Забытый фронт (рабочее название)

Эта история рассказана автору капитаном Красной Армии, Михаилом Шиловским в 1927 году (предисловие пока не написано).

Вступление

Родился я в одном из сел Вологодской губернии дворов на семьдесят. Отец мой был крестьянином, дед и прадед по отцовской и материнской линии были крепостные крестьяне, в общем все мои предки, о которых так или иначе упоминали родители, были из крестьян.

В этом селе я провел все время с рождения до своего совершеннолетия, начиная с 14 лет мы с отцом примерно раз в год выезжали в город продавать излишки урожая (зерно, репа, картофель). В хозяйстве у нас имелись лошадь, две коровы и пять гусей, затем гусей стало меньше, а когда мне исполнилось пятнадцать, одна корова померла, Сонька её звали, как сейчас помню.

Я считаю, что крестьянская жизнь довольно скучна и однообразна и не стоит детального упоминания в моем рассказе.

Что мне запомнилось в моем детстве, так это школьное обучение. Точнее говоря, школы в деревне не имелось. Обучение деревенских детей при церкви организовал деревенский поп, отец Никодим. Всего нас было восемь деревенских детей, которых отец Никодим взял к себе в ученики.

Вопреки расхожему мнению о священнослужителях, отец Никодим был худощавого телосложения с русыми волосами и рыжей бородой, что, как писали русские классики, являлось признаком породы. Несмотря на худощавое телосложение, он обладал громовым голосом.

«Вот сейчас все твердят, что религия — это опиум для народа», — вздохнул мой собеседник.

«Однако я бесконечно благодарен нашему попу за то, что он меня учил», — сказал он, сделал небольшую паузу, и продолжил.

Помню, в начале уроков Никодим (так мы его звали между собой) заставлял нас петь «Боже царя храни» и восемь детских голосов, какие-то тоненькие, какие-то уже ломающиеся, вразнобой тянули:

Боже, Царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу, на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный!
Боже, Царя, Царя храни!

В школе при церкви мы обучались грамоте и письму, на одной из стен класса висела большая карта мира, отец Никодим как мог, пытался обучить нас географии и рассказывал нам сюжеты о событиях из истории России, о войне 1812 года, о Екатерине Великой, о войне в Крыму, о российских императорах.

Однажды вызвал он меня к карте и спрашивает:

— Ну ка, отрок Михаил, покажи нам самую большую страну в мире.

— Это наша страна, Российская империя, — гордо тычу я пальцем на карте, где-то в районе Санкт-Петербурга.

— Неверно, Михаил, — улыбнулся он.

— Да как так то, все же знают, что мы самая большая страна, — опешил я.

— Они ошибаются, самая большая страна — это Британия, а точнее Британская империя, земли её разделены океанами и морями, но, если их объединить, это будет самая большая страна.

В начале обучения мы практиковались в чтении по книжке детских рассказов Льва Толстого, отец Никодим, где-то достал эту потрепанную книжицу с серыми страницами, и каждый ученик читал по одному рассказу, затем передавал дальше, и следующий ученик по слогам читал следующий рассказ.

А вспомнил я это к тому, что учился с нами Филипп Репкин, был он самым младшим из нас и чтение давалось ему чрезвычайно тяжело.

И Филиппу как раз достался рассказ про Филипка, ну тот, где он пошел в школу. Наш Филипп читал его часа два, по слогам, заикаясь, к концу рассказа от перенапряжения пот лил с него ручьем, лицо было пунцово красным.

Наконец он закончил, по окончании чтения Филипп выглядел как Сизиф, затолкавший наконец на гору свой камень. Отец Никодим долго его хвалил и сказал, что Толстой написал рассказ именно про него, нашего Филиппа Репкина.

Капитан надолго замолчал, задумавшись, о чем-то, встрепенулся, улыбнулся и продолжил.

Был у меня сосед и дружок Яшка Криворытов, но всё село называло его Криворотовым, на что Яшка страшно обижался. Яшку можно было охарактеризовать следующими словами – сначала делает, потом думает, иногда вообще не думает.

Помню, стояла середина лета, недавно у родителей Яшки отелилась корова, мы, закончив петь «Боже царя храни», сидим в классе и готовимся к началу занятий, но Яшки нет. Вдруг дверь открывается, появляется Яшка и заводит в класс маленького теленка.

Отец Никодим от изумления открыл рот и несколько секунд не мог подобрать слов, необходимых для прояснения ситуации. Наконец он пришел в себя и спросил:

— Отрок божий Яков, что это такое? (Когда отец Никодим находился в дурном расположении духа, она называл нас отроками божьими, когда был настроен благостно – просто отроками).

— Это Прошка, он тоже хочет учиться, — нисколько не смущаясь, ответил Яшка, нагло глядя в глаза Никодиму.

Весь класс взорвался хохотом.

— Молчать, — рявкнул отец Никодим и хлопнул ладонью по столу.

— Это храм божий, а ты… ты тащишь сюда, — яростно заорал Никодим (таким взбешенным мы его еще никогда не видели).

