структура, исключающая естественное происхождение… аналогии с мегалитическими постройками доколумбовой Америки и Древнего Востока… возраст льда, покрывающего формацию, предварительно оценивается в несколько сотен тысяч лет… требует дальнейшего изучения…». Гриф: «Только для командования. Секретно».

У Франца перехватило дыхание. Не от астмы. От внезапного, острого прозрения. *Несколько сотен тысяч лет*. Значит, это… *до* человека? Или это были не люди? Древняя, исчезнувшая раса? Атланты? Гиперборейцы? Мысли, которые он раньше считал уделком маргинальных брошюр Общества «Туле», теперь, подкреплённые этим сухим, чётким отчётом и неопровержимым фото, обрели вдруг жуткую реальность. Его ум, воспитанный на романтических мифах о германском прошлом, мгновенно выстроил цепочку: *Древние знания. Затерянные технологии. Чудо-оружие . Спасение Рейха.*

Он оглянулся. Никто не смотрел. Рабочие у печи были заняты своей адской работой. Франц, дрожащими руками, сунул обгоревшую фотографию и несколько наиболее сохранившихся листов отчёта под свою рабочую куртку. Сердце стучало, как молот. Он чувствовал себя не вором, а избранником.Хранителем Последней Тайны.

В комнате отдыха для персонала, превращённой в бомбоубежище, царила гнетущая атмосфера. Здесь, в перерывах между «сжиганиями», собирались архивариусы. Две пожилые дамы, фрау Хельга и фрау Ильза, вязали что-то серое, их спицы мерно постукивали. Старый доктор Манфред, бывший университетский историк, с воспалёнными глазами смотрел в стену. И молодой, циничный Эрих, тот, что отвечал за финансовые отчёты СС, вечно что-то жевал из своего НЗ.

Франц, не в силах сдержаться, осторожно, после того как зашипел примус и закипела вода для эрзац-кофе, достал свою находку. Он не показал фото, лишь начал говорить, стараясь звучать убедительно.

— Слушайте… Я нашёл кое-что. В материалах по антарктической экспедиции. Там, в Новой Швабии, немцы нашли… структуру. Искусственную. Очень древнюю.

Фрау Хельга подняла на него глаза.

— Структуру? Может, айсберг такой?

— Нет, не айсберг! — Франц повысил голос. — Каменную кладку. Гигантскую. Как в Баальбеке. Только в Антарктиде. В отчёте пишут — возраст сотни тысяч лет.

Доктор Манфред медленно повернул к нему голову.

— Келлер… тебе пора отдохнуть. Нервы. От близких разрывов. Я сам слышу голоса иногда.

— Это не голоса! Это документ! С грифом «Секретно»! — Франц вытащил из-под куртки обгоревший лист, тыча пальцем в строку про оценку возраста. — Смотрите! Они сами не понимали, что нашли! Это же… это могут быть знания! Технологии! Может, там секрет энергии, оружия… что угодно! То самое *Wunderwaffe*, которого все ждут!

Эрих флегматично откусил кусок сухаря.

— Знаешь, Франц, я сегодня сжёг отчёты о затратах на производство «Маусов». Эти чудовища даже на фронт не попали, сломались на испытаниях. А вчера я жег отчёты по «Солнечному руну» — этому проекту луча смерти. Знаешь, что я понял? Все эти *Wunderwaffen* — дым. Дым и пепел. Как то, что мы жжём. Они нужны, чтобы мы тут, в подвалах, и они, там, в бункерах, ещё хоть минуту верили, что не всё кончено. Твоя каменная глыба во льду — такой же дым. Красивая сказка для умирающих.

— Но это же доказательство! Фото! — почти взвизгнул Франц.

— Покажи, — сказал доктор Манфред устало.

Франц, после секундного колебания, положил перед ними обгоревшую фотографию. Все наклонились. В тусклом свете керосиновой лампы уцелевшее изображение смотрелось ещё более зловеще и инопланетно.

—Mein Gott… — прошептала фрау Ильза. — Это… и правда похоже на стену.

— Игра света и тени на ледяной формации, — тут же отрезал доктор Манфред, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он прищурился. — Или… нет. Углы действительно слишком правильные. Но даже если это артефакт, Франц, что с того? Он зарыт под километром льда, в тысячах километров отсюда. У нас горючего нет, чтобы до угла долететь. У нас снарядов на неделю. Какие технологии? Какое спасение? Спасаться надо от Иванов, которые уже в двух кварталах.

— Но если доложить! Самому фюреру! — выпалил Франц, и в его глазах горел тот самый фанатичный огонёк, который когда-то зажигал миллионы. — Он мыслит глобально! Он поймёт! Это знак! Знак свыше! Древние арийцы… или их предшественники… они оставили нам знание! Надо только получить к нему доступ!

В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Эрих перестал жевать.

— Ты… ты хочешь просить аудиенцию у фюрера? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между ужасом и восхищением перед такой наглостью. — Ты слышал, что там творится? Там уже месяц никого не пускают без личного приказа Бормана или Гиммлера. Тебя на пороге расстреляют, как безумного пса.

— А если не попытаться? — страстно прошептал Франц. — Мы всё сожжём, сдадимся, и эта тайна… она канет в Лету. Или достанется русским. А что, если там правда есть что-то? Сила, способная переломить ход войны? Мы просто обязаны попытаться!

Он видел, что они не верят. Они видели в нём юношу, чей разум не выдержал давления крушения мира. И эта мысль — что он, хранитель великой тайны, всего лишь сумасшедший в их глазах — злила его ещё больше. Злила и придавала решимости.

— Назло вам всем, — тихо, но чётко сказал он, собирая свои драгоценные бумаги. — Назло русским. Назло всему этому хаосу. Я попробую. У меня есть пропуск в правительственный квартал. Я как архивариус доставлял документы в рейхсканцелярию. Я знаю, как пройти.

— Ты умрёшь, Франц, — без эмоций констатировал доктор Манфред.

— Тогда я умру, пытаясь что-то изменить! А не сжигая бумаги!

Он вышел из комнаты, оставив их в тягостном молчании. Эрих посмотрел на дверь, потом вздохнул и достал ещё один сухарь.

— Jung und dumm. Молод и глуп. Романтик.

— Или единственный, кто ещё не сломался, — неожиданно сказала фрау Хельга, и её спицы застучали с новой яростью.

Путь Франца Келлера к Рейхсканцелярии был похож на путешествие через картины Босха. Он шёл по улицам, заваленным битым кирпичом, перебегая от подвала к подвалу под свист осколков. Он видел фольксштурмовцев в гражданских пальто, с «фаустпатронами» наперевес, засевших в развалинах. Видел подбитый «Тигр», из люка которого торчала обгоревшая рука. Видел женщин, тащивших вёдра с водой из воронки. Запах смерти был вездесущ.

У КПП на Вильгельмштрассе его остановил измождённый, но злой на весь мир унтер-офицер СС. Франц показал свой старый пропуск, вытащил обгоревшую папку с грифом.

— Архивная служба. Срочный пакет для рейхсканцелярии. Лично. Из отдела «Наследие предков». Обнаружены критически важные данные.

Он говорил с той истеричной убеждённостью, которая иногда срабатывает лучше любых печатей. Унтер-офицер, поколебавшись, махнул рукой. «Иди. Но если тебя остановят внутри — говори, я тебя не пускал».

Лабиринт подземных коридоров под Рейхсканцелярией был полон людей, но это были не уверенные в себе чиновники, а испуганные, мечущиеся тени. Офицеры, адъютанты, связисты, раненые. Все куда-то бежали, кричали в телефоны, тащили ящики. Франца несколько раз останавливали, но его вид — юноша в очках, прижимающий к груди обожжённую папку, с горящими глазами фанатика — и ключевые слова «Ahnenerbe» и «сверхсекретно» — действовали. Его пропускали всё глубже, в самое сердце бункера.

Наконец, в одном из коридоров, он упёрся в последний барьер — двух адъютантов из личной охраны фюрера, Leibstandarte SS. Они были каменными, непроницаемыми.

— Аудиенция? С фюрером? — один из них, оберштурмфюрер, смерил его взглядом, полным презрения. — Ты с ума сошёл. Убирайся.

— Но у меня… информация, которая может изменить всё! Древние знания! Антарктида! — залепетал Франц, пытаясь открыть папку.

— Я сказал — убирайся. Последнее предупреждение.

В этот момент из боковой двери вышел человек. Низкого роста, в очках, с лицом усталого чиновника. Это был один из младших секретарей канцелярии, человек по фамилии Лоренц. Он услышал шум.

— В чём дело?

— Этот архивный крысёнок хочет к фюреру с какой-то ерундой про Антарктиду, — доложил оберштурмфюрер.

Лоренц вздохнул. Он был погружён в организацию эвакуации, уничтожения документов и прочих агонизирующих процедур. Последнее, что ему было нужно, — это мистик с обгоревшими бумагами. Но что-то в лице Франца — отчаянная, почти святая убеждённость — заставило его на секунду остановиться.

— Покажи, — сказал он устало.

Франц, дрожа, раскрыл папку, показал фото, ткнул пальцем в отчёт. Лоренц бегло просмотрел. Его взгляд, привыкший к тоннам бессмысленной бумаги, на мгновение оживился.«Neuschwabenland… künstliche Struktur…» Искусственная структура. Миф. Ерунда. В другое время он бы вышвырнул этого юношу взашей. Но сейчас… сейчас сам воздух был пропитан концом. И в этом конце любая призрачная соломинка казалась достойной внимания. К тому же, если это хоть на минуту отвлечёт фюрера от истеричных приказов о контратаках несуществующих дивизий…

— Жди здесь, — бросил он Францу и, взяв папку, скрылся за стальной дверью.

Франц ждал. Минуту. Пять. Десять. Адъютанты смотрели на него, как на диковинное насекомое. Из глубины коридора доносился истеричный, срывающийся на крик голос — он узнал его по радиовыступлениям. Это кричал фюрер. Потом голос стих. Потом раздался другой голос — спокойный, увещевающий. Потом снова крик, приглушённый стенами.

Лоренц вышел. Его лицо было бледным и странно отрешённым. Он протянул Францу папку.

— Фюрер проводит оперативное совещание с генералом Вейдлингом. Он крайне занят. Но… — Лоренц сделал паузу, глядя куда-то поверх головы Франца, — …но он поручил передать, что… информация будет изучена в соответствующее время. Вам приказано вернуться на свой пост и продолжать выполнение своих обязанностей. Уничтожать архивы.

Это была отписка. Стандартная, мёртвая фраза. Франц почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его великая миссия разбилась о стену бюрократии даже здесь, в аду.

— Но… но вы же видели! — его голос сорвался на шёпот. — Это же важно! Я должен лично…

— Приказ есть приказ, — перебил его Лоренц, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости, тут же погасшее. — Возвращайтесь.

Охранники взяли Франца под локти, чтобы вывести. И в этот момент из-за стальной двери вышел ещё один человек — пожилой, с монашеским лицом, в форме административного советника. Это был Вильгельм Цандер, один из ближайших секретарей Бормана. Он что-то сказал на ухо Лоренцу. Тот кивнул, потом обернулся к Францу, которого уже почти вытолкнули в коридор.

— Молодой человек, — голос Лоренца прозвучал неожиданно громко. — Подождите.

Франц замер. Цандер оценивающе посмотрел на него, потом на папку в его руках.

— Вы действительно верите, что это может иметь значение? — спросил Цандер без предисловий.

— Я знаю, что это имеет значение! — выдохнул Франц. — Это знак! Это…

— Достаточно, — Цандер поднял руку. Он снова что-то сказал Лоренцу, почти неслышно. Потом повернулся и ушёл.

Лоренц подошёл к Францу вплотную. На его лице была странная, нечитаемая гримаса.

— Фюрер… проводит совещание, — повторил он, но теперь его слова звучали иначе. Он смотрел не на Франца, а куда-то в пространство за его спиной. — Он очень занят. Но, учитывая… характер информации… вам предписано явиться завтра в девять утра. Для возможной… краткой аудиенции. Если обстановка позволит. Вы поняли?

Франц не понял. Он стоял, ошеломлённый.

— Завтра? Но… но архивы… я должен жечь…

— Вам предписано явиться, — жёстко повторил Лоренц. — Со всеми материалами. Теперь идите. И никому ни слова. Это приказ.

Он развернулся и скрылся за стальной дверью. Охранники, получив какой-то беззвучный сигнал, отпустили Франца.

Из-за двери не доносилось больше ни звука. Адъютанты у поста смотрели прямо перед собой, не замечая его. Воздух в коридоре пахл сыростью, бетонной пылью и озоном от проводки.

Франц оттолкнулся от стены и зашагал прочь. Шаги его глухо отдавались в пустом коридоре. Он прошёл мимо первого поста, второго. Его нигде не остановили. Он поднялся по лестнице, вышел на улицу через чёрный ход.

16 апреля 1945 года. 08:45.

На этот раз его не заставили ждать. В половине девятого утра к зданию архива на Унтер-ден-Линден подъехал полугусеничный бронетранспортёр Sd.Kfz. 251. Из него вышли два офицера СД в чёрных мундирах. Их лица были бесстрастны, движения резки. Они вошли в подвал, где Франц Келлер, не спавший всю ночь, пытался привести в порядок обгоревшие листы в своей папке.

— Франц Келлер?

— Да… я.

— С нами. Срочно. С документами.

Они не представились, не показали бумаг. Их тон не допускал вопросов. Франца посадили в бронетранспортёр между двумя офицерами. Двигатель взревел, и машина, рыча и лязгая гусеницами, понеслась по пустынным, заваленным улицам. Она не объезжала баррикад, а таранила их, сминая мешки с песком и отталкивая в сторону сгоревший остов грузовика. Внутри пахло бензином, маслом и потом. Офицеры молчали.

В подземном гараже Рейхсканцелярии его высадили и без задержек провели вглубь бункера. Коридоры были почти пусты. Лишь изредка попадались связные или денщики с подносами. Тишину нарушали только шаги и далёкий, но уже привычный гул канонады.

Его привели не к той же стальной двери, а в другую, чуть большую комнату — вероятно, небольшой кабинет для совещаний. Здесь стоял дубовый стол, несколько стульев. На столе лежали те же карты, но на них уже не было карандашных пометок. Их заменили чёткие, красные стрелы, сходившиеся к центру.

В комнате, у окна, спиной к входу, стоял Гитлер. Он был один. На нём был тот же мундир фельдграу, но на этот раз он казался менее сгорбленным. Его левая рука, всё так же дрожа, была спрятана за спиной. Услышав шаги, он медленно повернулся.

Франц замер у порога, вытянувшись по стойке «смирно». Глаза Гитлера сегодня были иными. Водянистая голубизна в них сменилась более ярким, сосредоточенным светом. Усталость никуда не делась, но её оттеснила напряжённая, почти лихорадочная энергия.

— Войдите, молодой человек, — сказал Гитлер. Его голос был всё так же хрипл, но теперь в нём появились резкие, отчётливые интонации. — И закройте дверь.

Франц сделал шаг вперёд, щёлкнув каблуками. Дверь за его спиной закрылась. Они остались одни в комнате, в гуле бункера и далёкой войны.

— Вы говорили вчера о знаках, — начал Гитлер без предисловий, медленно прохаживаясь перед столом. Его правая рука время от времени непроизвольно дёргалась, касаясь пряжки ремня. — О знаках, которые Провидение оставляет для тех, кто умеет видеть. Я думал об этом ночь. Всю ночь.

Он остановился, уставившись на карту.

— Мне всю жизнь указывали путь. Через поражения, через унижения. Через тюрьмы. И каждый раз — знак. Символ. Указание. — Он повернулся к Францу, и в его взгляде вспыхнула та самая, знакомая по старым фотографиям, гипнотическая сила. — Вы понимаете? Всё, что происходит — часть плана. Большего плана. И то, что вы нашли… в тот самый момент, когда враг считает нас поверженными… это не случайность.

Франц молчал, боясь нарушить ход мысли.

— Покажите ещё раз, — приказал Гитлер.

Франц раскрыл папку, вынул фотографию, положил на стол. Гитлер подошёл, склонился над ней, упёршись руками в край стола, чтобы скрыть дрожь.

— Искусственная структура, — прошептал он. — В вечных льдах. Её не могли построить люди. Во всяком случае, не те люди, которых мы знаем. — Он выпрямился. — Отчёт лейтенанта. Хм … он прав. Это требует изучения. Но не того поверхностного изучения, которым занимаются учёные. Тайного. Глубинного.

Он начал ходить снова, быстрее, жестикулируя здоровой рукой.

— Представьте, молодой человек. Раса, предшествовавшая нам. Арийская в своей чистейшей, первозданной сути. Или… нет, даже не арийская. Доарийская. Исток. Они покорили не только землю. Они покорили саму материю, время, энергию. Они строили не из камня — они лепили реальность. И когда их эпоха подошла к концу, они не исчезли. Они… ушли. Спрятали свои знания. Где? — Он ткнул пальцем в фотографию. — Там! В самом неприступном месте планеты. Под щитом, который не в силах пробить ни одна бомба. Они ждали. Ждали наследников, достойных их наследия.

Он подошёл вплотную к Францу. От него пахло лекарствами и резким одеколоном.

