Забытый. Гроза среди серых

Портал не отпускал — он выталкивал. Элиас почувствовал это сразу, как только пересёк его порог. Это был не плавный переход, а резкий, грубый толчок, будто пространство само отшвырнуло его, как камень из пращи. И он закрутился.

Левая нога ушла вперёд, правая осталась сзади, плечо провернулось против часовой стрелки — и всё завертелось. Он попытался среагировать, применить ту самую «левитацию через несопротивление», но она требовала внутреннего покоя, тактической уступки потоку, а здесь не было потока — был хаос. Его выбросило в пустоту, где не было ни верха, ни низа, только дикое, бессмысленное вращение во всех плоскостях сразу. Он видел мелькающие обрывки багрового свечения, чёрные прожилки портала, собственные разлетающиеся пряди волос. Попытка собрать волю рассыпалась, как песок сквозь пальцы. В ушах загудел нарастающий вой, в висках застучало. Сознание поплыло — сначала краем, потом целиком.

Тьма. Тихая, безмысленная.

Сознание вернулось резко, как удар кулаком в солнечное сплетение. Он вдохнул — и вместо ледяного воздуха Разлома в лёгкие хлынула холодная, солёная, жидкая тяжесть. Он захлебнулся, закашлялся, инстинктивно рванулся вверх. Глаза сами раскрылись, но увидели только мутную зеленоватую мглу, пронизанную редкими лучами света сверху.

Вода.

Мысль пронеслась острой, холодной иглой сквозь панику. Он должен был оказаться на каменном плато. На твёрдой, пусть и перевёрнутой, земле. В «Чреве Мира». Где скалы, ущелья, древний камень. А он… в воде. В океане? Море? В каком-то проклятом озере, море, океане?

Сбился с пути. Слова отдались в голове глухим, стыдным эхом. Неправильно рассчитал. Не дочувствовал. Не дослушал. Образ Тилии, которая бы нашла точный резонанс, мелькнул с унизительной ясностью. А он — пробил, проломил, и попал не туда. Заблудился на первом же шаге.

Паника, горячая и беспомощная, сжала горло, словно ледяная удавка. Мысли, отточенные годами дисциплины, рассыпались в прах, оставив лишь три обжигающих осколка: Мать. Сестра. Часы. Инстинктивно, сквозь вату нарастающего шока, он поднял руку. Движения были тягучими, противоестественно медленными, будто вода вокруг была не солёной влагой, а жидким свинцом.

Взгляд упал на запястье. Три концентрических круга, вплавленные в кожу, мерцали холодным серебристым светом. Всё было «нормально» — если можно назвать нормальным тиканье этих проклятых часов. Самый внешний, самый широкий круг лишь начал терять сияние у самого края, на счётчике судьбы едва обозначилась первая, тонкая черта пустоты. Время текло. Неслось. Но пока — не бежало. Оно только взяло разбег.

И тут сознание, пронзённое этим ледяным фактом, наконец доложило о других, более простых и оттого более чудовищных. Холод. Не просто озноб от воды, а голый, неприкрытый холод, обнимающий всё тело. Он посмотрел вниз.

Одежды... не было.

Ни прочного, пропитанного защитными составами плаща. Ни даже простой рубахи. Только бледная кожа, мурашки и стекающие по ней струйки солёной воды. Он рванулся, пытаясь ощупать спину, — пустота встретила ладонь. Мешка не было. Ни запасов, ни инструментов, ни тех немногих, бережно упакованных артефактов, что должны были помочь выжить. Он был гол. Абсолютно. Безоружен. Лишён не только ориентира, но и всего, что делало его воином, Стражем, хоть какой-то силой.