Тут до Яшки стало доходить, что он совершил невероятно неразумный поступок и он потупил глаза в пол.

Вдруг дверь приоткрылась и в класс кто-то заглянул, это была мать Яшки, Клавдия. Увидев теленка, она облегченно вздохнула. Ругаясь, она схватила Яшку за ухо, другой рукой взяла веревку, привязанную к шее теленка.

— Ах ты ирод окаянный, что ж ты творишь? Пошто ты нас с отцом то перед людьми позоришь? Мы тя кормим, поим, одеваем, а нам в ответ така благодарность!

Яшка же при этом кричал от боли: «Ай-ай, ухо, ухо, ухо!» при этом почему—то держась ладонью за другое ухо.

— Клавдия, ухо сыну своему не оторви, — неожиданно пожалел Яшку поп.

— Да убить его мало, скотину такую! – в сердцах воскликнула Яшкина мать. Прошка, видимо услышав слово «скотина», тихо и жалобно мыкнул.

— Ой, что ты, что ты, Прошенька. Это я не про тебя, — ласково обратилась к теленку Клавдия.

Мать Яшки, то ругая его, то извиняясь перед попом, вывела обоих (одного за ухо, другого за веревку на шее), и Яшку и Прошку из класса.

После этого случая, Яшка около месяца не ходил на учебу. Поп наш подошел ко мне тогда и сказал:

— Ты скажи дружку своему, что я не сержусь, пусть приходит и продолжит учиться.

— Ладно, — кивнул я.

«Отвлекся я, не про детство же я хотел рассказать», — опомнился Михаил

Известие о войне

Наступил июль 1914, в нашем селе он был сухой и жаркий, в «школу» при церкви я уже давно не ходил. Делать по хозяйству ничего не хотелось, хотелось просто лежать, зарывшись в сено и закрыв глаза.

В середине месяца наш сельский староста, Лукьян Федоров, к вечеру, вернулся из города, где пробыл почти весь день. Три удара церковного колокола возвестили о собрании, на небольшой пятачок у церкви, называемый жителями деревни площадью, собрались почти все жители — мужики, бабы, дети, в толпе между людьми бегало несколько домашних собак, надеющихся чем-нибудь поживиться при таком редком для нашего села скоплении народа. Там был и я, и мои родители и мои одноклассники со своими родителями.

Лукьян, невысокий мужик в жилетке из овчины, совершенно лысый, но с седой бородой и с объемным пузом, хотя жизнь в нашей деревне исключала склонность к чревоугодию, встал на небольшую возвышенность и прокашлялся.

«Земляки, плохие вести у меня для вас. Наш государь-император, Николай Второй объявил войну Германии и Австро-Венгрии», - громко сказал он.

Староста почесал лысую голову и добавил: «Ну вроде как сначала они нам войну объявили, а потом мы им».

«Мы должны защитить наших единоверных братьев славян сербов от австрияков и немчуры», — сказал он явно заученную фразу.

«Уже начался призыв, мужики оставайтесь в деревне, в лес не бегите, иначе будете считаться уклонистами», - закончил он свою короткую речь.

Толпа нехорошо оживилась, словно большое живое существо, чей крепкий сон был потревожен и через мгновение зашумела, загалдела, завздыхала, раздался женский плач, из толпы послышались восклицания, главным образом, мужские.

— Убили, значит Фердинанда ихнего сербы то, вот австрияки и обозлились, — сказал один.

— Сначала от османов их защищай, а теперь вот от германцев и австрияков, — ответил второй.

— Даа, беда с этими братушками, — протянул третий.

— Как же так, Николай то наш и кайзер немецкий почти братья, как они друг с дружкой воевать то будут.

— А чего им? Не будут же они друг в дружку стрелять, у них для этого, мы, простой народ, имеется.

Люди в толпе возбужденно стали поддакивать последней реплике.

— В пятом году японцев не смогли одолеть, а тут целая Германия с Австрией и Венгрией, — вздохнул кто-то обреченно.

— Лукьян, а с турками то мы тоже будем воевать? Они же завсегда против нас были, — спросил кто-то громко старосту, потом я понял, что это был мой отец.

Тот замялся, не зная, что сказать. Возникла пауза, толпа на миг замолкла, ожидая ответа.

— Про турков не знаю, в городе мне про них ничего не говорили, Иван. Но вот что я еще вам скажу, наши союзники в войне — это Англия и Франция, так называемые страны Антанты, — сказал староста, гордый собой, что смог донести до жителей неизвестный им ранее термин.

Раздались вздохи и возгласы облегчения.

— Ну другое дело, с англичанами и французами быстро мы их разобьём.

— Да, Англия и Франция это не какие-то турки, это сила!

Староста хлопнул себя по лбу, со словами: «У меня же газетка есть», он достал из внутреннего кармана жилетки газету. Лукьян оглядел собравшихся, его взор пал на меня, и сказал: «Ну-ка, Мишка прочти нам новости, посмотрим, как вас батюшка грамоте-то обучил».