— А теперь представьте, — его голос снизился до страстного шёпота, — что мы находим это. Не просто старые камни. Машину. Источник силы. Оружие, против которого все их танки, все их самолёты — ничто. Пыль. Мы могли бы… — он отшатнулся, развёл руки, — …мы могли бы не просто отбросить их от Берлина. Мы могли бы стереть с лица земли Москву, Лондон, Вашингтон. За один день. Восстановить справедливость. Установить Новый Порядок не на тысячу лет — навсегда. И всё это… лежит там. Ждёт.

Франц слушал, заворожённый. Его собственные, наивные фантазии обретали плоть и кровь в устах этого человека. Они звучали не как бред, а как откровение.

— Но… но как до него добраться, мой фюрер? — вырвалось у него. — Экспедиция 38-го года… она была сложной. А сейчас… фронты…

— Фронты! — Гитлер отмахнулся, как от назойливой мухи. — Фронты — это иллюзия. Песочные замки. Реальность — это воля. Воля и тайное знание. У нас есть подводные лодки. Самые современные в мире. Тип XXI. Они могут месяцами не всплывать. Они могут пройти подо льдами. — Он говорил быстро, захлёбываясь, строя планы на лету. — Мы отправим не просто учёных. Мы отправим лучших. Инженеров из «Аненэрбе». Офицеров СС, преданных идее. Они найдут вход. Они расшифруют механизмы. И они приведут это в действие.

Он снова подошёл к карте, но на этот раз не к карте Европы, а к глобусу, стоявшему в углу. Он покрутил его, найдя южную полярную шапку.

— Мы создадим там базу. Не ту жалкую станцию, как в 38-м. Настоящую крепость. Подлёдную. С генераторами, с запасами. С оборудованием, с людьми. И когда они найдут то, что ищут… — он обернулся, и на его перекошенном лице расплылась странная, торжествующая улыбка. Мышцы щеки дёрнулись, но улыбка оставалась. — …тогда мы нажмём на спусковой крючок. И мир содрогнётся.

Он замолчал, тяжело дыша, удовлетворённый своей картиной. Потом взгляд его упал на Франца.

— Вы. Вы нашли эту нить. Провидение действует через таких, как вы. Верных, зрячих. — Он сел в кресло за столом, взял лист бумаги и начал что-то быстро писать нервным, рвущимся почерком. — Вы поедете с первой группой. Как специалист по архивам. Как хранитель знания. Вы будете моими глазами там.

Франц почувствовал, как у него перехватило дыхание. Страх, благоговение, неверие — всё смешалось.

— Мой фюрер… я… я всего лишь архивариус. Я не инженер, не солдат…

— Вы — верующий! — отрезал Гитлер, не поднимая головы от бумаги. — Это важнее любой специальности. Техников я найду. Фанатиков… фанатиков не хватает. — Он закончил писать, оторвал лист, поднял на Франца свой горящий взгляд. — Запомните. То, что происходит здесь, в Берлине — это буря. Шум. Суета. Истинная битва за будущее человечества будет разыграна там, в тишине и холоде. И мы дадим им бой. Не на их условиях. На наших.

Он протянул листок. Это были неразборчивые каракули, но внизу стояла чёткая, тяжёлая подпись: «А. Гитлер» и печать фюрера.

— Это распоряжение рейхсфюреру СС Гиммлеру. Вы отнесёте его в штаб на Принц-Альбрехт-штрассе. Сегодня же. Там вам дадут дальнейшие инструкции. Готовьтесь. Экспедиция начнёт формирование в течение недели. Первая группа уйдёт на лодке из Киля через десять дней. — Он откинулся на спинку кресла, и улыбка снова тронула его губы, теперь более спокойная, почти отеческая. — Ну что ж, молодой человек. Тогда будем готовить экспедицию. Последнюю и величайшую. Ту, которая перевернёт всё.

Франц взял листок дрожащими пальцами. Бумага была тёплой. Он снова вскинул руку в приветствии, но слов не нашёл. Гитлер кивнул, глядя на него поверх сложенных на столе рук. Разговор был окончен.

Франц вышел из комнаты. В коридоре его уже ждали те же два офицера СД. Они повели его обратно к выходу. Но теперь он шёл иначе. Он нёс в руках не просто бумагу. Он нёс приказ. Миссию. Спасение. Шум артиллерии за толстыми стенами казался ему теперь не грохотом конца, а салютом в честь начала чего-то невообразимо большего. Он не видел руин за окном бронетранспортёра. Он видел белые просторы Антарктиды и циклопические блоки, из которых уже в его воображении бил столб холодного, неземного света, способного обратить в прах всех врагов Великой Германии.

Проект «Ледяной Феникс». Подготовка.

Документ имел силу закона и призрачную нереальность, как и всё в те апрельские дни 1945 года. Он не был отпечатан на бланке. Это был лист плотной, желтоватой бумаги ручной выработки, на которой химическим карандашом, нервными, рвущимися буквами, было выведено:

«РАСПОРЯЖЕНИЕ ФЮРЕРА №1/ПФ

Обергруппенфюреру СС Эрнсту Кальтенбруннеру.

1. Немедленно начать операцию «Ледяной Феникс» (Eisphönix).

2. Конечная цель — объект «Тета» в секторе «Нойшвабенланд» (координаты прилагаются).

3. Задача — проникновение, изучение и установление контроля над объектом.

4. Назначить ответственным оберштурмбаннфюрера СС Карла-Августа Вольфа. Ему предоставляются чрезвычайные полномочия по линии РСХА и Кригсмарине.

5. Обеспечить абсолютную секретность. Все участники — добровольцы с последующей изоляцией.

6. Ресурсы — любые, по первому требованию. Приоритет выше, чем у обороны Берлина.

7. О ходе доложить лично 25.04.1945.

А. Гитлер.

20.04.1945. 04:30.»

Ниже были смутные координаты, вырванные из отчёта, и схематичный рисунок, скопированный с обгоревшей фотографии — геометрические блоки подо льдом.

Обергруппенфюрер Кальтенбруннер, человек с лицом боксёра и холодными глазами, получив этот листок в шести экземплярах (один для сжигания после прочтения), действовал с бюрократической скоростью обречённого механизма. Через час в его кабинете на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, уже стоял молодой человек, чей вид резко контрастировал с окружающим мраком.

Карл-Август Вольф, двадцать восемь лет, оберштурмбаннфюрер СС. Высокий, поджарый, с идеальной выправкой и светлыми, почти белыми волнами волос, зачёсанными назад. Его лицо было аристократически-худым, с резкими скулами и пронзительными голубыми глазами, в которых читался не фанатизм истерика, а холодная, расчётливая убеждённость. Он не был фронтовиком. Его карьера строилась в недрах «Аненэрбе» и Главного управления имперской безопасности (РСХА), где он курировал вопросы «особых археологических изысканий» и «специального снабжения элитных частей». Он был человеком-скальпелем, идеальным исполнителем для задач, лежащих за гранью обычной военной логики. Говорили, что фюрер лично отметил его доклад о сакральной географии Тибета.

— Оберштурмбаннфюрер Вольф, — Кальтенбруннер не предложил сесть. — Вы ознакомлены с распоряжением?

— Так точно, господин обергруппенфюрер. Экземпляр сожжён.

— Объём задачи ясен?

— В общих чертах. Проникнуть в Антарктиду, найти объект искусственного происхождения, установить над ним контроль. Детали требуют уточнения.

— Деталей нет. Есть цель. Ваша задача — создать инструмент для её достижения из ничего. За десять дней. — Кальтенбруннер откинулся в кресле. — Вы получаете право «чёрного мандата». Любые ресурсы на территории ещё контролируемой Рейхом. Любых людей. Любую технику. Приказ подписан фюрером. Любое сопротивление или вопросы — расстрел на месте. Вопросы?

Карл-Август Вольф не моргнул.

— Первое. Транспорт. Кригсмарине.

— Уже решено. Вам выделяют две лодки типа XXI. «Электроботы». U-3509 и U-3510. Они в Киле, проходят последние испытания. Их капитаны уже получили приказы. Лодки будут модифицированы под ваши требования.

— Второе. Люди. Солдаты.

— Отбор уже ведётся. Из полков СС «Мёртвая голова», из учебных лагерей дивизии «Лейбштандарт». Критерии — физическая выносливость, опыт службы в крайних условиях, абсолютная лояльность, отсутствие близких родственников на территории, которая может скоро пасть. Списки будут у вас к вечеру.

— Третье. Оборудование. Наука.

— Учёные из «Аненэрбе», института Кайзера Вильгельма, те, кто не удрал на запад. Инженеры из концерна «Крупп» и «Сименс». Списки — к вечеру. Составляйте требования по оборудованию. Снабжение будет идти по «красной линии».

— Четвёртое. Архивариус Келлер.

— Он будет включён в состав научной группы. Без права голоса. Как носитель исходных данных.

Вольф кивнул. Его ум уже работал, раскладывая задачу на составляющие.

— Я приступлю немедленно. Мне нужен изолированный командный пункт с защищённой связью.

— Ангарный комплекс №7 на аэродроме Темпельхоф. Уже очищен. Туда же будут поступать люди и грузы.

— Тогда с вашего разрешения, господин обергруппенфюрер.

Вольф отдал честь, развернулся на каблуках и вышел. Его двигала не паника, а холодный азарт. Ему дали миссию невозможную, абсурдную, в момент всеобщего краха. И в этом был высший смысл. Пока другие цеплялись за руины, он строил мост в будущее из самого хаоса.

Ангарный комплекс №7 в Темпельхофе представлял собой три огромных забетонированных укрытия, соединённых подземными тоннелями. Ещё неделю назад здесь хранили запчасти к реактивным истребителям. Теперь ангары были пусты. Вольф прибыл сюда вечером 20 апреля. С ним была лишь небольшая команда адъютантов и шифровальщиков, отобранных им лично.

Первый приказ касался связи. Была развёрнута автономная радиостанция «Саган» с аппаратурой «Энигма-Шлюссель» высшего уровня шифрования. Позывной — «Кузнец». Связь поддерживалась только с тремя точками: кабинетом Кальтенбруннера, штабом Кригсмарине в Киле и личным штабом фюрера в бункере (через аппарат Бормана).

Вторым шагом стал «Вербовочный протокол». Вольф не просто запрашивал людей — он составлял цифровые портреты. Для солдат: рост не ниже 180 см, вес 80-95 кг, способность пробежать 10 км в полной выкладке за 45 минут, опыт службы при температуре ниже -20°C (Восточный фронт, Норвегия), знание хотя бы основ горного дела, психологическая устойчивость по тестам Кеттелла (акцент на доминантность и низкую социальную эмпатию). Всего — 100 человек. Не батальон, а рота особого назначения. Им предстояло стать не просто охраной, а штурмовым инженерным подразделением.

Для учёных критерии были иными: возраст до 50 лет, специализация в геофизике, структурной геологии, криогенике, металлургии, механике. Вольф лично вычёркивал из предварительных списков тех, у кого были родственники уже в западной зоне.

Пока его люди рассылали шифровки и принимали первые группы отобранных, Вольф сел за составление «Спецификации „Феникс“» — списка оборудования. Это был не запрос, а техническое задание на создание мобильной полярной штурмовой и исследовательской базы.

Энергетика и жильё.

- Портативные дизель-генераторы «АЕГ» типа *Wehrmacht-Diesel 12kVA*, модифицированные для работы при -50°C. Количество: 20 штук. Топливные баки утеплённые, с системой подогрева. Плюс 100 тонн арктического дизельного топлива в стальных бочках.

- Обогреваемые палатки-модули системы *«Фалькенрит»* на алюминиевом каркасе, с двойными стенками из брезента и каучукового утеплителя. В комплекте — печи на солярке. Количество: 40 штук (для жилья, штаба, лазарета, мастерских).

- Полевая кухня на 150 человек, также арктического исполнения.

Инженерное и буровое оборудование.

- Две буровые установки малого диаметра типа«Боргвард-Кайзер» (для разведочного бурения льда). Глубина — до 200 метров. Вес — 800 кг каждая в разобранном виде. С алмазными коронками разного диаметра.

- Одна шахтная лебёдка с электрическим приводом, грузоподъёмность 5 тонн, с 1000 метров стального троса диаметром 18 мм , морозостойкая).

- Комплект откидных стальных платформ и сборных ферм для организации рабочего пространства у скважины или расчищенного раскопа.

- Ручной инструмент: отбойные молотки с бензиновым приводом (20 шт.), ледорубы, пилы по льду, ломы, кирки. Всё из высоколегированной стали.

- Взрывчатые вещества: 2 тонны тротила в шашках, 500 метров детонирующего шнура, электро- и огнепроводные шнуры, взрыватели замедленного действия. Для работ по расчистке скальных пород.

Вооружение и снаряжение.

Этот раздел Вольф составлял с особым тщанием, понимая, что его люди могут столкнуться не только со стихией.

- Основное оружие: автоматические карабины FG-42, 120 штук. Лёгкие, мощные, с возможностью ведения автоматического огня. Патроны 7.92×57 мм — 200 000 штук.

- Пулемёты: MG-42, 20 штук, с усиленными зимними возвратными пружинами.

- Противотанковые средства: 50 гранатомётов «Панцершрек» с 500 ракетами. Не для танков — для возможных укреплений или нештатных целей.

- Огнемёты: переносные огнемёты типа *Flammenwerfer 41*. Топливо — загущенный бензин в морозостойких баллонах. Вольф в графе «назначение» написал: «Очистка поверхностей ото льда, противодействие живой силе в замкнутых пространствах».

- Пистолеты-пулемёты MP-40 для офицеров и учёных — 40 штук.

- Взрывчатые вещества дополнительно: 500 ручных гранат типа «Стик», 200 противопехотных мин.

- Снаряжение: полные комплекты арктического обмундирования (меховые комбинезоны, унты, маски, очки), страховочные тросы, ледорубы, кошки, индивидуальные пайки на 6 месяцев (сублимированные продукты в вакуумной упаковке нового образца), аптечки с морфием и антибиотиками.

Транспорт.

- Гусеничные снегоходы «Кеттенкрад» NSU HK-101, 15 штук, модифицированные для перевозки грузов.

- Сани-волокуши грузоподъёмностью до 1 тонны,

Научное оборудование.

- Переносные рентгенофлуоресцентные анализаторы для определения состава пород.

- Сейсмографы малой мощности.

- Фото- и киноаппаратура с защитой от холода.

- Химические лаборатории в утеплённых кейсах.

- Геодезические инструменты .

Список занимал тридцать машинописных страниц. Каждый пункт имел артикул, требуемое количество, специфические требования по морозостойкости и вес. Вольф отправил его по «красной линии» — системе экстренного снабжения, которая имела приоритет выше, чем нужды берлинского гарнизона. Это был акт безумия в ситуации, когда не хватало патронов для фольксштурма. Но приказ фюрера был законом.

Лодки типа XXI, U-3509 и U-3510, были чудом немецкой инженерии и отчаяния. Электролодки, способные развивать под водой скорость до 17 узлов и находиться в погружённом состоянии дни напролёт благодаря шноркелю. Они только сошли со стапелей верфи «Блом унд Фосс» и должны были стать грозой атлантических конвоев. Теперь их ждала иная судьба.

В Киль прибыла специальная команда инженеров СС под руководством штандартенфюрера доктора инженерных наук Герхарда Фогта. Задачи были следующие:

Снимались четыре носовых торпедных аппарата и часть кормовых. Освободившееся пространство в носовой части превращалось в грузовой отсек. Убирались также палубное орудие и зенитные автоматы.

Носовая часть и киль укреплялись дополнительными стальными листами толщиной 20 мм для возможного плавания среди льдов или даже под ними. Рули глубины получали дополнительные гидравлические приводы на случай обледенения.

В бывших торпедных отсеках монтировались многоуровневые стеллажи и крепления для ящиков с оборудованием. Устанавливались дополнительные танки для дизельного топлива (запас хода увеличивался до 18 000 миль). В центральном посту создавалась «холодная кладовая» с усиленной теплоизоляцией для хранения особо чувствительных приборов и части продовольствия.

На палубе, в убирающемся обтекателе, устанавливалась компактная лебёдка для спуска на лёд лёгких грузов или людей. Внутри размещались два разборных катера типа «Зибель» для высадки на неподготовленный берег.

Стандартный экипаж лодки типа XXI — 57 человек. Вольф приказал сократить его до 40 наиболее опытных подводников, освободив место для солдат и учёных на каждой лодке. Капитанами были назначены ветераны-подводники, имевшие опыт плаваний в северных водах: капитан-лейтенант Петерсен (U-3509) и капитан-лейтенант Шольц (U-3510). Им были вручены запечатанные пакеты с маршрутами, вскрыть которые предписывалось только после выхода в открытое море.

Работы велись круглосуточно, под охраной роты СС. Доктор Фогт докладывал Вольфу по шифрованному телеграфу каждые шесть часов. «Носовые аппараты демонтированы. Усиление корпуса завершится к 18:00. Лебёдка будет установлена завтра к утру.»

В ангары Темпельхофа начали прибывать люди. Сначала солдаты. Они съезжались на грузовиках ночью, без опознавательных знаков. Их встречали офицеры Вольфа, сверяли с фотографиями, проводили в ангар №2, превращённый в подобие казармы. Здесь не было строевой подготовки. Были тесты.

Медицинский осмотр был жестоким. Кроме стандартных проверок, врачи СС измеряли кровяное давление при резком охлаждении руки (опускали в ледяную воду), проверяли работу лёгких на морозном воздухе (специальная холодильная камера), оценивали психику в условиях сенсорной депривации . Отсеивали каждого пятого.