Стыд ударил вслед за паникой, жгучий и унизительный. Он не просто сбился с пути. Он был вышвырнут в этот мир не только беспомощным, но и обнажённым. Как новорождённый, лишённый даже тряпицы. Как пленник, которого лишили всего достоинства ещё до битвы. Его гордыня, та самая стальная решимость, что должна была быть его щитом, звонко треснула, обнажив под ней испуганного мальчика из того самого кабинета. Кто ты такой, чтобы защищать вселенную, если не можешь удержать даже собственный мешок? — прошипел внутренний голос, звучащий подозрительно похоже на холодные интонации его отца.

Он зажмурился, пытаясь выдохнуть этот ком позора. Но реальность была неумолима: его тело, его часы и бескрайняя, равнодушная вода. Всё, что у него осталось от долга, миссии и самого себя, — это татуировка, отсчитывающая время, которого у него уже тает. И тихий, всепоглощающий ужас от того, что он подвел их всех ещё до того, как начал.

Он заставил себя перестать дергаться. Плавать он умел — аристократическое воспитание включало и это. Но теперь его тянуло ко дну не снаряжение, а сама леденящая тяжесть воды, обволакивавшая голое тело, и остаточное головокружение от безумного вращения в портале. Мускулы, привыкшие к доспехам и грузу долга, теперь казались чужими, ватными. Он отчаянно заработал ногами, судорожно вынырнул на секунду, хватая воздух ртом, и успел заметить, что вокруг — только вода, до самого горизонта.

Серо-зелёная, тяжёлая, покрытая низкой рябью. Небо над головой было затянуто сплошным слоем свинцовых туч, без просветов, без солнца. Свет был рассеянным, тусклым, бестелесным. Ветер нёс мелкую, колючую водяную пыль, которая тут же прилипала к коже, смешиваясь с солёной влагой океана. Холод проникал глубже, цеплялся за кости — без какой-либо ткани, чтобы хоть как-то его задержать.

Но там, вдалеке, на границе зрения, угадывалась темная полоса. Берег. Или, по крайней мере, что-то, похожее на сушу.

Новое решение родилось не из расчёта, а из чистой, животной необходимости двигаться, вырваться из этой леденящей, бескрайней ловушки. Раз вода мешает — убрать воду.

Мысль была грубой, примитивной, как удар кулаком. Он перестал барахтаться, позволив телу погрузиться глубже. Холод сомкнулся над головой, солёная темнота на мгновение поглотила его. Он падал в толще, казалось, бесконечно, пока его пятки не встретили неожиданное сопротивление — сначала мягкое, уступчивое, затем твёрдое. Песок.

Хорошо.

Элиас закрыл глаза, отсекая давящую пустоту вокруг. Он представил не уступку, не поток, а стену. Твёрдую, непреклонную, как щит. Он собрал волю — не тонкую, как у Тилии, не сложную, как у Виктора, а простую и прямую, как удар кулаком. Силу отчаяния, стыда и ярости на самого себя.

И выпустил её от себя вперёд, в воду, по направлению к берегу.

Вода перед ним не расступилась — её отшвырнуло. С гулким, низким бульканьем образовался коридор шириной в два шага, стенки из уплотнённой, дрожащей жидкости удерживались грубым силовым полем. Дно обнажилось — влажный, тёмный песок, перемешанный с ракушками и водорослями.

Элиас шагнул вперёд. Шаг был тяжёлым — ноги вязли в иле. Он шёл, не оборачиваясь, поддерживая давление воли. Вода смыкалась за его спиной с тяжёлым плеском. Воздух в коридоре пахло солью, гнилью и озоном. Шум прибоя, доносившийся с берега, теперь звучал глухо, как за стеной.

Он шёл, считая шаги, экономя силы, но не останавливаясь. Мысли крутились вокруг одного: найти твёрдую землю, сориентироваться, понять, где он и как добраться до настоящего «Чрева». Часы тикали за его спиной незримым грузом.

И тогда он увидел обломки.

Сначала это была всего лишь тень на песке, крупнее прочих. Затем — изогнутый осколок потемневшего дерева, вросший в дно. Ещё несколько шагов — и коридор привёл его к настоящему крушению.