В газетке рядом с портретом царя был опубликован его манифест, я, волнуясь, стал читать:

«Следуя историческим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и

особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние

дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования…

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки НАШИМ

надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению НАШЕМУ, что принятые

меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их

отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну…»

«Про турков ничего нет», - заметил кто-то в толпе.

«Я думаю, что если про них ничего не написано, то не воюют они с нами тогда», - логично рассудил староста.

«С нами Англия и Франция! Что нам эти турки», - крикнул кто-то из толпы.

Уже совсем стемнело, а люди ещё долго стояли и обсуждали обрушившиеся на них дурные вести, они не представляли насколько сильно изменится жизнь в стране из-за этой войны, которую сначала назовут Империалистической, впоследствии Первой мировой.

Призывной листок

Между тем, село жило своей жизнью, до него долетали новости о победах и поражениях русской армии, сельская жизнь продолжалась своим чередом. В 1915 году правительство приняло решение о мобилизации с восемнадцати лет (до этого она было с двадцати).

Наступил апрель 1916 года, он тогда выдался теплый, снег везде уже растаял и оставался только в лесу. В марте месяце мне и Яшке исполнилось по восемнадцать лет.

Однажды ранним утром в нашей избе раздался громкий стук в дверь. Я пошёл открывать, споткнувшись в темноте в сенях о грабли. Открыв дверь, я увидел здорового незнакомого усатого мужика в казачьей форме, казаков у нас в деревне не бывало сроду.

— Михаил Шиловский здесь проживают? — спросил он. Речь его выдавала малороссийское происхождение.

— Я это, — ответил я.

— Это тебе, — сказал он и протянул бумажный листок.

— Угу, — сказал я, взяв листок.

Казак развернулся, резво вскочил на коня, стоящего у дверей нашей избы, и выехал со двора. Я рассмотрел листок при свете лучей утреннего солнца, падающих в открытый проем двери. Сверху было написано «Призывной листок», ниже значилось мое имя, иные сведения о моей личности, видимо из метрической книги, и указание на необходимость явиться на сборный пункт до 30 числа сего месяца.

Я вернулся в избу, отец ел похлебку из репы, мать хлопотала у печи.

— Вот, — сказал я и положил призывной листок на крепко сбитый деревянный стол.

— Чего это? —, спросил недоуменно отец, по тревожно—испуганному взгляду матери мне стало ясно, что она уже все поняла.

— Призывают, — тихо сказал я.

Отец бросил ложку на стол, мать опустилась на скамью у печи, по лицу её катились слёзы. Минуту в доме стояла тишина.

— Слушай, Мишка, — наконец хриплым голосом произнес отец.

— А может к брату моему, Григорию, в Архангельскую губернию?

Брат отца был беглым каторжником и жил уже лет восемь в глухом лесу в построенной им самим избушке и промышлял охотой и рыбалкой. У нас он жил несколько дней, когда сбежал с каторжных работ на Урале.

— Да, Миша, может к дядьке? — поддержала отца мать.

— И чё? Война кончится, и я стану уклонистом. И потом бегать от тюрьмы или от каторги? — И так всю жизнь? Не по мне это, — ответил я.

— Ну дак война же, убьют же…ээ… убить же могут, — еще пуще заревела мать.

— Ну мам, не реви. Царь то наш и кайзер немецкий родственники, может договорятся, и война скоро кончится, я может и на фронт то не попаду, — попытался я успокоить мать, однако она уже рыдала в голос.

Отец же сидел молча, покачиваясь, уставившись в одну точку, наконец он очнулся и спросил меня.

— Значит, решил? Хочешь туда что ли?

— На войну не хочу, но бегать не стану, — ответил я.

— Ладно, мать. Хорош реветь, взрослый он уже, сам решает, — обратился он к матери.

— Даа, не думал я, Мишка, что война выпадет тебе на долю. Такие войны быстро не кончаются, не повезло, вам, молодым. Жалко мне вас дюже.

К обедне родители успокоились или сделали вид, что успокоились, и скрепя сердцем приняли мое решение идти в призыв.

Чуть позже к нам пришел веселый и довольный Яшка с известием о том, что ему вручил призывной листок какой—то казак. Узнав о том, что тот же казак и мне вручил призывной листок, улыбка его стала в два раза шире.

— Значит вместе пойдем, Мишка, — прямо с каким-то неописуемым восторгом произнес он.

Мать моя увидела на его лице эту нестираемую ухмылку и сильно разозлилась.

— Яшка, а ты че лыбишься? А? Думаешь весело тебе там будет? А? Сам дурачок, себя не жалко, так хоть родителей своих пожалей. Они тебя растили, кормили, а теперь отдай тебя на эту мясорубку. Брат мой рассказывал про японскую войну, дак там совсем не весело было. (брат матери, дядя Кондрат, был моряком, участвовавшим в Цусимском сражении).

Яшка поначалу смутился, но быстро пришел в себя и сказал.

— Тёть Маш, разобьём мы этих германцев с австрияками, как кочан капусты, да вернемся домой с георгиевскими крестами. Вы мировую карту у нас в классе видели? Они же маленькие, а у нас страна огромная. Как они вообще нам войну то объявили, карты то мировые у них точно есть, себя то видели на них?