Следом шли учения. В разрушенных ангарах рядом соорудили полосу препятствий: ледяные ванны, качающиеся бревна над ямами, завалы из обломков, которые нужно было преодолевать с полной выкладкой (рюкзак весом 40 кг). Отсеивали ещё каждого десятого.

Тех, кто остался, сводили в команды по десять человек. Давали невыполнимые на первый взгляд задачи: переместить ящик весом в 200 кг на сто метров за две минуты, разобрать и собрать пулемёт MG-42 в толстых зимних перчатках, оказать первую помощь при обморожении III степени. Оценивали не только результат, но и то, как люди взаимодействовали, кто брал на себя руководство, кто работал молча и эффективно.

Вольф лично наблюдал за многими испытаниями, стоя в тени, с блокнотом в руках. Он искал не просто солдат. Он искал **инструменты**. Людей, у которых инстинкт выживания и исполнительности подавил все остальные эмоции.

23 апреля прибыли учёные. Они выглядели потерянно и испуганно. Их собрали в ангаре №3, где стояли столы и стулья. Здесь не было тестов на выносливость. Были собеседования. Каждого по отдельности приглашали в кабинет, где за столом сидел сам Вольф и два человека в штатском — эксперты из РСХА.

— Профессор Хартвиг, — начинал Вольф, глядя в досье. — Ваши работы по кристаллографии базальтов. Как вы полагаете, что могло вызвать образование правильных геометрических форм в скальном массиве на глубине?

Учёный начинал говорить о пликативной складчатости, о выветривании по трещинам…

— Не природных процессов, профессор. Внешнего воздействия. Обработки.

Наступала пауза. Учёный смотрел то на Вольфа, то на бесстрастных людей в штатском.

— Это… теоретически невозможно при известных нам технологиях…

— А при неизвестных? — голос Вольфа был спокоен, но в нём звучала сталь.

Тех, кто демонстрировал гибкость ума, готовность работать с непроверенными гипотезами и главное — отсутствие моральных терзаний по поводу возможного нечеловеческого происхождения объекта, — заносили в списки. Всего было отобрано двадцать человек: геологи, геофизики, металлурги, два инженера-взрывника и один специалист по древним языкам и символам из «Аненэрбе».

Франц Келлер прибыл одним из последних, 24 апреля. Его доставили из архива. Он был бледен, но глаза горели. Вольф принял его стоя, не предлагая сесть.

— Архивариус Келлер. Ваша роль — консультант по исходным материалам. Вы не будете принимать решений. Вы будете отвечать на вопросы. Понятно?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер. Но я… я хотел бы…

— Вы хотели бы служить фюреру и Рейху, — закончил за него Вольф. — Сейчас это означает молчать и работать. Ваши документы?

Келлер протянул свою обгоревшую папку. Вольф взял её, даже не открывая.

— Оригиналы помещены в сейф. Вы получите копии. Теперь идите в ангар №3. Вас ждут.

Келлер вышел, чувствуя себя мелкой деталью в гигантской, беззвучно работающей машине. Его мечта о личном спасении Рейха растворялась в холодной эффективности Вольфа. Он был теперь не пророком, а архивариусом.

Ангар №1 превратился в гигантскую упаковочную фабрику. Сюда со всей Германии везли грузы по «красной линии». Генераторы «АЕГ» в деревянных ящиках, обитых жестью. Ящики с буровыми установками, похожие на гробы для техники. Бочки с топливом, выкрашенные в жёлтый цвет с чёрной полосой. Ящики с оружием, пронумерованные и опечатанные печатями СС. Груды меховых комбинезонов, упакованных в вакуумные мешки.

Каждый предмет регистрировался в гигантской инвентарной книге. Указывался вес, габариты, место назначения (U-3509 или U-3510), порядок погрузки. Специальная команда инженеров рассчитывала балансировку лодок, распределение веса.

Параллельно шли инструктажи. Солдат и учёных собрали в ангаре №2. На стене висела большая, схематичная карта Антарктиды с помеченной красным крестом точкой. Никаких фотографий скалы не показывали.

Перед ними вышел Вольф.

— Вы — специальное подразделение «Феникс». Ваша задача — научно-исследовательская экспедиция в Антарктиду. Цель — изучение уникальных геологических формаций. Условия — экстремальные. Срок — неопределённый. Вы добровольцы. Те, кто передумал — шаг вперёд.

Никто не шагнул. Взгляды были устремлены на Вольфа с фанатичной преданностью или просто с пустотой профессионалов, которым всё равно, где выполнять приказ.

— Режим — абсолютная секретность. Любая попытка разглашения — смерть. Любое неповиновение — смерть. Ваша жизнь теперь принадлежит Рейху и этой миссии. Завтра начинается погрузка на транспорт. Далее — морской переход. Всем получить у унтер-офицера Листа памятку по выживанию в условиях крайнего холода и личное оружие.

Раздались памятки — отпечатанные на плохой бумаге листки с инструкциями: «Не прикасайтесь к металлу голой кожей», «Дышите только через маску в пургу», «Симптомы обморожения». Затем каждому выдали по пистолету-пулемёту MP-40 и два магазина. Учёные неуверенно взяли оружие. Солдаты привычно проверили затворы.

28 апреля ночью началась погрузка на железнодорожные платформы, стоявшие на запасных путях аэродрома. Под усиленной охраной ящики и бочки грузили в товарные вагоны. Поезд с затемнёнными огнями должен был идти в Киль, на верфь, где уже ждали лодки.

Вольф провёл последнее совещание со своими офицерами. Капитан-лейтенанты Петерсен и Шольц уже были в Киле, готовя экипажи к приёму «особого груза».

— Мы выходим из Киля 1 мая, — сказал Вольф, глядя на карту Атлантики. — Маршрут: Северное море, обход Британских островов с севера, далее — через Атлантику, к побережью Бразилии, оттуда — на юг, в море Уэдделла. Встреча с объектом — ориентировочно конец июля. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали, что это путешествие в один конец. Либо они найдут в антарктических льдах чудо, которое переломит ход войны, либо станут ещё одной тайной, навсегда похороненной во льдах и в истории. Но приказ был отдан. Машина, созданная за десять дней из отчаяния, фанатизма и немецкой организованности, была

запущена. Она медленно, но неотвратимо начала движение к краю света

.

Бункер рейхсканцелярии. 30 апреля 1945 года. 15:00.

Карл-Август Вольф был вызван лично. Его провели в кабинет тем же путём, что и неделю назад, но теперь в коридорах стоял запах гари, сырости и чего-то щелочного — хлорки или цианида. Охрана у двери была удвоена. Лицо оберштурмфюрера,теперь было абсолютно пустым, словно вырезанным из воска.

В кабинете было темно. Занавеси на единственном подземном окне-обманке были плотно задёрнуты. Воздух был спёртым, густым от лекарств и лавандовой воды. За столом, в кресле, сидел Гитлер.

Он казался меньше, чем в прошлый раз. Его плечи ещё глубже ушли вперёд, а левая рука, лежавшая на столе, дёргалась теперь не мелкой дрожью, а резкими, неуправляемыми подёргиваниями, которые он пытался прикрыть правой ладонью. Лицо было землистым, почти серым, а под глазами залегли фиолетовые, как синяки, тени. Но глаза, водянисто-голубые, горели тем же лихорадочным, цепким огнём.

Вольф остановился в трёх шагах от стола, чётко щёлкнув каблуками.

—Heil, mein Führer! Оберштурмбаннфюрер Вольф по вашему приказу.

Гитлер не ответил на приветствие. Он медленно поднял голову, и его взгляд скользнул по безупречной форме Вольфа, по холодному, собранному лицу.

— Вольф… — голос был хриплым, едва слышным, но слова выходили отчётливо, как будто он копил на них силы. — Вы… готовы?

— Так точно, мой фюрер. Груз погружен на лодки. Личный состав — на борту. Выход из Киля назначен на сегодня, 20:00.

— Киль… — Гитлер повторил, и в его глазах мелькнуло что-то вроде воспоминания о парадах, о флоте. Он покачал головой, отгоняя образ. — Они… ничего не знают. Ничего не понимают. Они думают, что бьют нас здесь. — Он ткнул дрожащим пальцем в пол. — Но настоящая война… она там. Во льдах. За будущее.

Он замолчал, перевел дух. Потом выпрямился в кресле, собрав всю волю. Его правая рука легла на стол рядом с пистолетом «Вальтер».

— Вы получили всё? «Чёрный мандат»? Ресурсы?

— Всё, мой фюрер. По вашему личному приказу.

— Хорошо. — Гитлер кивнул. Он смотрел на Вольфа, и в его взгляде вдруг появилась странная, почти человеческая нота — смесь отцовской гордости и последней, отчаянной надежды. — Я выбрал вас… потому что вы не просто солдат. Вы… видите дальше. Вы понимаете, что такое истинная битва. Битва за познание. За силу.

Он откашлялся, вытер губы. Потом медленно, с усилием, поднялся из-за стола. Он был ниже Вольфа на голову, и его фигура казалась хрупкой, почти тронутой тленом. Он сделал шаг вперёд и положил свою дрожащую правую руку на плечо Вольфа. Прикосновение было лёгким, почти невесомым.

— Карл… — сказал он тихо, используя имя впервые. — Мой ...

Вольф стоял недвижимо, чувствуя лёгкую дрожь, передававшуюся через ткань мундира.

— Вы плывёте в ночь. В неизвестность. Но вы везёте с собой… последнюю искру. Искру нашей воли. Нашего духа. — Голос Гитлера окреп, в нём зазвучали отголоски старой, гипнотической силы. — Найдите там то, что они спрятали. Разбудите это. И когда вы разбудите… — он замер, его глаза расширились, словно он видел это, — …тогда всё это, — он махнул рукой вокруг, включая в жест и бункер, и Берлин, и всю войну, — …всё это станет просто шумом. Предысторией.

Он снял руку с плеча Вольфа и отступил на шаг. Его лицо осветила странная, торжествующая улыбка.

— Ну что ж, мой друг, — произнёс он громко и чётко, вкладывая в эти слова всю оставшуюся силу убеждения. — Принеси нам победу. Ту, которую они не ждут. Ту, которую нельзя отнять.

Вольф вытянулся в струну. Его голос прозвучал холодно и ясно, как удар стали:

— Я выполню приказ, мой фюрер.

Гитлер кивнул, удовлетворённо. Он медленно, как старик, опустился обратно в кресло и снова уставился в карту. Аудиенция была окончена.

Киль. Причал спецсооружений верфи «Блом унд Фосс». 30 апреля. 19:45.

Низкая облачность, моросящий дождь. Две огромные тёмные сигары U-3509 и U-3510 лежали у бетонного пирса, почти невидимые в сумерках. Их рубки, лишённые орудий, казались приземистыми и чужими. На палубах не было людей. Только из открытых рубочных люков лился слабый жёлтый свет.

Последние ящики уже были пронесены внутрь через грузовые люки. На пирсе стоял только Карл Вольф в длинном плаще, его адъютант и капитан-лейтенант Петерсен.

— Весь груз принят, герр оберштурмбаннфюрер. Экипаж и пассажиры на борту. Лодки к отходу готовы, — доложил Петерсен.

— Хорошо. Снимаемся в 20:00 ровно. Без огней. До выхода из бухты — полное радиомолчание. Первый сеанс связи — через 72 часа, позывной «Кузнец».

— Слушаюсь.

Вольф кивнул, в последний раз окинул взглядом тёмные корпуса, затем повернулся и поднялся по трапу на U-3509. Люк за ним захлопнулся с глухим металлическим звуком.

Ровно в 20:00, без гудков, без команд, почти бесшумно, толстые мокрые канаты освободились от кнехтов и были втянуты внутрь. Дизели заглушённо вздохнули, выбросив клубы пара в холодный воздух. Лодки, одна за другой, отдалились от пирса, растворяясь в дождевой мгле и наступающей ночи. Они шли на малом ходу, используя электромоторы, почти беззвучно. Их курс вёл не к последним битвам в полуразрушенной Европе, а в открытый океан, на юг, во мрак и лёд, неся в своих стальных чревах последнюю, безумную надежду Третьего Рейха.

Прибытие. Море Уэдделла. 1945 год.

Пятнадцать градусов мороза, ветер ровный, восточный, семь баллов по шкале Бофорта. Небо – низкая, серая плита облаков, сливающаяся на горизонте с таким же серым, вздыбленным льдом. Две чёрные сигары подлодок типа XXI, U-3509 и U-3510, лежали в полынье у края пакового льда, их корпуса, облепленные наростами льда, почти не отличались от ледяных торосов. Шноркели были убраны, дизели молчали. Они пришли сюда, используя лишь электромоторы и последние уточнения по гидролокатору. Над поверхностью виднелись лишь рубки, скрытые маскировочными сетями, обледеневшими в причудливые формы.

Высадка началась до рассвета, в тусклом полярном полусвете. Сначала на лёд вышли разведгруппы на лыжах – шесть человек с автоматами, белыми маскхалатами, проверявшие прочность кромки и окружающую обстановку. Через час, после их сигнала, из грузовых люков U-3509 начали извлекать технику.

Первыми появились два гусеничных тягача *Raupenschlepper Ost * – коробчатые, угловатые машины на широких гусеницах, выкрашенные в грязно-белый камуфляж. Их завели с помощью переносных пусковых подогревателей, и их дизели разорвали ледяную тишину хриплым, негромким рокотом. К ним цепляли сани-волокуши «Анхенгер» – огромные, плоские платформы на полозьях. На эти платформы с помощью лебёдок, установленных на палубе подлодки, начали грузить ящики.

Процесс был мучительно медленным. Ящик с генератором «АЕГ» весом в восемьсот килограммов, обшитый деревом и жестью, раскачивался на тросе, его краем цепляли за кромку люка, поправляли ломами. Солдаты в меховых комбинезонах, их дыхание превращаясь в облака пара, ворчали и тянули за вспомогательные верёвки. Наконец, ящик опускали на сани, где его немедленно принайтовывали ремнями из морозостойкой кожи.

За генераторами последовали ящики с буровым оборудованием, бочки с топливом, свёрнутые палатки. Каждый предмет регистрировал унтер-офицер Лист, стоявший с планшетом у трапа, его перчатки примерзали к металлической клипсе, и он с силой отрывал их, оставляя на металле кусочки кожи. Архивариус Франц Келлер наблюдал за этим, стоя в стороне, на безопасном расстоянии. Его задача началась бы позже, сейчас он был лишь пассажиром, мёрзнувшим как все.

Оберштурмбаннфюрер Карл Вольф руководил выгрузкой, не повышая голоса. Он стоял на палубе U-3509, в длинном меховом парке поверх мундира, его лицо, обрамлённое меховым капюшоном, было спокойно и холодно, как окружающий лёд.

— Темп, — говорил он в ручную рацию, обращаясь к капитану Петерсену, который руководил работами на льду. — Не быстрее. Один неверный шаг — и мы потеряем половину запасов топлива в трещине. Проверяйте лёд перед каждым шагом тягача.

Тягачи, гружёные, медленно и скрежеща, отползали от кромки воды на более прочный, многолетний лёд, оставляя за собой глубокие следы. За ними волокли сани. На это ушло двое суток.

Старый лагерь. Координаты приблизительные: 71°05′ ю. ш., 11°30′ в. д.

Двинулись на юг 28 июля. Колонна состояла из двух тягачей RSO, каждый тащил по три тяжелогружёные сани. За ними на лыжах и пешком шли восемьдесят человек: солдаты, учёные, инженеры. Остальные двадцать, вместе с экипажами подлодок, остались охранять лагерь выгрузки и поддерживать радиосвязь.

Продвижение было кошмаром. Лёд не был ровным полем. Это был хаос из заструг, ледяных гряд высотой до двух метров, между которыми лежал рыхлый, глубокий снег. Тягачи буксовали, их гусеницы с воем перемалывали снег, но не находили сцепления. Каждые полчаса приходилось останавливаться, вытаскивать лопаты, кирки, расчищать путь или подкладывать под гусеницы стальные траки-«черепахи». Скорость не превышала трёх километров в час.

На второй день пути они наткнулись на первое свидетельство прошлого. Сначала это была просто тёмная точка на бескрайней белизне. Солдат на лыжном дозоре, обер-ефрейтор Хирш, доложил по рации: «Вижу конструкции. Металл. Слева по курсу, километров пять».

Вольф приказал свернуть. Когда подошли ближе, картина открылась мрачная. То, что осталось от Базы 211, было не похоже на руины. Это было напоминание о стихийной силе. Всё, что не сгорело в пожаре 1938 года, было деформировано, раздавлено, разворочено льдом и ветром за шесть лет. Стальные фермы ангара, скрученные как проволока, торчали из сугроба, покрытые многометровым надувом фирна. Обломки деревянных бараков, обугленные и промороженные насквозь, были едва узнаваемы. Ветер выл в этом металлическом кладбище, создавая жуткие, свистящие звуки.

Вольф приказал остановиться и выставил охрану. Сам в сопровождении двух солдат и доктора Фогта, инженера, подошёл к краю разрушений.

— Здесь был взрыв, — констатировал Фогт, тыча ледорубом в оплавленный кусок металла, бывший, вероятно, частью генераторного кожуха. — Сильный. Горючее. Видите характер деформации? И затем… лёд сделал своё. Всё спрессовано.

— Следы людей? — спросил Вольф.

— Если они остались здесь в 38-м, они под этим, — Фогт указал на многометровый слой снега и фирна. — Глубина, на глаз, шесть-восемь метров. Искать бессмысленно.