Это был корабль. Вернее, то, что от него осталось. Корпус, разломанный пополам, лежал, наполовину зарывшись в песок. Но масштаб…

Элиас остановился, на мгновение ослабив давление. Вода с боков тут же ринулась внутрь, заливая ему ноги по щиколотку. Он снова сосредоточился, отбросил её прочь, но взгляд уже не отрывался от обломков.

Это был деревянный бриг. Узнаваемая форма, три мачты (теперь сломанные), резные борта. Но всё было… гигантским. Борта вздымались над ним на высоту трёх, а то и четырёх этажей. Шпангоуты, торчащие из обломков, были толщиной с его торс. Доски обшивки напоминали стены крепости. Это был корабль, построенный для существ, втрое-вчетверо крупнее человека. Или… построенный по другим, нечеловеческим меркам.

Ледяной треск пробежал по спине. Это был не его мир. Даже не близко.

Он обошёл обломок, заглянул в зияющий пролом в борту. Внутри царила темнота, но его глаза, привыкшие к тусклому свету, различили остатки утвари: огромный деревянный бочонок, разбитый, словно скорлупа; обрывки парусины, похожей на кожу; металлическую скобу размером с его голову.

Здесь кто-то жил. Или что-то. Время. Нужно двигаться.

Он оставил обломки за спиной и продолжил путь, сердце отбивало тяжёлый, тревожный ритм. Берег приближался. Теперь он видел детали: невысокий песчаный бруствер, за которым угадывались очертания скал или, возможно, строений. И над всем этим — низкое, тяжёлое, серое небо, готовое разверзнуться в любой момент.

Он сделал последнее усилие, вытащив себя из воды на влажный, плотный песок берега. Коридор рухнул, вода с шумом вернулась на своё место, окатив его спину ледяной волной. Элиас упал на колени, тяжело дыша. Рука снова потянулась к запястью.

Время шло. Он был один в незнакомом, огромном мире. Заблудился.

Но он был жив. И он был на земле.

Он поднялся на ноги, дрожа от холода и напряжения, и медленно, как во сне, обернулся назад, туда, откуда пришёл. Взгляд скользил по серой линии горизонта, пытаясь собрать воедино абсурдный пейзаж. И вдруг — зацепился, споткнулся, и в сознании что-то щёлкнуло, перестроилось.

То, что он в спешке, в головокружении падения, принял за каменное плато, нависающее вверху… двигалось. Медленно, величаво. Это были не скалы. Это была плотная, серая пелена облаков, плывущих по самому краю мира, но не над ним, а вдали, на одном уровне с ним, затягивающая горизонт сплошной, низкой стеной.

А то огромное, свинцовое пространство, что он с ужасом принял за бездну под ногами, пока летел вниз головой… оно было неподвижным. Невероятно огромным, зеркальным, простирающимся во все стороны. Не небом. Водой. Океаном, чья гладь уходила за тот самый горизонт, где висели облака.

Соль капала с его подбородка, и он проследил за одной каплей. Она упала вниз, на влажный песок у его ног. Чётко. Невозмутимо. Так, как и должна была упасть.

Воздух вырвался из его груди коротким, хриплым звуком — не ужаса, а жёсткого, почти злого прозрения. Гравитация здесь была на месте. Его взгляд через марево перехода, собственное падение, бешеная раскрутка — они исказили его восприятие. В последние секунды перехода, вылетая из портала вниз головой, он видел мир перевёрнутым и зафиксировал эту картинку как данность. Но реальность была проще и страшнее. Он не стоял на потолке мира. Он стоял на его дне. На клочке суши, затерянном в океане чудовищных масштабов, под низким, давящим небосводом из облаков и тумана. «Верх» и «низ» были на своих местах. Ошибся он.

Но это означало и другое. Он не сбился с пути. Эти облака на горизонте, этот неподвижный, бескрайний океан, эта гнетущая, сырая атмосфера — всё это идеально совпадало с описанием «Чрева Мира». Места, где древние пласты реальности обнажены, а границы между стихиями стёрты. Он попал точно в цель. Его грубый силовой метод сработал, доставив его в нужную точку с чудовищной, но эффективной прямолинейностью.