— Ну, ну, герой, — чуть успокоившись, язвительно произнесла моя мать.

— А японцы большие, ну страна ихняя? — спросила вдруг мать Яшку. Мать у меня не представляла, где находится Германия, Япония, другие страны и какого они размера.

— Японцы то совсем маленькие, — ответил Яшка.

— Ну вот, а победить мы их тогда не могли, — с заметным торжеством сказала мать.

К вечеру все в деревне знали, что нас с Яшкой призывают, что—то похожее на проводы, было намечено на завтра.

На следующий день очень ранним утром отец Яшки заколол единственного порося, которого их семья планировала умертвить к Рождеству.

Мой отец откуда-то достал несколько бутылок водки, откуда не знаю, в нашей избе я их точно не видел.

Сидели во дворе у Криворытовых, сельские приходили с самого утра, кто—то сидел долго, кто-то уходил, потом приходил снова, кто-то приходил по три раза. Лукьян Федоров принес бутылку водки со словами:

— Вот последняя, от сердца отрываю.

Он поставил бутылку на стол глядя на нее, как на возлюбленную, с которой он больше никогда не увидится.

Что примечательно, был у нас в деревне и Федор Лукьянов, уже глубокий старик, в молодости любивший выпить, сейчас же с этим делом завязавший. Федор Лукьянов и Лукьян Федоров отчего то друг друга недолюбливали.

Зайдя во двор и увидев на столе водку, внутри деда Федора что-то всколыхнулось, возможно приятные воспоминания молодости. Он решил впервые лет за десять выпить водки. Он долго стоял со стаканом в руке, его зачем-то нюхая, затем махнул его залпом и закусил жареным в печи поросенком, и решил, что одного стакана ему будет мало.

Староста наш был тут и контролировал количество потреблённой свинины и выпитой водки на душу населения деревни (отчасти за это стремлению к контролю всего и вся он и был избран старостой).

В ответ на изъявленное желание о потреблении второго стакана водки он мягко возразил:

— Ты чего, старый? Ты щас всю водку выпьешь, остальным то мужикам ничё не останется!

В ответ дед Федор зло ответил:

— Ишь ты, че думаешь, староста, дак можешь простой народ ограничивать в потреблении пищи!

— Водка это тебе не пища! Ты последний раз когда водку то пил? Ты же щас здесь и помрешь с непривычки!

— Когда я пил последний раз это тебя не касается! Проводы же у ребят, имею я право выпить три стакана!

Услыхав про три стакана, Лукьян округлил глаза.

- Ну давай еще полстакана и все, — решил пойти на уступку староста.

— Нееет! — вдруг взревел дед Федор, сжав кулаки.

Словесный конфликт между Лукьяном Федоровым и Федором Лукьяновым грозил перерасти в совсем несловесную драку, но положение спасла внезапно появившаяся жена деда Федора Африкановна (как ее имя никто в деревне не знал, все называли ее по отчеству).

— А вот ты где. Ты чё снова запил? — спросила она с испугом, увидев у мужа в руке пустой граненый стакан.

— Да не. Ну так, чуть, — ответил тот, смиренно.

— А я вот ребят проводить пришла, — пояснила она.

Окрестив меня и Яшку тремя перстами, она долго шептала над нами молитву. Вообще в тот день, многие деревенские бабы крестили нас и шептали молитвы, но молитвенное шептание Африкановны было самым долгим. Отшептав, она сказала:

— Возвращайтесь живыми, — на глазах у нее выступили слезы. Она направилась в сторону своего дома и жестом поманила мужа: «Мол, пошли домой». Староста, улыбаясь, показал ему жест с ополовиненным стаканом в руке: «Мол, будешь?» Тот печально помотал головой и, словно домашний пес, поплелся вслед за женой.

Деревенские мужики, в отличии от баб, нас не крестили и молитвы не шептали. Они давали нам всяческие напутствия и советы. Самые частые фразы с различными вариациями, которые мы услышали в тот день:

«Вы там нашу деревню и губернию не осрамите, командиров слушайте и приказам подчиняйтесь».

«Как прибудете в полк не мямлите там: Мы, такие-то, тута! а четко сказывайте: Мы такие-то прибыли для прохождения военной службы! так сразу будете у командиров на хорошем счету».

«С командирами говорите только тогда, когда они о чем-то вас спрашивают, а так молчите».

«Когда в атаку на неприятеля пойдете, старайтесь первыми не бежать, бежите за кем-нибудь, чтоб под пулю не попасть».

«Так может статься, что голодать там придется, чтобы голод перетерпеть, воды больше пейте».

Наступил вечером, когда все разошлись, ко мне подошел отец Яшки, Петр.

— Выпить то точно не хочешь, Михаил? — спросил он.

- Не, не буду, — ответил я.

Мы с Яшкой водку не пили, потому как нам завтра рано надо было вставать, да и вкус ее мне (не знаю, как Яшке) совершенно не нравился.