Архивариус Келлер, подойдя, смотрел на это место с немым ужасом. Здесь погибли люди, о которых он читал в отчётах. Здесь сгорела его первая, наивная вера в простоту миссии. Он обошёл крупный обломок, и его нога во что-то ткнулась. Он наклонился, расчистил снег. Это был обгоревший, промёрзший насквозь немецкий стальной шлем, образца 1935 года. Вмёрзший в лёд. Рядом валялась проржавевшая, разорванная котелка. Он ничего не сказал, просто выпрямился и отошёл.

Вольф, осмотрев периметр, вернулся к колонне.

— Мы не будем здесь задерживаться. Это – предупреждение. О том, что может случиться, если проявить слабость или некомпетентность. Мы разобьём лагерь в двух километрах южнее. На ровном месте.

Лагерь «Феникс-1».

Новый лагерь устанавливали по всем правилам полярной науки, помноженным на военную дисциплину. Сначала тягачами утрамбовали площадку. Затем собрали первую палатку-модуль «Фалькенрит» – огромное брезентово-каучуковое сооружение на лёгком алюминиевом каркасе, длиной двадцать метров. Внутри немедленно установили две печи на солярке. Через три часа температура внутри поднялась до минус десяти – роскошь по сравнению с наружными минус тридцатью.

Вокруг этой центральной палатки, образующей штаб и общее помещение, по кругу стали ставить другие: палатка для учёных, палатка-лазарет, палатка-мастерская, складские палатки. В ста метрах от основного круга, с подветренной стороны, установили и запустили два дизель-генератора «АЕГ». Их рокот, заглушаемый снежными валами, стал постоянным фоном жизни лагеря.

Была организована система дежурств, патрулирования по периметру, проверки снаряжения. Солдаты, несмотря на усталость, работали молча и эффективно. Учёные собрались в своей палатке, разложив карты и схемы, но главный объект их интереса всё ещё был далеко.

Вечером 30 июля Вольф собрал командный состав в штабной палатке. Внутри пахло талым снегом, соляркой и варежным потом. На складном столе лежала карта с нанесённой точкой – координатами объекта «Тета», переписанными с отчёта лейтенанта Вольфа.

— Расстояние от текущей позиции до цели – сорок пять километров, — сказал Вольф, тыча указкой. — Рельеф, судя по старым снимкам, усложняется. Подъём на плато, затем зона трещин. Мы не можем тянуть туда всю колонну. Необходим передовой отряд.

Он обвёл взглядом присутствующих: капитана Петерсена (оставшегося командовать основным лагерем), доктора Фогта, штурмбаннфюрера Брандта – командира роты СС, и профессора Хартвига, геолога.

— Штурмбаннфюрер Брандт. Вы берёте тридцать своих лучших людей. Доктор Фогт, профессор Хартвиг – вы и ещё пять учёных по вашему выбору. Архивариус Келлер – тоже. Мы берём один тягач RSO с минимальным комплектом бурового оборудования, взрывчатки, инструмента, палаток на десять дней. Остальное – на санях, которые будем тянуть сами. Выход – послезавтра, на рассвете.

— Один тягач? По такому льду? Он не пройдёт, — мрачно заметил Фогт, растирая перчатки у печки.

— Он пройдёт ровно столько, на сколько хватит топлива и нашего упрямства, — холодно парировал Вольф. — Потом будем тащить на себе. Альтернативы нет. Мы должны добраться до точки, установить временный лагерь и начать предварительную разведку. Вопросы?

Вопросов, по сути, не было. Было понимание того, что самое трудное – впереди.

Дорога к «Тете».

Отряд вышел, как и было приказано, на рассвете. Погода ухудшилась. Подул штормовой ветер с плато, неся с собой позёмку – горизонтальный поток ледяной пыли, которая забивалась под одежду, в глаза, в механизмы. Видимость упала до ста метров.

Тягач RSO, гружёный ящиками и бочкой с топливом, шёл впереди, пыхтя и кренясь на неровностях. За ним на лыжах и пешком растянулась цепочка людей, тащивших за собой на верёвках тяжёлые сани-волокуши. На санях лежали ящики с оборудованием, свёрнутые палатки, катушки троса.

Прогресс был мучительным. На третий день пути тягач окончательно застрял в зоне глубокого, рыхлого снега между застругами. Гусеницы буксовали, выбрасывая фонтаны снежной пыли, двигатель ревел, но машина не двигалась с места.

— Выгружать! — скомандовал Вольф, не дожидаясь, пока тягач перегреется или сожжёт всё топливо.

Три часа они разгружали ящики, растаскивали их вручную на твёрдый участок. Потом, используя лебёдки, тросы и pure мышечную силу тридцати человек, вытаскивали пустой тягач. После этого его снова загрузили – но уже только самым необходимым. Остальное пришлось оставить в импровизированном тайнике, пометив его шестами с чёрными флажками.

Теперь движение замедлилось ещё больше. Люди, запряжённые в санные упряжки, как вьючные животные, продирались через снежные завалы. Дышать было тяжело из-за разреженного воздуха и ледяной пыли. Молчаливая, сосредоточенная злоба начинала копиться в людях. Солдаты, привыкшие к чётким приказам и быстрому результату, чахли в этом монотонном, бесконечном усилии.

Вечером 4 августа, разбивая лагерь (три маленькие палатки, тесно забитые людьми), обер-ефрейтор Хирш, тот самый, что обнаружил старую базу, не выдержал. Он сидел, снимая примерзшие к носкам унты, и вдруг громко, так, чтобы слышали все, произнёс:

— Может, его там и нет, этого вашего чуда? Может, это всё сказки для дураков? А мы тут, как последние идиоты…

Он не договорил. Штурмбаннфюрер Брандт, не говоря ни слова, подошёл и ударил его рукавицей по лицу. Удар был не сильным, но унизительным.

— Следующее слово, Хирш, и ты отправишься обратно пешком. Один. Понял?

Хирш, потупившись, кивнул. В палатке воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только воем ветра снаружи.

Вольф, сидевший в углу и изучавший карту с помощью тусклого аккумуляторного фонарика, не вмешивался. Дисциплина – дело Брандта. Его задача – вести их к цели. По его расчётам, до координат «Теты» оставалось не более десяти километров. Но эти десять километров, в условиях ухудшающейся погоды и нарастающей усталости, могли оказаться длиннее всех предыдущих.

Наутро 5 августа, едва они начали сворачивать лагерь, погода совершила новый выверт. Ветер стих почти полностью. Наступила неестественная, давящая тишина. Воздух, прежде подвижный, застыл. И с юга, со стороны плато, поползла густая, молочно-белая мгла – предвестник «белой тьмы», бель-мла, явления, когда свет рассеивается в ледяной взвеси и исчезают все тени, все ориентиры, остаётся только равномерная, ослепляющая белизна.

— Быстро! Грузиться! — крикнул Вольф, впервые повысив голос. — Надо пройти как можно больше, пока не потеряли видимость!

Они бросились упаковывать последние вещи, впрягаться в упряжки. Но было уже поздно. Мгла накрыла их, как одеяло. Видимость упала до нуля. Они стояли в самом центре белого, беззвучного ада, не видя ни неба, ни земли, ни человека в двух шагах от себя. Движение вперёд стало невозможным. Оставалось только ждать, привязавшись верёвками друг к другу, пока этот ледяной туман не рассеется, надеясь, что он не продлится дни, а то и недели. А до цели, до циклопических блоков, скрытых подо льдом, оставалось, по приборам, чуть больше восьми километров. Последних, самых трудных.

Проект «Ледяной Феникс». Подножье.

Белая тьма отступила не милостью, а сменилась иной пыткой. Ветер, спавший на время бель-млы, проснулся и пришёл с новой силой, с юго-востока, со стороны внутреннего плато. Он нёс не снег, а ледяную пыль – миллиарды микроскопических, острых кристаллов, выточенных в невесомых пустынях Антарктиды. Эта пыль не падала, а летела горизонтально, со свистом врезаясь в любую поверхность. Видимость упала до двухсот, потом до ста пятидесяти метров. Мир сузился до серо-белого туннеля, в конце которого едва угадывались тёмные силуэты людей и саней.

Отряд Вольфа продвигался вперёд, склонившись под углом сорок пять градусов к порывам. Движение превратилось в бесконечное, изматывающее преодоление. Каждый шаг требовал расчёта: поставить ногу на слежавшийся фирн, почувствовать, не провалится ли она в скрытую ветром промоину, перенести вес, сделать следующий шаг. Они шли цепочкой, пристёгнутые карабинами к общему тросу, натянутому между двумя идущими впереди тягачами-носильщиками – самыми крепкими солдатами, которые просто прокладывали след своей массой.

Сани, гружёные ящиками с самым необходимым оборудованием, буксовали и вязли. Их полозья, рассчитанные на укатанный снег, резали рыхлую массу, как нож масло, но не скользили. К каждым саням были пристёгнуты по четыре человека. Они тянули, упираясь ногами, выдыхая пар короткими, хриплыми вздохами. Лямки из морозостойкого брезента врезались в плечи, передавая на скелет всю тяжесть груза – ящик с частями буровой установки, бочонок со смазкой, тубусы с картами.

Оберштурмбаннфюрер Вольф шёл в голове колонны рядом со штурмбаннфюрером Брандтом. Он не нёс груза, но его задача была сложнее – навигация в условиях нулевой видимости. В его руках был гирокомпас «Аскания» в утеплённом кожухе. Стрелка дрожала, сбиваемая вибрацией от шагов и, возможно, магнитными аномалиями скального массива, который должен был быть где-то впереди. Каждые пятнадцать минут он останавливал колонну, сверялся с секстантом, пытаясь поймать хоть проблеск солнца сквозь снежную пелену, чтобы взять астрономическую поправку. Координаты, переписанные с обгоревшего отчёта лейтенанта Вольфа, были его единственным ориентиром в этом белом хаосе.

– Сносит к востоку, – прокричал он Брандту, прикрывая лицо рукавицей от ледяных игл. – Ветер сбивает с курса. Поправка – три градуса влево.

Брандт кивнул и передал приказ по цепочке: «Держать левее! Следи за впереди идущим!». Команда терялась в вой ветра, и люди понимали её скорее по жестам.

Архивариус Франц Келлер был пристёгнут в середине колонны. Он нёс на спине не ящик, а свой старый, кожаный полевой ранец, внутри которого, завернутые в промасленную бумагу, лежали копии тех самых документов, что привели их сюда. Ранец бил его по пояснице с каждым шагом. Его лёгкие, ослабленные астмой, горели от холодного, разреженного воздуха. Он дышал через маску с химическим патроном, нагревавшим вдох, но и это мало помогало. Его мир сузился до спины в белом маскхалате впереди, до верёвки, натянутой перед ним, и до одной мысли: «Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д. Мы должны быть почти на месте».

Путь, который по карте составлял восемь километров, растянулся на двое полных суток. Они шли по восемнадцать часов в сутки, останавливаясь только для того, чтобы влить в себя растопленный на газовой горелке снег с примесью энергетической пасты и силком заставить себя проглотить кусок заледеневшего хлеба и сала. Спали урывками, по четыре часа, вповалку в двух маленьких палатках, которые ставили, вырыв ямы в снегу для защиты от ветра. Температура внутри палаток не поднималась выше минус двадцати. Спали в полном обмундировании, не снимая унтов.

На третий день пути рельеф начал меняться. Под ногами вместо относительно ровного фирна появились волны – заструги, высотой до метра. Это означало одно: ветер здесь дул постоянно и с одного направления, sculpting снег в эти твёрдые, как бетон, гребни. Обходить их было невозможно – они тянулись на сотни метров. Пришлось карабкаться на каждый гребень и спускаться с него, передавая сани на верёвках. Это отнимало последние силы.

Именно здесь, на одном из таких спусков, случилась первая потеря. Саньи с ящиком, где лежали запасные части к генератору, сорвались у обер-ефрейтора Хирша и двух других солдат. Ящик, весивший около ста килограммов, рванул вниз по склону, увлекая за собой людей. Страховочные тросы натянулись, карабины завизжали, но не выдержали. Трое людей и ящик покатились вниз, в белую мглу, между двумя грядами заструг. Крик Хирша: Haltet sie! – был мгновенно сметён ветром.

Вольф, бывший впереди, услышал не крик, а неестественный гул трения и металлический лязг. Он развернулся. Цепочка людей замерла. Через тридцать секунд из снежной пелены внизу выполз один солдат, потом второй. Оба были бледны, один держался за плечо. Хирша не было.

– Обер-ефрейтор? – крикнул Брандт.

– Провалился… в расселину… под настом… – задыхаясь, доложил один из солдат. – Ящик его утянул… мы не могли…

Брандт бросился вниз по склону, раскидывая снег руками. Вольф остановил его жестом.

– Нельзя. Это ловушка. Снежный мост обрушился. Его нет.

Он произнёс это без эмоций, как констатацию погоды. Затем посмотрел на людей, замерших в ожидании. – Продолжаем движение, – сказал Вольф, и его голос, холодный и ровный, прорезал вой ветра. – Отмечаем координаты. После выполнения задачи вернёмся за телом. Если сможем.

Они двинулись дальше. Теперь в цепочке было не тридцать, а двадцать девять человек. Потеря была не только человеческой – пропал ящик с критически важными деталями. Но обсуждать это было не с кем и негде.

К вечеру третьего дня ветер внезапно стих, как будто его выключили. Наступила звенящая, невыносимая тишина. А вместе с ней пришёл холод. Настоящий, антарктический холод. Столбик спирта в термометре, который нёс доктор Фогт, уполз ниже деления «-50°C». Воздух стал густым, колющим, каждое движение в нём требовало усилий, как будто они шли сквозь жидкое стекло. Выдыхаемый пар моментально превращался в ледяную пыль и оседал на одежде, бакахлах, ресницах, создавая за считанные минуты ледяные маски.

Именно в этой тишине и этом холоде они увидели **её**.

Сначала это была просто тень на горизонте – более тёмная полоса в серой мгле неба. Затем тень обрела форму. Огромный, чёрный, зубчатый массив, разрывавший белое полотно мира. Нунатак. Тот самый, что на фотографии 1938 года был помечен как «Корона» из-за двух острых пиков, напоминавших королевский венец. Он возник перед ними внезапно, как декорация, выдвинутая на сцену гигантским механизмом. Расстояние было обманчиво – казалось, до него рукой подать, но они шли к нему ещё четыре часа.

И наконец, они вышли на ровную, обширную террасу у его восточного подножия. Это место было идеальным с точки зрения любой полевой логистики. Площадка, размером примерно с два футбольных поля, была относительно ровной, с уклоном не более пяти градусов. Её поверхность была не мягким снегом, а плотным, слежавшимся фирном и голым, синеватым льдом – ветер столетиями выдувал отсюда всё рыхлое. Скальная стена «Короны» служила естественным ветрозащитным барьером с запада. С севера и юга площадку ограничивали ледяные валы, наметённые той же бурей. С востока открывался вид на бескрайнюю равнину ледника, но это был направление господствующих ветров, и для лагеря оно не имело значения.

Брандт, как опытный полевик, сразу оценил преимущества.

– Здесь, герр оберштурмбаннфюрер. Площадка твёрдая, выдержит тягачи. Защита от ветра со скалы. Лёд позволяет вбить колья. Источник пресной воды – любой снег. Можно организовать взлётно-посадочную полосу для аэросаней, если будет нужно.

Вольф кивнул. Он обошёл периметр площадки, изучая её. Его взгляд скользил не по поверхности, а как будто пытался просверлить лёд насквозь. Они были **здесь**. В эпицентре.

Но то, что они видели вокруг, не имело ничего общего с фотографией из архива.

На снимке 1938 года был крутой снежный склон, обрыв и – главное – обнажение чёрной скалы с неестественно правильными блоками. Теперь же не было ни обрыва, ни обнажения. Всё было сглажено, заглажено, погребено. Лавина, сошедшая тогда, и шесть лет антарктических снегопадов и ветров создали здесь новый ландшафт. Там, где должен был быть вход в тайну, теперь лежала ровная, слегка вогнутая поверхность фирнового поля, плавно переходящая в ледяной склон. Скальная стена «Короны» поднималась отвесно, но её нижняя часть, та самая, где должны были быть блоки, была скрыта мощным надувом – многометровым слоем снега, приставшим к камню и превратившимся в лёд. Он висел огромным, неправильным карнизом, нависая над площадкой.

Ни прямых линий. Ни геометрических форм. Ни намёка на что-либо созданное разумом. Только дикая, безразличная геология: лёд, камень, холод.

Профессор Хартвиг, с трудом согнувшись из-за одежды, постучал геологическим молотком по краю надува.

– Фирн, переходящий в лёд. Мощность… на глаз, не менее пятнадцати метров до скального основания. Возраст этого слоя – годы, может, десятилетия. Всё, что было на поверхности тогда, теперь под этим.

Доктор Фогт включил переносной радар «Грот». Он провёл антенной вдоль основания надува.. Фогт долго смотрел, потом выключил аппарат.

– Подтверждаю. Мощная толща. Однородная. Никаких явных полостей или включений на глубине до двадцати метров. Если там что и есть – оно глубоко.