Он поднял голову, вглядываясь в серую пелену, натянутую между небом и водой. Где-то здесь было «Чрево Мира». Где-то здесь — Сердце Плоти. И он найдёт его. Не изящно. Не тонко. Но найдёт.

Потому что иного выбора у него не было. За его спиной оставалось не только море, но и весь его мир. И двое людей, которых он поклялся защитить. Даже если для этого пришлось бы раздвинуть целый океан.

Он поднялся на ноги, отряхнулся и, не оглядываясь на следы своего странного прибытия, сделал первый шаг вглубь серой, незнакомой земли.

И мгновенно замер.

Они стояли в пятидесяти шагах от воды, полукругом, будто ждали. Гиганты. Двое. Каменного цвета, оттенка влажного шифера и старого гранита. Каждый — вдвое выше его, а он был высок даже по меркам аристократов. Их плечи были шире дверного косяка, а руки, свисавшие по бокам, заканчивались ладонями, в которых его голова уместилась бы, как яблоко.

Но не размер заставил кровь застыть в жилах. А сходство.

Широкие, почти квадратные челюсти. Массивные надбровные дуги, нависавшие над глубоко посаженными глазами, тлеющими тусклым, словно отражённым от камня, жёлтым светом. Плоские, широкие носы и торчащие из нижней челюсти мощные, похожие на клыки, зубы. Это была грубая, примитивная гравюра, сошедшая со страниц тех самых детских страшилок о лесных орках-людоедах, которые он тайком читал при свече, замирая от сладкого ужаса.

Только сейчас не было ни свечи, ни тёплой постели. Был холодный ветер с океана, голое тело и абсолютная, оглушающая реальность этих двоих. Они не рычали. Не бросались. Они смотрели. Их взгляды, тяжёлые и медленные, скользили по нему: с мокрых волос на голове до босых, в песке, ног. В этих взглядах не было злобы. Было непонимание. Глубокое, искреннее, почти оскорбительное в своей простоте. Как будто они увидели не врага или добычу, а необъяснимый природный феномен — скажем, говорящий камень или птицу, плюющуюся водой.

Разум. Элиас уловил его в этой заторможенной, но целенаправленной внимательности. В манере стоять, в тихом, хриплом сопении, которым они обменивались, чуть поворачивая друг к другу массивные головы. Они оценивали. Думали. Пусть и медленно, как двигаются ледники.

Паника, готовая было снова подняться, наткнулась на жёсткий заслон долга. Что-то надо делать. Он не мог стоять голым и мокрым посреди этого немого допроса. Дипломатия Виктора была ему недоступна, а хитрость Тилии — непостижима. Оставалось только прямое действие. Говорить.

Он сделал шаг вперёд, подняв открытые ладони перед собой — универсальный, как он надеялся, жест мира. Песок хрустнул под его ногами. Жёлтые глаза гигантов синхронно опустились к его рукам, затем снова поднялись к лицу.

— Я пришёл с миром, — сказал Элиас, и его собственный голос показался ему тонким и чужим на фоне рокота океана. — Я ищу… проход. Древнее место. Чрево Мира.

Он говорил чётко, медленно, вкладывая в слова всю силу своей воли, пытаясь хотя бы интонацией передать смысл. Гиганты не шелохнулись. Только один, тот, что был левее и чуть массивнее, медленно наклонил голову набок. Каменная шеща хрустнула, словно под грузом скалы.

Тишина повисла тяжёлой, влажной тканью. Элиас почувствовал, как капли воды, стекающие по его спине, вдруг стали невыносимо холодными. Его жесты, его слова — всё разбилось о каменную стену их непонимания. Или безразличия. Что, если их разум был слишком иным? Что, если «мир» для них означал что-то совсем другое?

