Зачем ты это открыл?

Воздух стыл под закатом,
и само солнце, шатаясь, угасало, как последняя свеча в покинутом храме.
Мужчина, скрытый под тяжёлым чёрным покрывалом,
плыл сквозь сумерки, где каждый шаг отзывался глухим эхом,
словно камешек, утопленный в промёрзшем болоте времени.

Трамвай, двугорбый, будто забытая клятва,
полз вдоль улиц, оставляя за собой серебристую нить гудков —
и каждый их всполох был похож на последнее предупреждение.

Мужчина не слушал.
Он шёл сквозь этот дрожащий мир, где вечер скатывался в сон,
где окна запотевали,
где люди становились пятнами на фоне уходящих поездов.

И, засыпая под сигналы ночного трамвая,
он видел сон.
Сон, сырой, как земля весной,
сон, шершавый, как голос старого дерева,
сон, который начинался так просто,
что был страшнее всяких кошмаров.

Он провожал кого-то.
Или что-то.
Или самого себя.
И в этом прощании, бессловесном и тягучем,
земля под ногами становилась всё мягче,
небо — всё ниже,
а тьма — всё гуще,
пока в самом сердце сна, в самом его треснувшем ядре,
не возникло Оно.

Пёс.
Которого не существует.
Которого нельзя увидеть.
Которого нельзя понюхать.
Которого нельзя потрогать.

Но который был.
Был в каждом вдохе.
Был в каждой морщинке пространства.
Был в каждом соскользнувшем в вечность слове.

И именно тогда,
когда мужчина хотел отвести взгляд,
спрятать уставшие мысли за стенами сна,
голос, рваный, как первый ржавый гвоздь в подгнившей доске,
заговорил.

Не громко.
Не требовательно.
Не с угрозой.
Но так, как говорят только те, кого не ∃.

— Будь готов, я меньше атома. — прошептал Пёс.

И это "будь готов" было не фразой.
Оно было клеймом,
было занозой в коже сна,
было отпечатком лапы на обратной стороне сознания.

И мужчина, замерев,
уже знал:
он не проснётся тем же, кем заснул.

Проснулся — как будто захлебнулся,
под гнётом ночных кошмаров,
мужчина, встрепенувшись, встал,
готовый встретить бой,
дать страху конец.

— Хах... Что это было?
Пёс, который меньше Атома?
Неужели снова лихорадка мутит мой рассудок?..

Оставив бой без первого удара,

он, духом хрупким и измятым,

отмахнулся ото страха,

и в этот миг победоносный.

всё и кончилось бедой.

— Фух... Нужно успокоиться.
Всё это — лишь сон...
И вообще, какой ещё Пёс меньше атома?..

Я ведь читал об этом...
В древней книге, где шёпот покрывала
скрывал пасть, готовую съесть тебя —
не щёлкнув даже зубами,
не дожидаясь ответа.

И тогда
мысль, как молния через лёд,
разорвала сознание:

— Постойте!..
Если Пёс меньше атома —
значит, он может быть... в воздухе!

И в тот же миг
дыхание остановилось,
словно лавина,
подточенная крошечным зубилом,
обрушилась в груди,
вырезая,
извивая,
вылепляя
в самом теле
мельчайшую икону Пса.

От нехватки воздуха,
бледнея,
мерцая, как погасшая искра в золе,
не в силах больше ждать,
не веря в обман и не надеясь на спасение,
мужчина, словно опустевший сосуд,
сдался —
и судорожно вздохнул.

И в этот миг
словно пружина с треском
разжалась истина:

— Я... ошибался?!
Пёс, который меньше Атома..
он не в воздухе...
Он уже во мне!

Мысль —
тонкая, как игла в стеклянной коже,
метнулась сквозь трещины сознания,
распоротое паникой.

И вместе с мыслью
пришла идея,
дико простая,
опасная, как чёрная молния в сердце:

— Мне нужно убить его!
Прямо сейчас.
Пока я знаю, где он прячется!

Не ожидая благословения,
не ища знаков свыше,
мужчина, ведомый отчаянием,
собрал всю оставшуюся силу в дрожащих руках,
готовых к предательскому удару.
Но...
остановился.