— Попросить хотел тебя, Михаил. Яков то мой полнейший раздолбай, вон как рвется на войну, совсем не понимает ведь, что это такое.

— А ты парень серьезный, вдумчивый. Присмотри за ним, чтоб он бед никаких не натворил.

— Конечно, все, что в моих силах, сделаю, — ответил я.

Когда совсем стемнело, ко мне подошла младшая сестра Яшки, Наденька, пяти лет отроду, обняла и сказала:

— Миса, я осень, осень буду вас вместе с Яской здать! Я буду осень сильно скучать, возврасяйтесь скорей!

— Обязательно вернемся, Надежда Петровна, — сказал я и взял ее на руки.

И в тот момент в голову мне пришла мысль, которая ранее мою голову не посещала либо я старался не допускать ее посещения. Это была даже не мысль, а ощущение реальности, которое до этого момента я не хотел принимать.

МЫ ЕДЕМ НА ВОЙНУ, И ОЧЕНЬ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТО НИКТО ИЗ НАС ДОМОЙ НЕ ВЕРНЁТСЯ ИЛИ ВЕРНЁТСЯ ЛИШЬ ОДИН ИЗ НАС.

В городе

Встал я рано, еще до восхода солнца, родители мои похоже совсем не спали. Подходящих слов просто не существует, чтобы описать, как тяжело мне было на душе в тот момент. Долго я стоял, обнявшись с матерью, она то и дело вздрагивала от плача, отец сидел рядом и вытирал глаза кулаком. Все это происходило в полнейшей тишине, не считая всхлипываний матери. Я обнялся с отцом, взял котомку и вышел на улицу. На востоке алела полоса восхода, утренний воздух был довольно прохладен.

Чуть поодаль, фыркая, стояла лошадь отца Никодима, запряженная в телегу. Он вызвался довезти нас до города, у него в этот день там были какие-то свои, церковные дела. На телеге уже сидел Яшка, вид у него был непривычно печальный.

- Едем? — спросил батюшка.

Я кивнул, телега тронулась, чуть слышно скрипя колесами.

- Вы, ребята, поспали бы. Бог знает, когда следующий раз получится, — обратился к нам Никодим.

Мы, безмолвно приняв предложение, легли на спины. Пошатывание телеги укачивало, шум шелеста листьев на березах вдоль дороги убаюкивал, незаметно для себя, очень скоро я уснул.

Проснулся я от шума, полностью очнувшись от сна, я понял, что это был городской шум — крики извозчиков, шум автомобилей, цоканье лошадиных копыт, крики мальчишек-газетчиков, мы въехали в город.

С последнего раза как я был тут, город разительно изменился. Здесь стало больше людей и автомобилей, причём военных было значительно больше, чем гражданских, лица людей, да и городских зданий были мрачней и угрюмей. Тут и там стояли или куда-то шли группы военных разного количества, сновали небольшие стайки сестер милосердия, мальчишки-газетчики озвучивали новости о победах русского оружия. Наша телега остановилась у здания городской больницы.

- Вон, здесь — кивнул на здание батюшка.

Мы слезли с телеги.

- Дайте-ка я вас благословлю, — сказал он.

Он прочитал молитву, но не шепотом, а громко, во весь голос, и перекрестил нас, мы обнялись с ним на прощание.

- Храни вас бог, — были его последние слова.

При входе на территорию больницы в глаза сразу бросался флигель, на двери которого мы увидели, когда подошли ближе, табличку «Штабс-капитан Суходоевъ К. А.», ниже висел листок, на котором от руки было написано, что призванным с призывными листками в первую очередь нужно обращаться к штабс-капитану.

Мы постучались и зашли во флигель, во флигеле находился кабинет, заставленный какими—то коробками, в котором находился, собственно, сам штабс-капитан. Он представлял из себя мужчину худощавого телосложения с ежиком рыжих волос, голубые глаза его, небольшие, но выразительные были обрамлены оправой круглых очков, между его верхней губой и острым носом имелась щетка рыжих усов,

— Михаил Шиловский и Яков Криворытов для прохождения военной службы прибыли, — громко отрапортовал я, как учили мужики из нашего села.

Он внимательно посмотрел на нас и спросил:

— Мобилизованные?

— Чё? — переспросил Яшка.

— Призывники?

Мы закивали головами.

— Деревенские?

Мы опять закивали. Он вышел из-за стола и подошел поближе к нам, в глазах его промелькнуло одобрение.

— Уважаю деревенских. Орлы! — с этими словами он потрогал каждого из нас за плечи обеими руками.