Тогда, отчаявшись, он попробовал то, что всегда было его последним аргументом. Не как дипломата. Как Стража. Он собрал крошечную, точечную искру воли — не для удара, а для демонстрации. На раскрытой ладони, прямо над кожей, воздух дрогнул и вспыхнул сгустком чистого серебристого сияния, размером с монету. Беззвучный, безвредный, но неоспоримо магический сигнал.

Жёлтые глаза обоих гигантов резко сузились. Не со страхом. С интересом. Глубоким, пробудившимся. Тот, что наклонил голову, медленно выпрямился. Его огромная рука, покрытая шершавой, как кора, кожей, поднялась — не для атаки. Палец, толстый, как булава, указал сначала на светящуюся искру, затем — на грудь Элиаса, где должно было биться сердце.

И наконец, он издал звук. Низкий, гортанный, перекатывающийся где-то глубоко в груди, словно два камня трутся друг о друга.

— Гром, — проскрежетал гигант. Слово было чудовищно искажено, но узнаваемо. И оно звучало не как вопрос. Как название.

Элиас понял, что так, безмолвно уставившись друг на друга, они могут простоять до тех пор, пока часы на его руке не истекут окончательно. Мысль, пришедшая ему в голову, показалась в тот момент гениальной в своей простоте: если слова бессильны, почему бы не показать? Не тратить силы на уязвимую речь, а вбить вопрос напрямую в их сознание, как когда-то Виктор вёл его по лабиринту своего опыта. Он не был мастером ментальных искусств, но для грубой передачи образов — чистых, мощных впечатлений — его воли должно было хватить.

Он сосредоточился, отбросив страх и неловкость. Его взгляд затуманился, обратившись внутрь. И он послал.

Первый образ: Источник. Не Сердце Плоти, которого он не видел, а саму суть энергии — сгусток ослепительного, белого сияния в самом сердце темноты, пульсирующий, как живой родник силы. Он вложил в образ ощущение тяги, цели, желанного конца пути.

Второй образ: Мир. Как он его сам, Элиас, понимал — не эта серая полоска суши, а целое: твёрдая земля под ногами, небо над головой (даже если оно сейчас выглядело как океан), прочная и ясная структура мироздания, нуждающаяся в защите.

Третий образ: Путь. Дорога, уходящая вперёд, через туман и неизвестность. Приглашение. Просьба о направлении.

Он выдохнул, отправляя этот тройной мысле-образ, посыл в сторону гигантов, надеясь увидеть в их глазах понимание, вспышку узнавания.

Вместо этого их каменные лица исказились гримасой первобытного ужаса.

Жёлтые глаза загорелись уже не любопытством, а яростью и болью. Чужое, яркое, насильственное вторжение в их медлительное, тяжёлое сознание было подобно удару молота по натянутой струне. Они восприняли это не как послание, а как атаку. Нарушение. Профанацию их внутреннего мира.

Один из гигантов издал рёв — низкий, дребезжащий звук, от которого по воде пошла рябь. Второй, не медля ни секунды, рванулся вперёд. Его огромная ступня обрушилась на песок, поднимая фонтан брызг и гравия. Каменная рука, сжатую в кулак размером с кузнечный молот, понеслась в сторону Элиаса.

Думать было некогда. Рефлексы, отточенные годами тренировок и настоящих боёв, сработали быстрее сознания. Но его оружием была не сталь, а воля и мир вокруг.

Он не стал создавать щит или наносить ответный удар по телу. Это отняло бы слишком много сил. Вместо этого его сознание, отчаянное и цепкое, ухватилось за саму землю под ногами гигантов. Не просто за песок. За идею песка. За его сыпучую, неустойчивую, податливую природу. Он не приказал. Он договорился, вложив в импульс всю свою оставшуюся мощь и отчаянную убеждённость: Ты — опора. Но сейчас — стань ловушкой. Прими их вес. Удержи.

Пляж дрогнул.