Отказ,
медленный, как тина,
затопил помыслы.

— Нет. Нет. Нет!..
— прохрипел он в пустоту,
словно бы сам себе.

— Я не поведусь на твою уловку,
Пёс,который меньше Атома!
Ты думал, я не замечу?..
Ха-ха! —
смех вырвался наружу,
сухой, как шорох потрескавшихся листьев.

— Ты...
Ты прячешься в моём ДНК.
Ты хотел, чтобы я убил себя!
Но я — умнее тебя.

И теперь,
не капли не жалея,
восторгом пылая,
разбитый, но не сломленный,
мужчина,
словно осуждённый, подписавший себе приговор,
отдал мозгом приказ.

Кровь —
бушующим заливом,
глухо и яростно,
рванулась в потёмках вен,
раскатываясь по бесконечным туннелям плоти,
разбивая заслоны,
заливая пустоты,
где, в каждой крошечной щели,
в каждом узелке бытия
мог прятаться
Пёс.

И кровь,
как наводнение,
как крик,
как затопленный мир,
гнала Пса прочь,
вон из тела,
вон из дыхания,
вон из судьбы.

Вздохнув,
пощупав губами холодный воздух,
как последний признак величия свободы,
мужчина,
взвинченный,
одурманенный надеждой,
подумал —
"Победа!"

Глазами,
чистыми, как первое мгновение рождения,
он устремился на окно,
туда, где дрожала стеклянная тень мира.

И...
не заметил фигуру.
Но мозг — древний, шепчущий,
уже понял всё.

— Ты думал...
смогу я не узнать тебя, мерзавец!
Пёс, который меньше атома!

спрятался в окне,
в прозрачной пустоте,
в тончайшей плёнке стекла,
надеясь, что я ослепну от солнца…
Но я — вижу тебя!

Не секунды на раздумья.
Не шанса на пощаду.
Мужчина рванулся вперёд,
словно пущенная стрела.

Но враг был хитр.

Враг был древен, как страх.

Враг был терпелив.

И атаку свою уже нанёс:
от земли,
от самой плоти планеты,
он тянулся незримыми лапами.

— Вот ты где! — крикнул мужчина,
гортанно, по-звериному.
— Ты всё это время прятался в земле!
Думал, я пройду мимо…
Думал, заберёшься на меня,
вцепишься в кожу,
и вытянешь душу через трещину на пятке?!

Но нет!
Этому — не бывать!

Подняв ногу высоко,
выше обид,
выше сомнений,
выше разума,
он обрушил её вниз —
как гильотину судьбы.

— Нету жизни такому псу!
— рявкнул он в пространство.
— Будешь гнить на подошве,
на ворсе моих старых тапков,
затёртых временем и страхом!

И он наступил.
И земля дрогнула.
И воздух застонал.

Но…

В тот же миг,
как нож, вонзилась мысль.

— Что если…
он слишком мал?
Что если между подошвой и полом —
осталась щель,
как волос,
как ресница,
и в ней, изгибаясь,
как червь,
выжил он?

Страх ударил в грудь,
в шею,
в зубы.

— Что если…
он уже на моей одежде?..
Что если он ползёт по рукаву,
ищет трещину на запястье?..

— Стой… стой… стой! —
захрипел мужчина,
раскачиваясь на месте.

Но это была лишь обманка.

Великая, древняя обманка.

Он дожидался.

Он, Пёс, который не больше атома,
ждал этого открытого часа,
когда разум дрогнет,
когда сердце прогорит,
и останется только голая воля —
ударить.

И он ударил.

Не вперёд.
Не в пол.
Не в окно.

Он ударил в себя.

Собрав всю ярость,
всю истерику,
весь жар безумия —
он занёс руку
и обрушил её на свою голову.

По мне.
По псу.
По тому, кто прятался в трещинах его мыслей.

Череп звякнул,
как пустой сосуд.

Но я...
я, Пёс, который меньше атома,
я не сдался.

Я, собравшись в самом ядре его отчаяния,
выскользнул из-под удара
и, разрывая тишину,
закричал ему в самый корень души:

— Да будет бой!