— Всегда готовы послужить за веру, царя и отечество… и не только послужить, но и умереть. Не то что эти городские. Уу, черти. Так и норовят отмазаться от фронта, трусы! Совсем не верят в победу нашей доблестной русской армии! Был у меня тут один городской. Так он, представляете, вилкой глаз себе проткнул только для того, чтобы не идти на фронт. Уу, симулянт. Ха, он думал, что с одним глазом его на фронт не пошлют. Ха, послали, как миленького. Я лично и послал. И было бы чего бояться, было бы с кем воевать? Вот эти австро—венгры, например. Там же куча всякого народа, чехи, словаки, румыны, хорваты. И они же все друг друга ненавидят! И как они смогут с нами воевать? А? Слышал, что чехи, например, целыми полками к нам в плен сдаются. Конечно, это же наши братья—славяне! А их Франц—Иосиф гонит воевать с нами, такими же славянами! Этот старый маразматик не посмел бы нам войну объявить, если б за ним Германия не стояла. А этот кайзер немецкий, они же с нашим императором кузены, не мог он по-родственному договориться, что ли? Армия у него, конечно, получше австро-венгерской, но не чета нашей!

Речь лилась из штабс-капитана, словно ручеек, оттаявший по весне, как я понял, собеседники были ему не нужны, ему нужны были благодарные слушатели.

Коими мы и являлись, ведь мы имели очень смутное представление о причинах войны и о самой войне, сформированное лишь из сельских разговоров. А тут, образованный человек, военный офицер, и мы ловили каждое его слово.

Далее штабс-капитан перешел к Турции, заявив, что «эти магометане не достойны называться европейской державой».

Потом переключился на союзников. Сербов он назвал младшими братьями, вечно сующимися куда не надо, англичан он назвал напыщенными любителями загребать жар чужими руками, французов лягушатниками, не способными оттянуть силы врага на западный фронт.

Наконец штабс-капитан выдохся и закончил свою почти получасовую речь.

- Орлы! Хвалю! — похвалил он нас, видимо, за проявленное внимание к его монологу.

Затем он сказал, что здесь в городе, всего в двух кварталах расположена казарма для мобилизованных, где мы можем поужинать и переночевать, завтра же мы должны явиться для прохождения военно-врачебной комиссии.

На комиссии

Внутри больницы было столько народу, что казалось, будто небесная канцелярия решила свершить свой страшный суд в коридорах именно этого лечебного учреждения и для этого собрала здесь всех грешников.

Люди в исподнем, молодые и среднего возраста, люди в военной форме, люди в военной форме и в белых халатах, люди без военной формы и в белых халатах, сестры милосердия и жандармы (зачем нужны жандармы, я понял позднее).

Мы входили в самую многочисленную группу — людей в исподнем.

Усредненно все выглядело так:

Ты дожидался своей очереди, заходил в кабинет, где человек, как правило в белом халате, просил тебя покашлять или приспустить портки, открыть рот или раздвинуть ягодицы, слушал тебя через стетоскоп или просил назвать буквы вдали на плакате. Затем он записывал твою фамилию, вызывал следующего и ты покидал сей кабинет.

Тогда я не знал, что такое конвейер, теперь же знаю. Так вот, это напоминало человеческий конвейер, где люди были лишь мелкими деталями для огромной военно-бюрократической машины огромной империи, вставшей на военные рельсы.

Периодически за дверью какого—нибудь кабинета раздавались крики: «Симулянт! В карцер его!» или «Симулянт! Уводите его!», в двери кабинета показывался какой-нибудь бедолага, двое жандармов подхватывали его под руки и уводили его в неизвестном направлении.

Я благополучно проверил зрение, после меня из кабинета врача вышел мой друг с каким-то испуганным видом.

- Глазной доктор сказал, что у меня зрение не очень, — прошептал он мне в больничном коридоре.

- И чё? Годен или нет? — спросил я его тоже шепотом.

-Не знаю, про это ничего не сказал, — ответил он.

Похоже, Яшка больше меня испугался, что его оставят в тылу, а меня, одного, отправят на фронт. Я на минуту задумался, потом сказал ему:

- Ну пойдем проверим, какое у тебя зрение, сильно плохое или нет.

- Куда?

- Во двор.

Проверка зрения в больничном коридоре, забитом людьми, являлась делом проблематичным.

Мы в исподнем вышли на больничный двор, тут стояло двое солдат, вышедших покурить. Я показывал другу различное количество пальцев на руке, постепенно от него удаляясь. Солдаты, улыбаясь смотрели на нас и о чем-то переговаривались. Мимо нас прошли две сестрички милосердия, хихикая в ладошки. Яшка, не смущаясь, стал глазеть на них и отвлекся от проверки своего зрения, затем, как сестрички скрылись из виду, к ней вернулся. В метрах пятнадцати от него, я понял, что он называет неверное количество пальцев. Я подошёл к Яшке и успокоил его:

- Не сильно плохое зрение у тебя. Возьмут.

Судя по его виду, Яшка успокоился, однако я в сказанное собой верил мало и до конца комиссии находился в нервном состоянии.

Последним был доктор-мозгоправ. Все называли его так, слова «психиатр» или чего-то похожего я в коридорах больницы тогда не слышал. Я вышел от него, ответив на обыденные, в общем, вопросы.

После меня зашел высокий, тощий парень, дверь осталась приоткрытой, и я услышал диалог (опущу вопрос об имени):

- Православный?

- Да.

- Из крестьян?

- Да.

- Родители живы?

-Отец помер два года как, мать жива.

-Женат?

-Нет.