Архивариус Келлер стоял в стороне, сжимая в окоченевших пальцах распечатку той самой фотографии. Он смотрел на неё, потом на нависающий ледяной карниз, потом снова на фотографию. Его лицо, обмороженное по краям маски, было неподвижно, но в глазах бушевала паника. Всё, ради чего он жил последние месяцы – прорыв в бункер, приказ фюрера, этот невыносимый путь – всё это упёрлось в многометровую стену мёртвого льда. Его «доказательство» было похоронено, как труп.

Вольф, выслушав доклады, ничего не сказал. Он подошёл к самому краю площадки, туда, где фирн обрывался, переходя в более крутой склон ледника. Он снял рукавицу – рискованная до безрассудства глупость при такой температуре – и положил голую ладонь на поверхность льда. Кожа прилипла мгновенно, с лёгким шипением. Он резко дёрнул руку, оставив на льду кусочки эпидермиса. Боль была острой, чистой, ясной. Он натянул рукавицу обратно.

– Штурмбаннфюрер Брандт, – сказал он, не оборачиваясь. – Разбиваем лагерь. Здесь. Палатки по периметру площадки, с расчётом на ураганный ветер. Генераторную – подальше, у ледяного вала, но с подветренной стороны. Санузлы – с подветренной. Начинаем разметку дороги для тягачей от основного лагеря. Нам нужно проложить маршрут, по которому можно будет провести технику и остальные грузы.

– Слушаюсь, – Брандт отдал честь и закричал первые команды уставшим солдатам.

Они рухнули на свои вещи не от приказа, а от истощения. Но отдыхать было некогда. Брандт уже распределял задачи хриплым голосом: «Первая группа — ямы под палатки! Вторая — расчистка площадки для генератора! Быстро, быстро, пока не стемнело и не пришёл ветер!»

Работа закипела с лихорадочной, предсмертной энергией. Ломы и ледорубы застучали по фирну, откалывая ледяные плиты. Установили сначала маленькую палатку-штаб, затем две жилые. В ста метрах от них, с подветренной стороны, собрали и запустили портативный генератор. Его рокот, заглушённый снежным валом, казался самым прекрасным звуком на земле — он означал свет, тепло, связь.

Архивариус Келлер, чьи обязанности пока были расплывчаты, помогал таскать ящики с провизией. Его взгляд постоянно скользил к чёрной громаде нунатака. Он искал глазами те самые линии, которые видел на обгоревшей фотографии. Но скала была единым, монолитным тёмным массивом, покрытым трещинами выветривания и натеками льда. Никаких явных следов кладки.

Только вечером, когда в штабной палатке развернули карты и приборы, профессор Хартвиг, геолог, указал на странность. Он изучал крупномасштабную схему, снятую с аэрофотоснимка 38-го года.

— Смотрите, — его палец с забинтованными от холода суставами водил по бумаге. — Контур склона. Здесь, у подножия «Короны». Он не естественный. Видите этот участок? Почти прямая линия длиной около двухсот метров. А потом резкий излом. Геология так не работает. Скала ломается по кристаллическим плоскостям, по трещинам, но не по линейкам.

Доктор Фогт, инженер, наклонился. — И на снимке обнажения… блоки были видны именно здесь. Значит, то, что они увидели — это не отдельная стена. Это верхняя часть чего-то большего. Оползень содрал снег и лёд, обнажив фрагмент. Основная масса конструкции — под нами. Под этим фирном и, возможно, под скальным основанием.

Вольф слушал молча, его лицо в свете газовой лампы было непроницаемым. — Координаты объекта «Тета» — ровно в середине этой прямой линии на вашей карте, профессор. Значит, мы стоим прямо над ним. Или рядом. — Он посмотрел на Келлера. — Архивариус, подтвердите.

Келлер, нервно покусывая губу, сверялся с копией отчёта. — Да, господин оберштурмбаннфюрер. Широта и долгота сходятся с погрешностью в одну угловую минуту. Мы на месте.

— Тогда завтра, — сказал Вольф, глядя на потолок палатки, за которым лежала тонна вечного льда, — начинаем проходку. Сначала шурф. Потом — основная скважина. Мы должны узнать, что там. И как глубоко.

Ночь была тревожной. Ветер вернулся, но теперь он бил не ледяной пылью, а гулко выл среди скальных выступов «Короны», издавая звуки, похожие на далёкие стоны. Люди спали, прижавшись друг к другу для тепла, но сон был чутким и прерывистым. Всё, через что они прошли — холод, нечеловеческое усилие, — всё это казалось теперь лишь прелюдией. Настоящая работа, таинственная и, возможно, смертельно опасная, начиналась завтра. Они лежали под тонким слоем брезента, а под ними, в мраке векового льда, спало Нечто. Нечто, ради чего рухнула одна империя и отчаянно пыталась выжить другая.

Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д.

Свинцовый свет полярного утра едва проникал сквозь двойной слой брезента и инея, намерзшего за ночь на внутренние стенки палатки. Воздух внутри был густым и влажным от дыхания двадцати девяти человек, прогретого до минус пятнадцати двумя чугунными печками «Esbit». Запах — смесь талого снега, солярки, пота и влажной шерсти.

Оберштурмбаннфюрер Карл Вольф стоял у складного стола, его пальцы в тонких шерстяных перчатках лежали на развернутой карте. Рядом дымилась жестяная кружка с эрзац-кофе. Его лицо, освещенное колышущимся пламенем газовой лампы «Petromax», было спокойно и непроницаемо, но в уголках глаз залегли глубокие тени усталости.

— Итак, господа, констатируем, — его голос, тихий и ровный, перекрывал завывание ветра снаружи. — Площадка у нунатака «Корона» признана пригодной для развертывания основной базы. Фирновое основание стабильно, уклон приемлемый, есть частичная ветрозащита со стороны скалы.

Он обвел взглядом собравшихся: штурмбаннфюрера Брандта, доктора Фогта, профессора Хартвига и архивариуса Келлера, который старался держаться в тени.

— Лагерь у кромки льда, «Феникс-1», остается как тыловой и связной пункт под командованием капитана Петерсена, — продолжил Вольф. — Наша задача — превратить «Феникс-Альфа» в операционный центр. Для этого нам нужны все ресурсы: оставшиеся генераторы, основная часть топлива, тяжелое буровое оборудование, полный состав роты.

Доктор Фогт, растирая перчатки с обмороженными пальцами, хрипло произнес:

— Перебросить два тягача RSO и двадцать саней с грузом обратно через те же сорок пять километров? При таком ветре? Это займет не менее семи дней. И мы потеряем еще людей.

— Мы не пойдем обратно тем же маршрутом, доктор, — Вольф не отрывал взгляда от карты. — Мы проложим новый. Здесь. — Его карандаш провел линию к востоку от их первоначального пути. — Согласно данным аэрофотосъемки 38-го года, здесь проходит более ровный ледник. Уклон меньше, зон глубокого снега практически нет. Расстояние увеличивается до пятидесяти километров, но проходимость будет выше. Мы сэкономим время и силы.

Штурмбаннфюрер Брандт, массивный, как медведь в своем меховом комбезе, хмыкнул:

— Данным много лет, герр оберштурмбаннфюрер. Ледник мог измениться. Могли появиться трещины.

— Риск есть всегда, штурмбаннфюрер, — холодно парировал Вольф. — Но это расчетливый риск. Мы организуем санный поезд. Один RSO пойдет в голове колонны, второй — в хвосте, для подстраховки и буксировки. Весь личный состав, кроме минимальной охраны лагеря, будет задействован. Это не переход, это инженерная операция по переброске грузов.

Профессор Хартвиг осторожно кашлянул:

— А что с объектом «Тета»? Разве наша первоочередная задача не начать исследования?

— Исследования начнутся, профессор, именно после того, как здесь будет стационарная электростанция, освещённые и отапливаемые лаборатории, исправная связь и достаточный запас горючего, — отрезал Вольф. — Мы не повторим ошибку 38-го года. Мы не будем работать в авральном режиме на грани выживания. Мы построим плацдарм. А затем методично, как и положено немецкой науке, начнем проникновение. Архивариус Келлер, ваше мнение?

Все взгляды упали на Франца. Он сглотнул, чувствуя, как под комбезом выступает холодный пот.

— В… в отчете лейтенанта Вольфа, — начал он, запинаясь, — упоминается, что для детального изучения объекта потребовалась бы «стационарная лаборатория с источником энергии и запасом горючего не менее чем на шесть месяцев». Они не смогли её построить из-за шторма.

— Вот именно, — кивнул Карл Вольф, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Мы учтем их ошибку. Мы построим то, чего они не успели. Приказами: штурмбаннфюрер Брандт, к 14:00 составьте график дежурств на время нашего отсутствия и список из десяти человек для охраны лагеря. Доктор Фогт, к 16:00 предоставьте мне подробную спецификацию грузов, которые необходимо доставить в первую очередь. Профессор Хартвиг, займитесь с вашей группой детальной разметкой будущей базы на местности. Мы начинаем завтра на рассвете.

Новый путь. Дни 1-3 перехода.

Колонна растянулась почти на километр. В голове, грохоча и плюясь сизым дымом из выхлопной трубы, пробивала путь «Раупеншлеппер-Ost» №1. Его широкие гусеницы шириной 36 сантиметров с гулким треском продавливали наст, оставляя за собой утоптанную колею. На его санях-волокушах лежали самые тяжелые и ценные грузы: два дополнительных дизель-генератора «АЕГ» в деревянных кожухах, сваренный из стальных листов резервуар для топлива на 5000 литров (пока пустой) и ящик с запасными частями к буровым установкам.

За ним, привязанные к тросу, тянулись шесть груженых саней «Анхенгер». К каждым саням были пристёгнуты упряжками по шесть человек. Они шли не в ногу, а вразвалку, экономя силы, их фигуры в белых маскхалатах сливались с позёмкой.

— Zug um! Heiß! — раздавалась команда от унтер-офицера Листа, шедшего рядом с колонной и сверявшегося с компасом.Шаг за шагом! Напрягись!. Это был не строевой крик, а хриплое напоминание, терявшееся в ветре.

В середине колонны, на санях с палатками и полевыми кухнями, ехал доктор Фогт. Он сидел на ящике, закутавшись в меховую полость, и неотрывно смотрел на альтиметр и гирокомпас, закрепленные перед ним на импровизированном щитке.

— Давление падает… — бормотал он себе под нос, доставая из-под полости блокнот в целлофановом пакете. — Значит, набираем высоту. Уклон в среднем три градуса. Расход топлива увеличится на семь процентов.

Сзади, как страж, двигался второй RSO №2. Он был загружен легче — в основном бочками с соляркой и ящиками с пайками. Его задача была подталкивать застрявшие сани и подбирать отставших.

Карл Вольф шел пешком рядом с головным тягачом. Каждые полчаса он поднимал с помощью солдата тяжелый штативный бинокль «Цейсс ДФ 10x50» с резиновыми наглазниками и долго вглядывался вперед, в белую мглу.

— Справа по курсу, тёмное пятно, — говорил он механику-водителю RSO, обер-ефрейтору Веберу. — Объезжай. Минимум на сто метров. Это может быть трещина, присыпанная снегом.

Вебер, чье лицо было изрезано морщинами от постоянного напряжения, лишь кивал, плавно поворачивая рычаги управления. Мотор «Раупеншлеппера», 4-цилиндровый дизель «Штайр» мощностью 66 лошадиных сил, работал ровно, но с усилием. Его выхлопные газы тут же замерзали в воздухе, оседая на палубе и санях тонким слоем инея.

Вечер первого дня. Лагерь разбили прямо на льду. Не ставили палатки — просто вырыли в снегу траншеи для защиты от ветра, расстелили брезент, поставили две переносные печки. Люди валились с ног. Унтер-офицер Лист, с красным от холода лицом, обходил позиции, проверяя привязь саней и состояние людей.

— Мюллер, сними маску, покажи лицо, — хрипел он, останавливаясь возле одного из солдат. Тот, с трудом двигая онемевшими пальцами, расстегнул ремни. Под маской кожа была белой, с восковым оттенком на скулах. — Начинается. Первая степень. Растирай сухой шерстью. Никакого снега! Понял? Завтра будешь идти в голове колонны, рядом с выхлопом тягача. Теплее.

У костра (точнее, у жестяной печки) сидел профессор Хартвиг с двумя своими ассистентами. Они изучали образцы фирна, добытые ледорубом.

— Крупнозернистый, многолетний, — говорил Хартвиг, разламывая комок в руке. Он трещал, как пенопласт. — Слоистость хорошо видна. Здесь не было сильных подвижек лет пятьдесят, не меньше. Площадка стабильная. Основание для тяжелых конструкций выдержит.

Один из ассистентов, молодой геолог Фридрих, дрожа от холода, записывал что-то в блокнот химическим карандашом, который приходилось постоянно греть во рту.

Архивариус Келлер ютился у другого очага. Его мучил кашель — астма реагировала на ледяной воздух. Рядом сидел пожилой солдат, фельдфебель Гроте. Тот молча протянул Келлеру свою фляжку.

— Выпей. Не водка. Теплый чай с глюкозой.

— Спасибо, — прохрипел Келлер, сделав глоток. Сладковатая жидкость обожгла горло, но стало легче.

— Ты что, совсем, парень, из Архива? — спросил Гроте, не глядя на него, уставившись в огонь. — Никогда в поле не был?

— Нет. Я… работал с документами.

— Понятно. Здесь документы — это вот, — Гроте ткнул пальцем в свой лоб, обмотанный шарфом. — Как не сдохнуть. Как не отморозить себе жопу. Как рассчитать силы. Это твоя самая важная бумажка сейчас.

Келлер промолчал. Он думал о другом документе — о фотографии черных геометрических блоков. Они были где-то здесь. Под ними. Эта мысль согревала его сильнее любого чая.

День второй. Ветер сменил направление, ударив с юга. Он принес с собой не позёмку, а мелкий, колючий снег. Видимость упала до ста метров. Двигаться стало ещё тяжелее. RSO №1 застрял на подъеме. Его гусеницы буксовали, выгрызая в фирне глубокие траншеи.

— Все к первому! На лямки! — скомандовал Брандт, сам первым хватая тяжелый пеньковый канат.

К тягачу сбежались двадцать человек. Лямки набросили на плечи. Люди упирались ногами в снег, превратившийся в ледяную крошку.

— И… разом! — зарычал Брандт.

Канат натянулся, заскрипел. Мускулы напряглись под толстой одеждой. Тягач дрогнул, рычащий двигатель взвыл на повышенных оборотах, и медленно, сантиметр за сантиметром, махина выползла на ровный участок.

Один из солдат, молодой парень из Бреслау, после этого просто сел на снег, тяжело дыша. Из-под его маски текла слюна, мгновенно замерзая на подбородке сосулькой.

— Вставай! — крикнул унтер-офицер, стоявший рядом. — Сейчас замерзнешь намертво! Движение! Встряхнись!

День третий. Пройдено тридцать восемь километров. Ночь. Временный лагерь. Карл Вольф в своей маленькой палатке-«бочке» слушал доклад доктора Фогта при свете аккумуляторного фонаря.

— Расход топлива на семь процентов выше расчетного, — монотонно бубнил Фогт, его очки запотели, и он снял их, чтобы протереть. — Один генератор на RSO №1 дал сбой в системе охлаждения. Воздушная пробка. Устранили. Люди на пределе. Двое с явными признаками обморожения второй степени на лице. Отправлять обратно?

— Нет, — ответил Вольф, не задумываясь. — Обратно они не дойдут одни. Будем лечить на месте. Как только развернем основную базу, у них будет кров и тепло. Это ускорит выздоровление. Продолжаем движение. Мы близки.

Развертывание базы «Феникс». Дни 4-7.

На четвертый день они увидели, как впереди, сквозь снежную пелену, вырисовывается знакомая зубчатая тень «Короны». Люди, не сговариваясь, ускорили шаг. Последние километры прошли почти бегом, на последнем издыхании.

Когда колонна вползла на фирновую террасу у скалы, воцарилась не тишина, а гулкое, всепоглощающее молчание завершенного этапа. Люди падали возле саней, не в силах пошевелиться.

Но отдых длился ровно два часа. Ровно столько, чтобы проглотить горячую похлебку и провести минимальный медосмотр.

— Слушай все! — Голос Брандта, хриплый от холода и напряжения, прорезал вой ветра. У него в руке был мегафон. — План работ на сегодня! Первое и главное — главный генераторный пункт! Второе — штабной комплекс! Третье — жилой сектор! Работаем до темноты! Унтер-офицер Лист, распределяйте людей! Инженерные группы — за доктором Фогтом!

Работа закипела.

Генераторный пункт.

Место для него выбрали в двухстах метрах от будущего центра лагеря, в естественной ветровой тени за низкой ледяной грядой. Сначала ломами и кирками выдолбили в плотном фирне прямоугольный котлован глубиной полтора метра и размером 10 на 6 метров. Стены укрепили щитами из разобранных ящиков от оборудования.

Два тяжеленных генератора «АЕГ Wehrmacht-Diesel 12kVA» сняли с саней с помощью системы блоков и лебедок. Каждый агрегат весом в 800 кг опускали в котлован на бревнах-катках, которые скрипели и трещали под нагрузкой.

— Осторожно! Правый борт выше! Выше! Стоп! — командовал доктор Фогт, стоя на краю котлована. Его лицо было сосредоточенным. — Теперь устанавливайте на раму!

Внутри котлована уже была собрана сварная стальная рама на винтовых домкратах, позволяющая выровнять генераторы на неровном основании. Механики, их дыхание клубилось в ледяном воздухе, закручивали массивные болты крепления.