Песок вокруг нападающих гигантов не взметнулся вверх. Он провалился и тут же сомкнулся, как жидкая, но невероятно вязкая трясина. Он обволок их ступни, голени, бёдра, мгновенно затвердевая под давлением их чудовищной тяжести, но не в камень, а в нечто плотное, как бетон. Гиганты зарылись по пояс в мгновенно предавшем их грунте. Первый, сделавший шаг, рухнул вперёд, увязнув по грудь, его мощный удар рассеялся впустую, подняв лишь облако песчаной пыли. Второй, застывший на месте, рвал песок лапами, но лишь глубже погружался в ловушку. Их рёв сменился хриплым, недоуменным воем.

И в тот же миг силы покинули Элиаса. Словно пробку выдернули из самого дна его существа. Колени подкосились. Мир заплыл серой пеленой, звук океана стал далёким, как из-за толстого стекла. Он увидел лишь мельком: двое каменных исполинов, беспомощно заточенных в песчаных колодцах, их горящие яростью глаза, устремлённые на него.

Затем взгляд его упал на собственное запястье. Он не видел цифр. Он чувствовал пустоту.

Его взгляд, мутный и несфокусированный, медленно пополз вниз. Три концентрических круга. Серебристое свечение, вплавленное в кожу.

Самый внешний, широкий обод, что должен был сиять полным, нетронутым светом все четыреста дней… был испорчен. Незначительно. Почти незаметно для постороннего глаза. Но для него — словно кричаще.

От самого края, по едва уловимой дуге, ушло сияние. Осталась лишь тусклая, пепельная тень в форме узкого сектора. Очень узкого. Два дня. Всего два дня из четырёхсот. Песчинки в пустыне времени. Но они были первыми. Они были потеряны. Не прожиты, не использованы — именно потеряны. Потрачены на беспомощное падение, на панику, на нелепую попытку договориться с песком и на безвременную тьму истощения.

398 из 400. Цифры отдались в его черепе глухим, металлическим звоном. Огромный запас. Целый год и ещё месяцы впереди. Но счёт был открыт. Тиканье — началось. И эти первые две украденные единицы времени горели на его коже язвой, напоминая, что процесс не остановить. Что завтра будет 397. Послезавтра — 396. Что каждый его вдох, каждый миг неведения, каждое замешательство имеет свою, чётко обозначенную цену, которую безжалостно вычитают из этого серебряного кольца.

Второй круг, сиял нетронутым, полным стодневным запасом. Третий, самый внутренний и ослепительный, хранил в себе последние, драгоценные десять дней — тот самый финальный отсчёт, которого следовало избежать любой ценой.

Он лежал на спине, чувствуя, как холодная тяжесть этих чисел придавливает его к земле вернее, чем собственное истощение. 398 дней. Это много. Это целая жизнь. Но он уже видел, как легко они начинают таять. Океан вечности, в котором он тонул, оказался на поверку мелкой, стремительной рекой, и он уже успел сделать первый глоток ледяной воды.

Время было не фоном. Оно было тюремщиком, стоявшим у его изголовья. И оно только что впервые щёлкнуло замком. Тихим, почти вежливым. Но щелчок этот отозвался в нём гулким эхом пустоты, которая теперь будет лишь расти, день за днём, пожирая серебряный свет, пока от его миссии не останется лишь тонкая, холодная полоска в десять суток — последний рывок, последний шанс.

Он закрыл глаза, чувствуя на внутренних веках не темноту, а этот проклятый, наполовину тронутый пустотой круг. 398. Число-призрак. Число-обманка. Обещание долгого пути, которое могло рассыпаться в пыль за один неверный шаг. Как уже рассыпались два дня.

Тьма нахлынула не как сон, а как обвал. Он не успел даже упасть. Он просто перестал быть в сознании, растворившись в пустоте истощения, оставив своё беззащитное тело на милость пляжа, океана и разъярённых, но скованных стражей этого перевёрнутого мира.