-Травмы головы были?

-Нет.

-С кем сейчас воюет наша страна?

-С людьми.

-Так, так, так. (в голосе доктора появился интерес).

-А эти люди кто? Из каких стран?

-Неважно из каких они стран, все люди братья. Мы произошли от одного предка, возможно, какой-то обезьяны.

-Молодой человек, а вы про Дарвина что-нибудь слыхали?

-Нет.

-Разве вас не учили в школе, что бог создал человека по образу и подобию своему?

-Учили, но я не верю.

-Позвольте, но обезьяна волосатая и не говорит, а мы не такие. Как мы могли от нее произойти?

-Под действием природы, может стало тепло, и шерсть стала не нужна.

-Вы точно про Дарвина не слышали?

-Нет, а кто это?

-Неважно.

-А вселенная?

-Что, вселенная?

-Она бесконечна или нет?

-То мне неведомо, но она расширяется очень быстро. Если мы полетим к ее границам, если они есть, например на аэроплане то не долетим, потому как аэроплан очень медленно летит.

-А почему вы решили, что вселенная расширяется?

-Я это чувствую.

Вот после этих слов я ожидал, что за дверью раздастся крик «Симулянт!» и парня уведут жандармы, но там возникла долгая пауза.

-А в этих людей, которые братья, вы готовы стрелять? — спросил доктор.

Повисла пауза.

-Ладно, отрекомендую вас поближе к штабу. Свободны. Следующий!

Из кабинета этот тощий парень вышел с такой странной улыбкой, что я ни секунды не сомневался, что он никакой не симулянт.

Избавлю вас от описания различных бюрократических подробностей. В итоге нас с другом признали годными к военной службе, не смотря на его не очень хорошее зрение. Поначалу нас с Яшкой хотели направить в разные полки, в связи с чем мы вынуждены были обратиться к штабс-капитану Суходоеву, для решения этого вопроса. После прослушивания часовой речи о победах нашей армии вопрос был благополучно разрешен, нас направили в один запасной полк.

Запасной полк

Попали мы в 62-й пехотный запасной полк, расположенный в Нижегородской губернии. Наконец мне выдали обмундирование: поношенный солдатский картуз, гимнастерка с очень длинными рукавами, словно она шилась на орангутанга, старые брюки и кирзовые сапоги, причем один сапог был 43 размера, второй 41 размера. Другу моему тоже выдали сапоги разных размеров. У него был размер 41—й, у меня 42—й, поэтому мы обменялись одним сапогом, я стал счастливым обладателем двух сапог 43 размера, он двух сапог 41 размера.

Солдаты размещались в четырехугольных брезентовых палатках с деревянными нарами по двадцать человек в каждой. Ни одеял, ни какой другой подстилки не полагалось, все заменяла шинель. В других палатках я видел еще наволочки, набитые соломой.

Попав в полк, мы со многими перезнакомились, мобилизованные были в основном молодые: восемнадцати — двадцати лет.

И прибился к нам третьим Генка Бубенко родом откуда-то из-под Луганска, говорил он по-русски, но на малороссийский манер.

Генка был здоровенный детина, блондин с большими голубыми глазами, большим носом и большим ртом.

Возможно, нас сблизило то, что поначалу над нашим, вологодским выговором смеялись, как и над его, малороссийским.

Так или иначе, оказалось, что мы втроем спим на соседних парах и рядом стоим на строевой подготовке.

У Генки была одна особенность. Он любил рассказывать истории и у этих его историй тоже была своя особенность: они были чрезвычайно коротки, обыденны и просты, например вот одна история: «Пошли как-то раз мы с батей в лес за грибами, ходили целых полдня и набрали целое лукошко».

Другая история: «Была у нас на хозяйстве корова. Зорькой звали. И вот старая она стала, молоко давать перестала. И забили мы ее тогда на мясо. Ох наелись мы в тот раз от пуза!»

В начале нашего знакомства Яшка решил его подразнить и рассказывал похожие истории.

Вот одна из Яшкиных историй: «Выхожу я как-то утром в двор. Глядь! А на заборе у нас кошка сидит! Смотрю, а кошка то не наша! И решил я ее погладить, подошел к ней и ведь погладил!»

Причем в конце Яшкиных историй Геннадий всегда с надеждой спрашивал:

- И всё?

- Всё, - кивал Яшка.

И, похоже, Геннадий не подозревал, что его поддразнивают. Он думал, что встретил второго такого же любителя рассказывать «интересные» истории.

Задача по обучению нашего взвода была возложена на подпоручика Безусикова. Подпоручик был невысоким жирным человечком (как он сохранил такую форму в голодное военное время остается загадкой) с лицом, похожим на поросячью мордочку. Вопреки своей фамилии он носил пышные усы, что делало его вдобавок похожим и на моржа.

Также подпоручик обладал различными внутренними качествами:

Во-первых, он был форменный садист. Он повсюду таскал с собой длинную резиновую дубинку с железной обивкой на конце, поговаривали, что он даже кладет ее с собой в постель, также ходили слухи, что он называет свою дубинку Марианной, но я этого никогда не слышал.