— Подключаем систему жидкостного предпускового подогрева! — кричал Фогт. — Шланги! Проверьте, чтобы не перемерзли!

От генераторов к заранее приготовленным утепленным топливным бакам проложили гибкие шланги в джутовой оплетке, обмотанные поверх нагревательным кабелем. Сам баки — стальные бочки на 200 литров — были помещены в дополнительные деревянные короба, заполненные стекловатой.

— Пуск! — скомандовал Фогт.

Механик у первого генератора, обер-фельдфебель Райнер, опытный техник из Африканского корпуса, нажал кнопку стартера. Двигатель глухо кашлянул, выплюнув клуб белого дыма, и не завелся.

— Аккумуляторы! — рявкнул Райнер. — Тащите «козлы»!

К генератору подкатили две переносные пусковые тележки с свинцовыми аккумуляторами. Подключили «крокодилы». Вторая попытка. Двигатель схватился, затарахтел, выровнял обороты. Через минуту к нему присоединился рокот второго. Гулкая вибрация пошла по льду.

— Нагрузку! — Фогт сделал рукой знак электрикам.

Те бросили рубильники на временном распределительном щите. С протяжным завыванием, похожим на стон, заработали две тепловые пушки, направленные струи горячего воздуха на людей, монтирующих палатки.

Штабной комплекс. В пятидесяти метрах от генераторов начали собирать основную палатку. Это был не просто брезент, а модульная конструкция «Фалькенрит» арктического образца. Сначала на утрамбованной площадке собрали алюминиевый каркас из трубчатых секций. Стыки закрепляли стальными шплинтами, которые на морозе вставлялись с тугим, звенящим щелчком.

— Четвертую балку держи! Не отпускай! — орал один из монтажников, его голос терялся в общем гуле. — Шплинт, давай шплинт!

На каркас натянули внутренний слой — плотный брезент с каучуковым покрытием. Затем, с зазором в 15 сантиметров, — внешний слой, более грубый, ветрозащитный. Пространство между слоями должно было работать как воздушная прослойка для термоизоляции.

Внутри, пока ещё было холодно как на улице, другие солдаты собирали внутренние перегородки из фанеры, создавая комнаты для командования, связи и первоначальной лаборатории. Пол — деревянные щиты, уложенные прямо на фирн, но уже был заказан проект двойного пола с утеплителем.

Жилой сектор.В сотне метров от штаба, полукругом, начали расти ряды меньших палаток для личного состава. Ставили их быстро, по отработанному шаблону: каркас, внутренний тент, внешний тент, затем вокруг нижнего края насыпали вал из снежных блоков, выпиленных специальной пилой, для дополнительной ветрозащиты и утепления.

Унтер-офицер Лист, с планшетом в руках, ходил между рядами, делая пометки.

— В этой — двенадцать коек. В этой — десять. Учёных размещаем ближе к штабу, в двух палатках. Санчасть — вот здесь, рядом с генераторами, чтобы было теплее. Все палатки маркированы! Не путать!

Мастерская и склады.Под отвесной стеной нунатака, где ветер был слабее, развернули длинную палатку-ангар. В ней уже устанавливали верстаки, тиски, точильный станок с приводом от небольшого электромотора. Рядом, в выдолбленных в фирне пещерах-нишах, стали организовывать склады: продовольственный (пайки в жестяных ящиках, уложенные штабелями и укрытые брезентом), топливный (бочки с соляркой, установленные на деревянные поддоны), технический (запчасти, тросы, инструмент).

Радист, унтер-офицер Шенк, бывший гражданский инженер из «Telefunken», монтировал передатчик «Курфюрст-39». Его пальцы, несмотря на перчатки с обрезанными пальцами, ловко обращались с паяльником, разогреваемым на спиртовке.

— И зачем нам эта махина? — спросил его помощник, молодой солдат. — Чтобы докладывать в Берлин, которого уже нет?

Шенк не отрывался от работы.

— Чтобы слушать, — тихо ответил он. — Мировое время. Передачи из Буэнос-Айреса. Сводки погоды. Чтобы знать, что мир ещё существует. А не только этот… лёд. И чтобы «Феникс-1» знал, что мы живы. Проверь антенный кабель, идет от генераторов. Сопротивление должно быть не более 3 Ом.

Повар, фельдфебель Кох, огромный баварец, помешивал в котле толщиной в палец похлебку из сублимированного картофеля, гороха и тушенки. Очередь из солдат, держа в руках жестяные миски, молча ждала своей порции.

— Ну что, профессор, — обратился Кох к стоявшему в сторонке Хартвигу, — нашли уже свои древние камни?

— Нет ещё, фельдфебель, — устало улыбнулся Хартвиг. — Сначала надо построить дом. А потом уже копать подвал.

— Логично, — хмыкнул Кох, наливая ему двойную порцию. — Учёный, значит. На, подкрепись. Без сил никакой подвал не докопаешь.

Разговор Вольфа и Брандта вечером 7-го дня.

Они стояли на краю террасы, глядя на освещенные прожекторами контуры почти готовой базы. От генераторов тянулись правильные ряды черных кабелей на фарфоровых изоляторах, к палаткам горели желтые квадраты окон. Это был островок порядка в белом хаосе.

— Потери? — спросил Вольф, не глядя на Брандта.

— Минимальные. Двое в санчасти с обморожениями. Один — растяжение связок. Все на поправке. Никаких несчастных случаев при строительстве. Дисциплина… на высоте, — доложил Брандт. — Но люди вымотаны в хлам. Физически.

— Я знаю, — сказал Вольф. — Завтра — день отдыха. Только дежурные смены и неотложные работы. Послезавтра начинаем разведку объекта «Тета».

Он помолчал, наблюдая, как вдали, у мастерской, солдаты разгружают последние ящики с буровыми коронками.

— Они сделали невозможное, Брандт. За неделю в аду построили форпост.

— Они выполняли приказ, герр оберштурмбаннфюрер, — глухо ответил штурмбаннфюрер.

— Именно, — тихо согласился Вольф. — В этом и есть сила. И слабость. Завтра дай им двойной паек. И пусть радист достанет ту патефонную пластинку, что везли для поднятия духа. Пусть послушают музыку. Негромко.

Профессор Хартвиг, доктор Фогт, архивариус Келлер и ещё несколько специалистов сидели за столом. На нём лежала увеличенная копия той самой фотографии и свежие схемы, нарисованные на основе осмотра скалы.

— Итак, — Хартвиг водил указкой по фото. — Оползень 38-го года обнажил участок здесь, у подножия. Но наша разведка показывает, что основной массив уходит под склон. Значит, вход, если он есть, может быть не здесь, а выше. Или нам придется бурить наклонную шахту.

— Бурение в скале — это месяцы, — покачал головой Фогт. — У нас нет таких ресурсов. Ищем естественные полости. Заваленные входы. Завтра начинаем детальное сканирование склона. Методом георадара у нас нет. Будем простукивать. И смотреть.

— Смотреть на что? — спросил молодой геолог Фридрих.

— На аномалии, — пояснил Хартвиг. — На участки, где лёд не пристаёт к скале. На скопления снега необычной формы. На трещины с прямыми краями. Наша цель — не мистика. Наша цель — найти инженерное сооружение. А у любого сооружения есть вход. Даже если он запечатан десять тысяч лет назад.

Келлер смотрел на фотографию. Теперь, когда база была почти готова, древние блоки казались не призрачной мечтой, а конкретной инженерной задачей. Самой сложной задачей в его жизни.

База «Феникс» — операционный центр у нунатака «Корона» — развернута. Включены два основных генератора, работает штаб, жилой сектор на 100 человек, мастерская, склады, санчасть, кухня. Установлена предварительная радиосвязь с «Феникс-1». Личный состав измотан, но дисциплинирован. Потери минимальны. Техника функционирует. Погода стабильно плохая.

Готовая база стоит как стальной клин, вбитый в край света. Теперь она готова выполнить свою главную функцию: начать методичное, научно-инженерное вторжение в тайну, спящую подо льдом.

**ОПЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ БАЗЫ «ФЕНИКС». РАЗДЕЛ: ИНЖЕНЕРНО-РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ.**

Период: 5 – 12 августа 1945 года.

Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д., у нунатака «Корона».

5 августа, 09:00.После утреннего брифинга оберштурмбаннфюрер Вольф, д-р Фогт и проф. Хартвиг в сопровождении взвода безопасности выдвинулись к подножию скального массива. Архивариус Келлер, несмотря на протесты санитара, присоединился, неся нагрудный планшет с увеличенными фотокопиями снимков 1938 года.

Ветер, встречный, бил в лицо колючей дробью фирна. Дышать приходилось через шерстяные маски, обледеневшие от выдыхаемой влаги за несколько минут. Вольф шёл первым, его длинная шинель из офицерского сукна колыхалась, подбиваясь под полы камуфляжный белый маскхалат. Он сверялся с фотографией, где заснеженный склон был испещрён трещинами, а затем смотрел на реальный склон — гладкий, монолитный, будто заново отшлифованный за шесть лет антарктическими штормами.

— Координаты съёмки привязаны неточно, — сказал Хартвиг, ударив альпенштоком по плотному насту. — Погрешность может составлять до пятидесяти метров. Ледник движется, пусть и медленно. И ежегодные снежные наносы…

— Мы не ищем иголку в стоге сена, профессор, — холодно перебил Вольф, не отрывая глаз от снимка. — Мы ищем стог. Структура масштабна. Келлер, точка, где упал вымпел.

Келлер, задыхаясь, подошёл ближе. Его астматическое дыхание свистело сквозь маску.

— Здесь… оберштурмбаннфюрер. Согласно бортовому журналу «Пассата», сброс был произведён при заходе с северо-востока. Вымпел на стальном тросе. Удар пришёлся… ориентировочно в этом секторе. — Он дрожащим от холода пальцем в меховой рукавице указал на участок скалы в тридцати метрах выше их текущей позиции.

— «Ориентировочно» нас не устроит, — проскрипел Брандт, появившийся сзади с двумя сапёрами. — Нужна точная привязка.

— Она будет, — сказал Вольф. — Доктор Фогт, ваше мнение.

Фогт уже изучал склон через бинокль с вынесенной сеткой.

— Порода крепкая. Взрывные работы потребуют точного расчёта. Необходимо очистить предполагаемую зону от снега и фирна для визуального осмотра. Ручной труд. Затем — геофизическая разведка. У нас есть резистивный томограф.

— Одобряю. Штурмбаннфюрер Брандт, выделите две рабочие команды по десять человек. Смена через каждые сорок минут. Инструмент — лопаты, кирки, скребки. Доктор Фогт руководит. Профессор Хартвиг ведёт геологическое описание вскрываемых слоёв. Начинаем немедленно.

Работа была каторжной. Лопаты звонко скрежетали о ветровую корку, фирн, спрессованный в бетоноподобную массу, приходилось разбивать кирками. Солдаты, одетые в ватные брюки, толстые свитеры и белые маскхалаты, работали молча, сохраняя дыхание. Каждое движение в таком обмундировании на морозе отнимало силы. Через двадцать минут пот заливал спины под слоями одежды, а при остановке мгновенно леденящим холодом пробирал до костей.

Вольф наблюдал, стоя чуть в стороне. Он не вмешивался, лишь фиксировал темп. Брандт ходил вдоль линии работающих, его грубый голос временами покрикивал: «Не сбиваться! Шире траншею! Выбрасывать снег подальше от забоя!»

К полудню была расчищена первая площадка размером примерно десять на пятнадцать метров, обнажившая тёмную, сланцеватую поверхность скалы. Хартвиг, склонившись, скоблил её геологическим молотком.

— Гнейс. Сильная степень метаморфизма. Никаких признаков обработки. Глубже должен быть гранитный батолит.

— Копаем дальше, — был приказ Вольфа. — Вглубь и вверх по склону.

К вечеру 5 августа, когда солнце, не опускаясь за горизонт, лишь скатилось к северу, окрасив всё в свинцово-красные тона, обнажился участок высотой около семи метров. Никаких следов мегалитов. Только естественная, пусть и очень твёрдая, скальная порода.

В штабной палатке за ужином (гороховый суп-концентрат, хлеб, маргарин) настроение было подавленным. Келлер нервно теребил фотографии.

— Они должны быть здесь! Я сверял все отчёты, все расчёты!

— Отчёты могли быть сфальсифицированы для отчёта перед Берлином, — мрачно заметил Хартвиг, согревая руки о кружку с эрзац-кофе. — Или же мы имеем дело с природной формацией, которую в условиях стресса и желания сделать открытие приняли за искусственную.

Вольф молчал. Затем отпил кофе и поставил кружку на складной стол со стуком.

— Доктор Фогт. Завтра с рассветом разворачиваем томограф. Ищем аномалии. Штурмбаннфюрер Брандт, продолжаем ручную расчистку, смещаемся на запад, согласно предполагаемой траектории падения вымпела. На десять метров.

6 августа.

Работа томографа — процесс медленный и требующий тишины. Солдаты вбивали в землю и в скалу стальные электроды с интервалом в метр, соединяя их с громоздким аппаратом, питаемым от полевого генератора «Deutz». Фогт, с красными от бессонницы глазами, лично снимал показания сопротивления, выводя кривые на миллиметровую бумагу.

Вольф и Хартвиг стояли рядом, наблюдая. Было холодно даже по антарктическим меркам, минус сорок два, и аппаратура капризничала, транзисторы плохо переносили такой холод.

— Здесь, — вдруг произнёс Фогт, его голос потерял обычную педантичную ровность. — Оберштурмбаннфюрер, посмотрите. Между электродами 17 и 23. Чёткий, резкий скачок сопротивления.

На бумаге кривая, до этого колебавшаяся в предсказуемом диапазоне, взмывала почти вертикально вверх на участке, примерно соответствующем глубине четыре-пять метров от текущей поверхности скалы.

— Полость? — спросил Вольф.

— Или материал с кардинально иными свойствами, — сказал Хартвиг, вглядываясь. — Очень плотный, сухой, не проводящий ток. Лёд или вода дали бы обратную картину.

— Координаты? — коротко спросил Вольф.

Фогт начал быстрые вычисления с помощью логарифмической линейки.

— Углубляемся в склон. Примерно… вот в этой точке. — Он ткнул карандашом в обнажённую скалу, в место, где солдаты как раз долбили кирками очередной слой фирна.

Приказ Вольфа был краток:

— Концентрируем ручные работы здесь. Бурение контрольных скважин.

Работа закипела с новой силой. К 8 августа площадка была расширена и углублена. С помощью электробура «Atlas» с алмазной коронкой диаметром 30 мм просверлили первую скважину под углом вглубину скалы. Проходка шла тяжело, мотор бура визжал, с трудом проворачивая штанги. Охлаждение — водно-глинистой эмульсией — постоянно грозило замёрзнуть в шлангах.

Когда бур достиг отметки 4.7 метра, произошло резкое проваливание. Оператор, обер-фельдфебель Райнер, выключил аппарат.

— Пустота, герр оберштурмбаннфюрер. Или очень мягкая порода.

Извлекли керн. Первые метры — разрушенный гнейс, затем гранит. И последние двадцать сантиметров — не гранит. Материал был плотным, однородным, тёмно-серым, с неестественно гладкой, будто отполированной поверхностью слома. На нём явственно проступала ровная, геометрическая линия — грань.

В палатке, при свете керосиновой лампы, все пятеро — Вольф, Брандт, Фогт, Хартвиг, Келлер — рассматривали образец. Хартвиг водил по нему лупой.

— Это не естественная кристаллическая структура. Это… обработанный камень. Но чем? Резка идеальная. Ни следов удара, ни абразивного износа.

Келлер лихорадочно рылся в своих папках, вытащил фотографию 1938 года, запечатлевшую фрагмент стены.

— Линия соединения! Смотрите! Такая же! Это оно! Объект «Тета»!

Вольф взял образец в руку. Камень был холодным, как и всё вокруг, но в этой холодности чувствовалась странная, инертная плотность, не природная тяжесть, а весомая искусственность.

— Координаты аномалии подтверждены. Объект существует. Штурмбаннфюрер Брандт, переходим к фазе вскрытия. Нам нужно попасть внутрь.

9-11 августа.

Работы приобрели целеустремлённый, почти лихорадочный характер. Была расчищена и выровнена площадка перед зоной аномалии. Фогт и сапёры тщательно рассчитали схему расположения шпуров — скважин для закладки взрывчатки. Использовали тротил в шашках, доставленный с большой землей. Взрыв должен был быть направленным, сдирающим внешний, естественный слой скалы, но, по возможности, не повреждающим саму структуру.

Хартвиг, несмотря на подтверждение искусственности объекта, мрачнел.

— Мы не знаем прочностных характеристик этой… кладки. Контролируемый взрыв может вызвать непредсказуемую реакцию. Обрушение. Или что хуже.

— Риск просчитан, — отрезал Фогт, чертя на листе ватмана детальную схему с точностью до сантиметра. — Мы закладываем заряд минимальной мощности, достаточной для раскалывания гнейса. Детонация последовательная, замедленная.

— А если эта штука сама по себе… — начал Хартвиг, но замолчал под взглядом Вольфа.

Вольф в эти дни почти не спал. Он проводил часы на площадке, наблюдая, как сапёры с помощью перфораторов бурят шпуры, аккуратно, под определённым углом. Его ужас был не от мистики, а от чудовищной ответственности и давления необъяснимого. Они стояли на пороге чего-то, что не вписывалось ни в одну картину мира Рейха, ни в какую-либо человеческую историю. И им нужно было это вскрыть, как банку с консервами, надеясь, что внутри — оружие, а не чума.