Во-вторых, в разговорах он давал определения примитивнейшим вещам и любил разъяснять очевидные вещи. Даже теряюсь сказать, был это признак идиотизма или гениальности, например в разговоре он мог сказать: «Рядовой, приведи сюда лошадь. Знаешь ли ты, что такое лошадь? Лошадь это животное о четырех ногах, предназначенное для верховой езды» или «Рядовой, как ты держишь свою винтовку?! Винтовка — это ведь приспособление, предназначенное для уничтожения противника на расстоянии».

В-третьих, у него была весьма странная манера общения с людьми, при разговоре он подходил так близко, что чуть ли не касался своим кончиком носа кончика носа собеседника и пытался неотрывно смотреть ему в глаза. Причем более высокий рост собеседника вынуждал его вставать на цыпочки. Старшие по званию в начале разговора его просто отталкивали, нижние чины были вынуждены терпеть столь явственное нарушение их личного пространства.

На стрельбище был один случай.

Мы стреляли по мишеням из положения лёжа, поручик Безусиков ходил позади нас и твердил: «Чтобы победить противника вы должны быть очень меткими. Что же такое меткость? Меткость это способность убить противника из огнестрельного оружия при минимальной затрате боеприпасов. Если противник метчее.. ээ .. метче.. короче лучше вас стреляет, то вы труп, а труп это мертвое тело человека».

И вот, мы отстрелялись. Подпоручик остановился позади лежащего Яшки и видит, что тот ни разу не попал в свою мишень (конечно, с его то зрением). Безусиков яростно вскричал:

- Криворотов, ты что слепой?!

И также яростно стегнул лежащего на животе Яшку своей резиновой дубинкой по пятой точке. Яшка от боли и неожиданности развернулся вместе с винтовкой, причём дуло винтовки было направлено прямо на подпоручика, тот аж присел от испуга и отвел от себя дуло своей дубинкой.

Безусиков заорал:

- Никогда, никогда не направляй оружие на офицера!

Почему он так сказал? Ведь подпоручики офицерами не считались, - на мгновение задумался Михаил.

Яшке бы промолчать, но он спросил:

- А чего, на неофицера можно?

Отчего-то от этого вопроса подпоручик впал в истерику и с визгом заорал:

- Ты что самый умный здесь? Да я умнее вас всех здесь вместе взятых! Стрелять сначала научись, а потом умничай! Трое суток гауптвахты!

Вообще, у меня сложилось впечатление, что когда подпоручик встречал кого-то, кто был его умнее или выше, то он впадал в состояние подавленной ярости, а поскольку такими были практически все, то в этом состоянии он находился всегда.

Помимо стрельбы, мы ходили в штыковую атаку на висящие мешки, набитые соломой, много бегали, причем не в специально отведенном месте, а прямо в рядом стоящем лесу, поэтому многие солдаты начинали блуждать в нём и лишь к вечеру выходили к палаткам,

Однажды и мы заблудились вдвоём с Генкой, и тогда он рассказал, наверное, самую интересную из его историй:

- Однажды дед мой, старый он уже был, пошел в лес по грибы и заблудился.

- И чё?

-И всё, больше его никто не видел.

Слава богу, ближе к вечеру мы вышли к полку.

Еще мы занимались строевой подготовкой с оружием и без, на первых занятиях выяснилось, что почти треть полка не знает, где право и лево.

Было у нас что-то вроде политинформации, вел её другой подпоручик, по фамилии Любимов, он был среднего роста и чернявый, плотного телосложения и с грустными карими глазами.

Мы обычно полулежали на нарах в палатке, он садился на раскладной стульчик и читал какие-нибудь брошюры или газеты. Однажды он принёс брошюру о том, как живется русским военнопленным в плену в Германии и Австро-Венгрии. Он читал об избиении военнопленных, сожжении стрелков, расстреле оренбургских казаков, пытках у австрийцев и сожжении раненых.

Мы, думаю, всё-таки прониклись некоторой ненавистью к врагу после его чтений, многие стали рваться на фронт. Свою роль сыграло и то, что многие пытались избавиться от надоевшей муштры.

Летом в полк прибыло высокое начальство, какой-то генерал, фамилии не помню. Поползли различные слухи, например, что нас направят на Кавказ, воевать с турками или, что даже нас направят в Африку на помощь британцам.

Однажды утром полк был построен, и генерал объявил, что производится набор в особые полки, которые, возможно, будут направлены за границу. Он подчеркнул слово «возможно». Для этого нужны особо грамотные солдаты, умеющие читать и писать. Я очень удивился, что таких грамотных в полку оказалось очень мало, может быть меньше одной трети.

Когда попросили выйти из строя грамотных, мы с Яшкой сделали шаг вперёд, Генка остался в строю, я обернулся и спросил его шёпотом: «Ты чё, неграмотный»?

Он кивнул. Я поманил его жестом, мол, выходи. Он неуверенно сделал шаг вперёд.

В результате, около ста двадцати человек из полка было направлено в Москву для формирования особых полков, куда входили и мы.