Вечером 11 августа всё было готово. Заряды заложены, провода протянуты к блиндажу управления, выкопанному в двадцати метрах от эпицентра. Личный состав отведён на безопасное расстояние. На площадке остались только Вольф, Фогт, главный сапёр и Брандт.

Ночь была полярной, но светлой. Ветер стих, установив зловещую, давящую тишину, нарушаемую лишь скрипом снега под сапогами да далёким рокотом генератора на базе.

12 августа, 04:00.

Вольф в блиндаже, пригнувшись, смотрел в узкую смотровую щель, укреплённую мешками с песком. Рядом Фогт держал рукоятку взрывной машинки, простой индуктор, который при повороте рукоятки даст ток в цепи.

— Всё готово, герр оберштурмбаннфюрер, — его голос был сух и лишён эмоций.

Вольф кивнул, не отрывая взгляда от тёмного массива скалы, освещённого несколькими прожекторами. Там, в её недрах, лежала Тета. Древняя, немая, чуждая.

— По готовности.

Фогт резко провернул рукоятку.

Раздался не оглушительный рёв, а серия быстрых, сухих хлопков, похожих на разрывы огромных холщовых полотен. Земля дёрнулась под ногами. Со склона взметнулось облако пыли, снега и обломков, медленно поплывшее в безветренном воздухе.

И тогда, по мере оседания пыли, прожекторы выхватили из темноты нечто.

Естественная скала на участке размером с дом обрушилась, осыпавшись вниз грудами щебня. Но за ней открылась не просто полость или другая природная порода.

Открылась стена.

Стена из того же тёмно-серого материала, что и образец керна. Циклопические блоки, каждый высотой не менее трёх метров. Идеально трапециевидные. Швы между ними — не прямые линии, а сложные зубчатые соединения, паз в гребень, без намёка на раствор. Поверхность была покрыта тончайшей, миллиметровой коркой прозрачного, как стекло, льда, но под ней видна была неестественная гладкость. В нескольких местах угадывались те самые круглые углубления, похожие на гнёзда.

И стена уходила вглубь скалы, наклоняясь под неведомым углом. Это был не фасад. Это был срез, обнажённый разлом, словно они вскрыли гигантский, погребённый под горой бункер.

Никто не говорил. Даже Брандт замер, уставившись на открывшееся. Тишина после взрыва была теперь абсолютной, звонкой. Давила на барабанные перепонки.

Вольф первым вышел из блиндажа. Его шаги по снегу громко хрустели в этой тишине. Он подошёл к груде обломков, поднял взгляд.

Стена возвышалась над ним. Она была мёртвой, безжизненной, абсолютно инертной. В ней не было ни намёка на символы, на орнамент, на что-либо, что говорило бы о создателях. Только чистая, подавляющая своей бездушной геометрией функциональность.

Он протянул руку, снял рукавицу и прикоснулся ладонью к ледяной корке, покрывавшей камень.

Холод был таким же, как везде. Но от этого камня он шёл иначе. Не как от остывшего вещества, а как от чего-то, что никогда не было тёплым. Холод вакуума. Холод глубокого времени.

— Объект «Тета», — тихо, но чётко произнёс Вольф, и его голос прозвучал как выстрел в тишине. — Фаза «Проникновение» завершена. Фаза «Исследование» начинается сейчас. Доктор Фогт, организуйте освещение и страховку. Штурмбаннфюрер Брандт, круглосуточная охрана. Никто не приближается без моего приказа. Профессор Хартвиг, вам слово.

Хартвиг, подойдя, смотрел на стену не с триумфом, а с леденящим ужасом учёного, столкнувшегося с абсолютной аномалией.

— Это… инженерное сооружение, — пробормотал он. — Но технологии… материалы… Мы даже не можем понять принцип соединения блоков. Это не для нас. Это… чужое.

— Чужое или нет, профессор, — обернулся к нему Вольф, и в его глазах горел холодный, технократический фанатизм, — теперь оно наше. И мы найдём способ его использовать. Или поймём, как оно работает. Ради Рейха. Начинаем поиск входа.

И он вновь повернулся к стене, к этой немой, вселяющей первобытный ужас грани между известным миром и чем-то, что не должно было существовать. Технократический кошмар обрёл плоть и камень.

ОПЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ БАЗЫ «ФЕНИКС». РАЗДЕЛ: ИНЖЕНЕРНО-РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ. ФАЗА «РАСШИРЕНИЕ».Период: 12 – 28 августа 1945 года.

Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д.

Объект: Разлом «Шлюз» на объекте «Тета».

12 августа, 04:30. Пыль осела. Не туманная дымка, а плотная, серая взвесь ледяной пыли и каменной крошки, медленно оседающая на одежду, оборудование, лица. Прожекторы «AEG», установленные на вышках по периметру площадки, резали эту муть слепящими конусами. Воздух пахло сгоревшим тротилом, горной сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, сухим и чужим, как запах от глубокой штольни.

Оберштурмбаннфюрер Вольф стоял у края обнажившейся скальной раны. Там, где была гладкая стена из тёмно-серых блоков, зияла чёрная щель.

— Разлом, — констатировал профессор Хартвиг, протирая заиндевевшие очки. — Не архитектурный проём. Смотрите: края совпадают по зубцам, но они смещены. Вертикальное смещение… сантиметров двадцать. Взрывная волна плюс давление льда сбоку. Это слабое место в кладке.

Щель была узкой. В самой широкой верхней части — не более семидесяти сантиметров. Книзу она сужалась до тридцати. Глубину невозможно было оценить — свет мощного ручного прожектора «Daimon», посланный внутрь, упирался через десять метров в очередной изгиб, терялся во мраке. Стены разлома были теми же блоками, но их идеальные, отполированные поверхности были теперь испещрены сеткой тончайших, словно волосяных, трещин от динамического удара. Из глубины тянуло устойчивым, ледяным сквозняком.

— Это путь внутрь, — произнёс Вольф, и его голос прозвучал громко в наступившей тишине.

— Это геологическая аномалия, — поправил Хартвиг. — Мы не знаем, куда она ведёт. Может быть, в тупик. Может, обрушится при следующем толчке.

— Это путь, — повторил Вольф, не споря. — Доктор Фогт, оценка.

Доктор Фогт уже делал замеры складным метром, занося цифры в заиндевевший блокнот карандашом, который приходилось постоянно греть за пазухой.

— Ширина недостаточна для прохода человека в полном снаряжении. Необходимо расширение. Порода… материал объекта крайне твёрдый. Зубчатое соединение блоков, однако, представляет собой линию потенциальной уязвимости. Удар по швам будет эффективнее, чем по монолиту.

— Ваш план.

— Два этапа. Первый: расширение входа с помощью малых, локализованных зарядов по линии швов. Второй: прокладка пути внутрь. Если разлом идёт глубоко, возможно, потребуется серия взрывов. Риск обрушения окружающих, естественных пород высок. Необходимо крепление.

— Утверждаю. Штурмбаннфюрер Брандт, организуйте круглосуточное дежурство сапёрной группы. Доктор Фогт — главный по всем работам. Работаем в три смены. Первая — начинает в 06:00.

Работа началась до рассвета. Первая смена — десять сапёров под личным командованием унтерштурмфюрера Штайна и доктора Фогта. Задача: заложить шесть точечных зарядов в швы между блоками по краям разлома.

Температура упала до -45°C. Металл инструментов лип к коже. Сапёр обер-ефрейтор Хён, закладывая капсюль-детонатор в шашку тротила, обморозил подушечки пальцев, несмотря на шерстяные перчатки под брезентовыми рукавицами. Он даже не вскрикнул, только присвистнул сквозь зубы:Verdammte Kälte!

Фогт, стоя на коленях у щели с чертежом, выверял каждую позицию.

— Не здесь. На два сантиметра левее. Нужно попасть точно в паз между зубцами. Лист! — позвал он учётчика.

Унтер-офицер Лист подбежал с планшетом.

— Записывайте. Заряд номер один: шов между блоком, условно «Альфа-1» и «Альфа-2». Масса ВВ — 200 граммов. Глубина заложения — 15 сантиметров.

Процесс был мучительно медленным. Бурить сам материал блока было бессмысленно — коронки крошились. Бурили естественную породу вокруг, чтобы подобраться к шву. Использовали ручные перфораторы «Bosch», их рёв разрывал ледяную тишину, эхом отражаясь от скал. От вибрации с козырьков касок и устоев осыпался иней.

К 14:00 заряды были установлены. Все отступили за укрытие. Взрыв был похож на сухой, резкий кашель. Шесть приглушённых хлопков, слившихся в один. Из щели вырвался клуб пыли, но не камня. Когда Фогт и Вольф подошли, результат был виден: левый край разлома отодвинулся примерно на пять сантиметров. Блок не треснул, а именно сдвинулся, скользнув по сложному профилю шва, как затвор орудия. Ширина прохода теперь составляла около 75 см вверху.

—Verdammt nochmal — пробормотал унтерштурмфюрер Штайн. — Это же механика. Точная механика.

— И она сработала, — сказал Вольф. — Продолжаем. Вторая смена — на расчистку обломков и замеры.

К 15 августа у разлома выросло небольшое поселение — пост «Шлюз». Это была сборно-щитовая деревянная казарма на двадцать человек, обтянутая брезентом и закреплённая на анкерах в скале. Внутри — две печки-буржуйки, столы для инструментов, стеллажи с взрывчаткой, катушки кабеля. Рядом — палатка санчасти и укрытие для дежурного расчёта пулемёта MG-34, направленного как на разлом, так и на внешний периметр. От базы «Феникс» к посту проложили линию электропередачи на столбах, чтобы питать прожектора, инструмент и обогреватели.

Работы шли в три восьмичасовые смены, график был жёстким. Смена «А» (06:00-14:00) — подготовка и закладка зарядов. Смена «B» (14:00-22:00) — взрывные работы и первичная расчистка. Смена «C» (22:00-06:00) — детальная расчистка, крепёжные работы, замеры. Освещение — круглосуточное.

Шум стал постоянным спутником: рёв генераторов, лязг отбойных молотков «Krupp» по естественной породе, визг электропил по мёрзлому дереву для крепей, скупые команды. Воздух постоянно пахло соляровым выхлопом, взрывчаткой и потом.

18 августа.

Разлом удалось углубить на пятнадцать метров и расширить до метра в самом узком месте. Стены здесь были уже не параллельными, а сходились под углом, образуя V-образный коридор. Свет прожекторов, установленных теперь и внутри, на поворотных штативах, выхватывал из тьмы всё те же безличные, зубчатые стыки, уходящие вниз под углом примерно 30 градусов. Пол был покрыт мелкой, острой крошкой материала объекта — её приходилось выгребать лопатами и выносить в мешках наружу для «изучения» Хартвигом Именно здесь, на глубине пятнадцати метров, произошёл первый серьёзный инцидент. Сапёр из смены «B», ефрейтор Вайц, устанавливал заряд в верхний шов. Стоял на алюминиевой стремянке. Отбойный молоток вырвался из его ослабевших от холода рук, упал и, ударившись о выступ блока, срикошетил в узкую щель в полу, о которой никто не знал. Раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по коридору. Молоток ушёл в какую-то полость.

— Was zur Hölle?! — закричал унтерштурмфюрер Штайн.

Внезапно под ногами у всей группы, стоявшей в коридоре, почва — точнее, слой крошки и льда — дрогнула. Сверху посыпалась пыль и мелкие осколки. Раздался низкий, протяжный скрежет, будто где-то глубоко внизу сдвинулись миллионы тонн камня.

Все замерли. Дыхание струйками пара застыло в воздухе. Скрип стих. Но ощущение, что они стоят на тонкой корке над бездной, не исчезло.

— Всем наружу! Немедленно! — скомандовал Фогт, нарушая свой обычный педантичный хладнокровие.

19-24 августа.

Работы продолжились, но атмосфера изменилась. Каждый взрыв, даже самый контролируемый, теперь отзывался долгим, гудящим эхом в недрах скалы. Вибрация от тяжёлой техники не гасилась, а, казалось, накапливалась.

25 августа.

Профессор Хартвиг, проводивший ежедневный осмотр внешнего склона нунатака, обнаружил первую большую трещину. Она шла от основания площадки «Шлюз» вниз по леднику, зияя синевой глубины. Ширина — около полуметра, длина — не менее пятидесяти метров.

— Скала «дышит», — мрачно доложил он Вольфу на вечернем совещании. — Мы её расшатали. Взрывы, вибрации… Вся масса льда и породы вокруг объекта пришла в движение. Это как бить молотком по стальному сейфу, стоящему на хрустальной полке. Сейф цел, но полка трещит.

— Ваша рекомендация? — спросил Вольф.

— Остановить взрывные работы. Перейти только на ручное расширение. Или искать другой подход.

— Другого подхода нет, профессор. Темп работ будет увеличен. Мы теряем время.

27 августа.

Температура упала до рекордных -52°C. Металл становился хрупким, соляр густел, люди двигались как сомнамбулы, скованные одеждой и усталостью. В смене «C» работала группа из пяти человек под началом обер-ефрейтора Хёна, того самого, что обморозил пальцы. Они расчищали завал после дневного взрыва на глубине 22 метров.

Внезапно раздался звук, не похожий ни на что ранее. Не скрежет, а низкий, распирающий уши гул, будто где-то лопнула стальная струна размером с небоскрёб. Пол под ногами дрогнул не как прежде, а ушёл вниз проваливающейся волной.

—Erdbeben!— закричал кто-то.

—Raus! Alles raus!— орал унтер-офицер, отвечавший за смену.

Люди бросились к выходу по узкому, V-образному коридору. Прожектора на штативах упали, свет замигал, погружая всё в безумную пляску теней. С потолка сыпались не пыль и крошка, а куски материала размером с кулак.

Обер-ефрейтор Хён бежал последним. Он был всего в десяти метрах от выхода, от полосы искусственного света, лившегося снаружи, когда под его ногами пол просто раскрылся.

Это не было обрушением. Это было как раскрытие гигантских, немых челюстей. Плита пола, один из тех самых трапециевидных блоков, провалилась вниз , обнажив чёрную, бездонную щель. Хён успел вскрикнуть — коротко, удивлённо:Scheiße...! — и исчез в этом чёрном прямоугольнике. Весь процесс занял менее двух секунд.

Наступила тишина. Только тяжёлое, свистящее дыхание оставшихся в живых. Они стояли, прижавшись к стенам, в двадцати метрах от выхода, глядя на то место, где только что был их товарищ.

Снаружи, наверху, сирена поста «Шлюз» завыла, разрывая ледяной воздух.

Тело Хёна не нашли. Не было даже возможности искать.

Но катастрофа была шире. Внешний осмотр на следующее утро показал ужасающую картину. От нунатака «Корона» вниз, к леднику, теперь расходилась гигантская трещина. Не полуметровая, как прежде, а шириной в основании более десяти метров. Она зияла синевой тысячелетнего льда, уходя в глубину на неопределённые десятки, а то и сотни метров. Это был не разлом, а пропасть. И она прошла прямо под частью поста «Шлюз», отрезав одну из опорных стоек сборной казармы, которая теперь висела над пустотой под углом.

Оберштурмбаннфюрер Вольф, Брандт, Фогт и Хартвиг стояли на краю этой новой, природной бездны. Ветер гудел в ней, как в трубе органа.

— Mein Gott... — прошептал кто-то из солдат сзади.

— Halt's Maul, — рявкнул Брандт, но в его голосе не было обычной грубой силы, только хриплая усталость.

Хартвиг повернулся к Вольфу. Его лицо было серым.

— Это предупреждение. Система… объект… Мы расшатали структуру, и сработали предохранители. Тот провал… это мог быть лифтовой шахт, технический колодец, что угодно. Но он сработал. А эта… — он махнул рукой в сторону пропасти, — …это уже реакция геомассива. Скала рушится. Мы ускорили процесс в миллион раз.

— Что вы предлагаете, профессор? — спросил Вольф. Его лицо было непроницаемой маской, но в уголках глаз собрались морщины напряжения.

— Уйти. Немедленно. Отступить на безопасное расстояние и наблюдать. Мы не владеем ситуацией.

— Наше задание — проникнуть внутрь. Мы нашли путь. — Вольф кивнул в сторону чёрного зева разлома «Шлюз», всё ещё зиявшего в скале выше пропасти.

— Путь, который пожирает людей! — вспылил Хартвиг, забыв о субординации. — Verfluchte Sturheit! Вы видели! Es ist ein Grab!

— Это путь к оружию, которое спасет Рейх, — голос Вольфа стал тише, но твёрже стали. — Жертва одного солдата в таких обстоятельствах статистически ничтожна. Мы продолжим. Но изменим тактику.

Он повернулся к Фогту, который молча смотрел на пропасть, что-то вычисляя в уме.

— Доктор Фогт. Никаких больше взрывов внутри. Только ручное расширение. Укрепить стены разлома распорками из стального профиля. Работать со страховкой. Искать и маркировать линии на полу и стенах. Каждую щель. Мы не идём напролом. Мы исследуем механизм. Поняли?

—Jawohl, Herr Obersturmbannführer — ответил Фогт автоматически, его инженерный ум уже обрабатывал новую задачу: не разрушать, а анализировать.

— Брандт, — Вольф повернулся к штурмбаннфюреру. — Двойные пайки для рабочих смен. Ротация каждые четыре часа. И… — он на секунду запнулся, — …сообщите в базу «Феникс». Занести обер-ефрейтора Хёна в список потерь. Причина: несчастный случай при выполнении инженерных работ.

Он в последний раз взглянул на чёрный провал разлома, нависавший теперь над новой, гигантской трещиной. Путь вглубь «Теты» был куплен кровью и стал смертельно опасным. Но он оставался путём.

— Работы возобновить через шесть часов. Всем, кроме смены охраны, отдых. Дисциплина и бдительность — превыше всего. У нас нет права на ошибку.

Ветер, поднимаясь из новой пропасти, нёс с собой мелодию, похожую на отдалённый стон. Это пел лёд, возрастом в эпохи, сдвигаемый их ничтожными, дерзкими усилиями. Технократический кошмар перешёл в активную фазу. Объект начал отвечать.

---

ОПЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ БАЗЫ «ФЕНИКС». РАЗДЕЛ: СОВЕЩАНИЕ, СВЯЗЬ С БЕРЛИНОМ, ПЛАНИРОВАНИЕ ОПЕРАЦИИ «ТИФОН».

Дата: 29 августа 1945 года.

Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д.

Температура: -44°C. Ветер: умеренный, восточный.

23:45.

Штабная палатка была плотно закрыта, двойные стенки из брезента и овечьей шерсти едва глушили вой ветра в растяжках. Внутри пахло керосином от ламп, табачным дымом, влажной шерстью и холодным потом. За складным столом из дюралюминия собрались: оберштурмбаннфюрер Вольф , штурмбаннфюрер Брандт, доктор Фогт, профессор Хартвиг, архивариус Келлер, унтер-офицер Лист и унтер-офицер Шенк .

На столе были разложены фотографии 1938 года, свежие схемы разлома «Шлюз», сделанные Фогтом, и геодезическая карта местности с нанесённой трещиной. Вольф сидел неподвижно, его пальцы, обёрнутые вокруг кружки с остывшим эрзац-кофе, были белыми в суставах.

— Протокол начинается, — тихо сказал Вольф. — Доктор Фогт, технический отчёт о состоянии разлома после инцидента.

Фогт откашлялся, поправил очки. Под его глазами были тёмные мешки.

— Глубина исследованной части разлома — двадцать семь метров. Угол наклона — в среднем 28 градусов. Ширина варьируется от 65 сантиметров в узком месте до 1.2 метра после наших работ. После… активации подвижного блока на отметке 22 метра, мы провели звуковое зондирование. — Он вынудил себя говорить технично, без эмоций. — Использовали геофон и ударный маятник. Результаты… неоднозначны. Звук уходит вниз, отражаясь от многочисленных поверхностей. Примерная оценка глубины полости под блоком — не менее пятидесяти метров. Но это лишь эхо. Твёрдых данных нет.

— Он не упал, профессор Хартвиг? — спросил Брандт, его грубый голос был хриплым. — Этот Хён. Он не просто провалился. Его… забрало.

Хартвиг мрачно кивнул.

— Механизм. Совершенный, инертный механизм, сработавший от совокупной вибрации. Мы наступили на скрытую педаль. Вопрос не в забрало или не забрало. Вопрос в том, что объект — это не просто стена. Это устройство невообразимой сложности. И мы колотим по нему кувалдой, надеясь, что оно откроется и подарит нам секрет. Это безумие.

Келлер, до этого молчавший, нервно перебирая края фотографий, вдруг заговорил, его астматическое дыхание свистело:

— Безумие? Профессор, это величайшее открытие в истории человечества! Эти блоки, эта инженерная мысль… она не человеческая. Значит, мы не единственные. Значит, были другие. До нас. За миллионы лет до нас! Что, если… — он закашлялся, — …что если это не единственная структура? Что если в Антарктиде, под льдом, их множество? Целые города? Исследовательские станции? Оружейные арсеналы?

Вольф внимательно посмотрел на Келлера.

— Ваша точка зрения, архивариус?

— Фотографии 1938 года! — воскликнул Келлер. — С воздуха видны были странные геометрические аномалии на сотнях квадратных километров! Мы списывали это на игры света, на трещины во льду. А если нет? Если это верхушки таких же структур? Мы нашли лишь одну «Корону». А если это всего лишь шпиль, верхушка айсберга? Кто их построил? И для чего? Для жизни подо льдом? Для хранения? Для… наблюдения?

В палатке повисло тяжёлое молчание. Мысль была чудовищной в своей рациональности. Не призраки, не боги. Другие инженеры. Неизмеримо превосходящие. Оставившие после себя лишь безмолвные, циклопические машины, погребённые льдом.

— Для чего угодно, — наконец сказал Хартвиг. — И это «что угодно» может быть абсолютно чуждым нашим понятиям о цели. Колодец может быть мусоросжигателем. Храм — конвейером по разборке планет. Мы не можем судить по форме. Мы не знаем функционала. И это делает любые наши попытки использовать его слепой, смертельной игрой.

— Наш функционал, профессор, — холодно парировал Вольф, — определён Берлином. Найти и использовать. Всё остальное — академические дискуссии, которые мы можем позволить себе после победы. Штурмбаннфюрер Брандт, ваша оценка ситуации с безопасностью.

Брандт откинулся на складном стуле, который жалобно скрипнул.

— Периметр базы «Феникс» стабилен. Пост «Шлюз» теперь висит над пропастью. Я приказал отодвинуть его на пять метров и перестроить. Пропасть… — он тяжело вздохнул, — …она растёт. Каждые несколько часов слышен новый хруст, новая глыба откалывается. Ледник нестабилен. Если эта трещина дойдёт до базового лагеря…Dann gute Nacht. Спускаться в эту дыру, герр оберштурмбаннфюрер, с моей точки зрения — самоубийство. Но приказ есть приказ.

— Приказ будет уточнён, — сказал Вольф. — Унтер-офицер Шенк. Радиосвязь с Берлином. Возможна ли сеанс на ближайшие два часа?

Радист, худой и вечно замёрзший, вздрогнул.

— Да, герр оберштурмбаннфюрер. Окно стабильной связи через ионосферу — с 01:00 до 02:30 по местному. Мощности передатчика «Фон Габленц-500» хватит. Кодирование «Лоренц Шлюссель».

— Готовьте аппаратуру. В 01:00 выходим на связь с Рейхсканцелярией. Точнее, с тем, что от неё осталось. Прямой доклад фюреру.

В палатке снова стало тихо. Слово «фюрер» даже здесь, на краю света, действовало гипнотически.

30 августа

Радиорубка базы «Феникс» — это укреплённый бункер из мешков с песком и деревянных щитов вокруг палатки, где стояла аппаратура. Вольф сидел на табурете перед микрофоном, наушники прижаты к ушам. Шенк настраивал частоты, в эфире ползали шипение, треск, обрывки чужих переговоров на японском, английском. Наконец, сквозь помехи пробился слабый, но узнаваемый голос оператора из «Волчьего логова» или того, что сейчас его заменяло.

— «Адлер», это «Вальхалла». Приём. Говорит штурмбаннфюрер Юнге. Передаю трубку.

Потом шум, и другой голос. Слабый, старческий, срывающийся, но с тем сакральным, металлическим тембром, который знала вся Германия.

— Вольф? Вы там? Говорите.

Вольф выпрямился, хотя его не могли видеть.

— Mein Führer . Докладывает оберштурмбаннфюрер Вольф с базы «Феникс», координаты…

— Координаты мне известны! — голос в трубке взвизгнул, затем успокоился. — Говорите о находке. О «Тете».

— Объект «Тета» подтверждён. Это искусственная мегалитическая структура. Материал неизвестен, технологии соединения блоков не поддаются анализу. Возраст, согласно предварительным геологическим оценкам, исчисляется сотнями тысяч лет, возможно, больше.

На другом конце провода наступила пауза, затем послышалось тяжёлое, хриплое дыхание.

— Искусственная… Не наша?

— Нет,mein Führer. Не человеческая. Масштаб циклопический.

Затем произошло нечто странное. По проводу, за тысячи километров, донёсся звук. Сперва тихий, потом нарастающий. Смех. Неистовый, почти истерический, полный неподдельной, ликующей радости.

—Ha! Ja! JA! Я знал! Я ВСЕГДА ЗНАЛ! История лжёт! Наука лжёт! Человек — не венец! Мы не первые! И не последние! Сила… ДРЕВНЯЯ СИЛА… Она существует! — Голос захлёбывался. — Вы нашли её, Вольф! Вы нашли Ключ! Оружие Богов! Оружие, которое сметёт этих… этих Untermenschen с лица земли!

Вольф молчал, давая волне эйфории схлынуть.

— Объект крайне опасен,mein Führer. Он… реагирует. Мы потеряли одного человека. Образовались опасные геологические разломы.

— Потери?! — Голос Гитлера мгновенно стал ледяным, расчётливым. — Какие потери? Тысячи гибнут здесь, в Берлине, каждый день! Один человек в Антарктиде — это пыль! Вы должны проникнуть внутрь. Немедленно! Найдите сердцевину! Панели управления! Всё, что можно использовать! Вы понимаете? Это наша *Wunderwaffe*! Последняя! Единственная! У вас есть все полномочия. Все ресурсы базы 211 к вашим услугам. Требуйте что угодно!

— Для проникновения нужна специальная операция, mein Führer. Спуск на глубину. Нужно оборудование, время.

— Времени НЕТ! — крик снова прорвался сквозь помехи. — Вы слышите взрывы? Это русские у Рейхстага! У вас есть СУТКИ! ДВОЕ! Проникните и доложите! Или… — голос снизился до шёпота, полного параноидальной угрозы, — …или пусть лёд скроет вас навсегда вместе с вашим открытием. Рейху оно нужно живым. Или не нужно вообще. Поняли, Вольф?

— Jawohl, mein Führer. Мы начнем операцию по спуску на рассвете.

— Слава Рейху.

— Слава… — связь резко оборвалась, перекрытая мощной помехой.

Вольф медленно снял наушники. Его лицо было каменным. В радиорубке было холодно, но на его висках выступила испарина.

30 августа, 05:00. Снова штабная палатка. Теперь обстановка была деловой, без философских отступлений.

— Вы все слышали, — сказал Вольф без предисловий. — У нас нет времени на осторожность. Операция получает кодовое название «Тифон». Цель: спуск по разлому «Шлюз» на максимально возможную глубину, поиск основного объёма объекта, оценка его потенциала. Доктор Фогт, ваш технический план.

Фогт разложил на столе новые чертежи. Его глаза горели лихорадочным блеском инженера, получившего карт-бланш.

— Классический альпинистский спуск по верёвкам неприемлем. Нужна платформа. Мы построим её здесь, из подручных материалов. Основа — стальная рама от разобранного саней «Кеттенкрафт» HK-1. Пол — деревянный настил из запасов строительной древесины. Размеры: два метра на полтора. Грузоподъёмность должна быть не менее 500 килограммов.

— Тросы, — сказал Брандт.

— Стальные тросы диаметром 12 миллиметров от грузовых парашютов. У нас есть четыре бухты по 150 метров. Их можно срастить. Теоретическая глубина — до 300 метров. Лебёдка… — Фогт сделал паузу. — Стандартной лебёдки такой грузоподъёмности нет. Будем использовать комбинацию. Основная тяга — переделанный барабан от полевой кухни с ручным приводом через систему шестерён для увеличения усилия. Аварийный тормоз — фрикционный, от списанного автомобиля «Опель Блиц». Всё это нужно смонтировать на усиленной раме и надёжно закрепить на скале выше входа в разлом.

— Освещение? — спросил Вольф.

— Аккумуляторные фары «Hella» от тех же саней. Шесть штук. Плюс персональные фонари у каждого члена группы. Связь — полевой телефонный аппарат «FF-33» с катушкой кабеля. Кабель будем разматывать вместе со спуском.

— Состав группы?

— Я возглавлю, — немедленно сказал Вольф. — Доктор Фогт — обязательно. Его инженерный глаз нужен на месте. Профессор Хартвиг…

— Я не полезу в эту могилу, — мрачно сказал Хартвиг.

— Вы полезите, профессор. Ваша научная оценка может предотвратить ошибку. Архивариус Келлер…

Келлер побледнел, но кивнул, сжимая кулаки.

— Я должен быть там. Я знаю отчёты лучше всех.

— Штурмбаннфюрер Брандт, вы обеспечиваете безопасность наверху и управление лебёдкой. На платформу — два ваших лучших сапёра, знакомых с объектом. Унтерштурмфюрер Штайн и ещё один. Итого: шесть человек на платформе.

— Безумие, — повторил Хартвиг, но уже без энергии. — На ветхой деревянной платформе, на самодельных тросах, в неизвестность.

— Это приказ, профессор, — безжалостно сказал Вольф. — Обер-фельдфебель Райнер! — крикнул он в сторону входа.

Старший механик, лицо которого было вечно перемазано соляром, появился в проёме.

— Райнер. У вас двадцать четыре часа. Соберите эту платформу. Используйте всех, кого нужно. Все ресурсы мастерской. Если чего-то нет — импровизируйте. К вечеру завтрашнего дня я хочу видеть готовую систему на краю разлома. Вопросы?

—Jawohl, Herr Obersturmbannführer! Werde gemacht! — Райнер, технарь до мозга костей, даже обрадовался ясной задаче, вывернулся и скрылся.

— Остальные, — Вольф обвёл взглядом стол, — готовьте снаряжение. Утеплённые костюмы, ремни безопасности, инструмент для отбора проб, фотоаппараты «Лейка», противогазы на случай газов. Отдых по графику. Старт операции «Тифон» — 31 августа, на рассвете.

Совещание окончилось. Люди вышли в хмурый антарктический рассвет. Ледник по-прежнему стонал, и из пропасти «Хёншлунд» тянуло морозным дыханием пустоты.

Они не знали, кто построил «Тету» и для чего. Не знали, одинока ли она. Эти вопросы висели в ледяном воздухе, не имея ответа. Оставался лишь сухой, технократический императив: спуститься. Потому что так приказали. Потому что на это была потрачена жизнь. Потому что где-то в руинах Берлина старик с расшатанной психикой видел в этом последнюю надежду.

Ужас был точен, материален и неумолим, как расчёт инженера и сталь троса.

Мастерская базы «Феникс», 30 августа, 06:30. Обер-фельдфебель Райнер уже будил свою команду механиков и водителей – двадцать человек, чьи лица были испещрены морщинами от постоянного прищура на ветру и следами мазута. Мастерская представляла собой большую армейскую палатку с брезентовыми полами, внутри – верстаки, тиски, сварочный аппарат на ацетилене, токарный станок с ручным приводом, груды запасных частей.

—Also, ihr Säcke — хрипло начал Райнер, разложив на верстаке схему, набросанную Фогтом. — У нас есть день, чтобы построить лифт в преисподнюю. Хёфер, Мюллер – вам шасси от «Кеттенкрафта». Разбирайте, всё лишнее – долой. Мне нужна прямоугольная рама, размеры вот здесь. Швеллер номер восемь.

Двое солдат, могучие парни, прежде работавшие на металлургическом заводе в Эссене, кивнули и направились к задней части палатки, где стояли разукомплектованные гусеничные сани. Послышался лязг гаечных ключей.

— Шварц, — Райнер повернулся к худощавому солдату в очках, инженеру-строителю в прошлой жизни. — Ты по дереву. Настил. Два на полтора. Доски из запаса для укрепления траншей. Строгать не надо, но скрепить намертво. Болты, стальные уголки. Чтобы выдерживало пятерых унтер-офицеров в полной выкладке.

—Zu Befehl, Feldwebel.

— Остальные – со мной на тросы и лебёдку. Это наше слабое место.

Слабое место. Бухты стального троса лежали на снегу, покрытые инеем. Трос диаметром 12 мм, семипрядный. Теоретическая прочность на разрыв – 8,5 тонн. Но это в теории, при +20°C. Здесь, при минус пятидесяти, сталь становилась хрупкой. Кроме того, тросы были уже в употреблении, с памятью на изгибы.

— Распрямляем, осматриваем дюйм за дюймом, — скомандовал Райнер. — Ищем разлохмаченные пряди, коррозию. Всё, что вызывает сомнение – отрезаем. Соединять будем коушами и зажимами. Не сваркой, чёрт побери! На морозе шов будет хрупким как стекло.

Работа закипела. В палатке стоял гул голосов, скрежет металла, резкий запах ацетилена от сварки, которым соединяли элементы рамы платформы. Температура внутри едва поднималась выше нуля, несмотря на две буржуйки, поэтому сварщик, ефрейтор Вебер, работал в перчатках с вырезанными пальцами, и каждые пять минут ему приходилось отогревать руки над синим пламенем горелки.

10:00. Доктор Фогт зашёл с инспекцией. Его педантичный взгляд скользнул по разложенным деталям.

— Толщина стенки швеллера?

— Пять миллиметров, герр доктор, — отчеканил Райнер.

— Мало. Усильте накладными пластинами в точках крепления троса. Динамическая нагрузка при раскачивании может быть втрое выше статической.

— Так точно. Хёфер! Слышал доктора? Режь пластины из броневого листа от той разбитой «Швимваген»!

— Броневой лист слишком твёрд, будет плохо сверлиться, — возразил Хёфер.

— Scheiße... — Райнер почесал затылок. — Ладно, бери обычную сталь, но толщиной десять миллиметров. И сверли коронкой, смазывай машинным маслом, иначе свёрла полопаются.