Зачем вы так? (Рассказ с эпилогом)

Зачем вы так?

(Рассказ с эпилогом)

- Давайте я вам помогу, - сказал Тарник техничке и, встав на стул, начал прикреплять к карнизу выстиранные шторы.
Нина Конева, соседка Тарника по рабочему столу, некоторое время молча смотрела на его атлетическую фигуру, которая мощным силуэтом выделялась на светлом фоне окна, потом сказала:
- Лешенька, и чего ты здесь работаешь? Иди в баскетболисты: будешь ездить по миру в белых трусиках - жизнь увидишь, нам расскажешь.
Кто-то из женщин подхватил:
- И правда, Леш, чего ты среди нас пасешься? Только для баскетболиста у тебя резвости маловато.
- Ничего! - стала развивать шутку Конева. - Можно и по Леше работу найти: если не баскетболистом, то вот эту... как ее?.. корзинку, куда мяч забрасывают, он сможет талантливо держать! Вместо столба.
Женщины засмеялись и, словно соревнуясь друг с другом в остроумии, начали фантазировать, как их Леша будет ездить по свету в белых трусиках, его поклонницы охать, ахать и бежать толпой за Лешей, а он будет гордо идти по неоновым «бродвеям» и с чувством бросать толпе: «Ну зачем вы так? Зачем вы так?» - эту последнюю фразу с усмешкой произнесла Конева. Потом добавила:
- Чтоб не скучно было, можешь взять с собой шефа, - и кивнула в сторону Нижинова.
Нижинов, оторвав взгляд от бумаг, сразу парировал:
- Отлично, Ниночка! Мы с Алексеем пойдем в баскетболисты, если ты приспособишься таскать наши чемоданы согласно своим способностям. Согласна?
У Коневой дернулся уголок рта, но она умело отшутилась:
- При тебе, Андрей Иванович, завсегда готова! А с Лешенькой пропадешь за границей: там человек человеку волк. Вдруг ты отлучишься, а Леша разве защитит? С ним и у нас-то опасно гастролировать. Пусть здесь сидит: мы его к другой работе подготовим. - И, видя, что Тарник все еще стоит на стуле, сказала: - Да садись ты, Лешенька. Чего растерялся? За занавесочки спасибо. Или ждешь, когда поднесут? Задарма не можешь?
Тарник еще более смутился, покраснел, забормотал, пробираясь к своему столу: «Ну зачем вы так? Зачем вы так?» Но его никто не слушал, женщины суетились уже по другому поводу: пришла пора и чаек попить.
Тарник работал спокойно и тихо, не спрашивая у сослуживцев советов, не затевая с ними разговоров и редко включаясь в многочисленные за день дискуссии - «поговорим за жисть», что означало вскипятить чайник и потрепаться о всевозможных предметах туалета и других житейских делах: где что достать и почем, «вчера весь вечер в очереди за мясом угрохала», «у нас, как всегда, ни черта модного не достанешь, если блата нет», «как говорят философы, жизнь - это борьба: чтоб в трамвай попасть, борись! В магазинах - борись!» «Слушай, Лешенька, а как ты свою жену обеспечиваешь? Слышали мы, что в прошлом году в командировке ты питался молочком с простоквашей - экономил жене на зимние сапоги. Привез подарочек? Или купил что-то подороже?» «Да он в следующий раз обязательно на машину сэкономит. Представляете: подъезжает наш Лешенька на «Волге» и говорит нам: «Девочки, садитесь», - и женщины с удовольствием, с радостью переключались от своих домашних дум и забот, от однообразного и для многих скучного труда расчетчиков на этот веселый разговор, на эти простые и понятные всем шутки, прекрасно осознавая всю надуманность вопросов и советов, но вдруг ощущая в себе реальную силу и уверенность и становясь от этого счастливей. И вместо Тарника они могли бы разыграть другого человека, ввести в свою чехарду острословия иную фамилию, но фамилия была Тарник и никакая другая. «Нет, на «Волге» мы Лешеньку не дождемся: он машину как купит, так сразу ее и потеряет. Он же у нас растеря». И женщины весело вспоминали, как иногда подшучивают над Тарником: что-нибудь спрячут, когда Алексея нет в комнате, и он потом долго ищет свою ручку, карандаш или счетную машинку. Ищет, пыхтит, улыбается, просит отдать, мол, пошутили и хватит. Но женщины в эти минуты становятся великими артистками: делают изумленные лица, возмущаются подозрением Тарника искренне, чуть ли не со слезами на глазах. А потом с хохотом отдают ему пропажу, если он сам ее не находит. А через несколько дней придумывают какую-нибудь новую - именно новую! - шутку: стол Тарника запрут на ключ или, наоборот, что-нибудь подсунут ему в стол. А как-то зонт его спрятали - в его же столе был! Разошлись по домам: конец работы. А ему забыли сказать, где зонт спрятан. Искал, бог знает где! Нет, чтоб в стол заглянуть. Плелся домой под дождем. Но он на шутки не обижается. Он вообще у них тихоня: живет себе спокойненько, цифирьки разные пишет - и счастлив. Толстокожий: никакими шутками не пронять, улыбается, бормочет одно и тоже: «Зачем вы так? Зачем вы так?» Что значит «зачем»? Сто граммов смеха заменяет полкило мяса! Ну а кто шуток не понимает, пусть тому будет хуже.
Группа прочности, в которой работал Тарник, была небольшой: всего семь человек. Из них двое мужчин. Прочнисты сидели в отдельной комнате, и шутки над Тарником в общем-то замыкались этими стенами. Правда, иногда кто-нибудь из других групп или отделов, зайдя к прочнистам, становился свидетелем розыгрышей. Очевидец молча слушал, улыбался, не принимая участия в шутках, заодно выяснял или, как здесь говорили, решал свой вопрос и уходил. А потом иногда рассказывал об услышанном и увиденном кому-нибудь из сослуживцев: есть, мол, у прочнистов один чудак. Иногда добавлял: «Эти бабьи языки страшнее пистолета».
Основной заводилой в шутках над Тарником была Нина Конева, замужняя женщина, небольшого роста, худенькая, но с высокой, пышной прической, которую она терпеливо выстраивала каждое утро, приходя для этого на работу раньше положенного времени, чтоб потом предстать перед сослуживцами во всей красе.
Коневой нельзя было дать ее 32-х лет не только из-за девчоночьей хрупкости - только прическа ее и взрослила, - но из-за подвижности, резкости движений, всегда казалось, что она не идет, а бежит, словно боится кого-то не догнать, что-то упустить.
А может, так и было? Старалась себе ни в чем не отказывать: ни в новых нарядах, ни в питании, поэтому семейный бюджет не выдерживал кримпленовые платья с толкучки и мандарины из частных волосатых рук на так называемом колхозном рынке. Из-за этого у нее с мужем были постоянные стычки. Он просил: «Пожалуйста, не залезай в долги, перед людьми стыдно», а она: «Заработай - и отдай! Надоело вечно жаться!» Да что с него возьмешь? Поздно: в начальники не вышел и уже не выйдет - старпер, за сорок перевалило, и воровать не научился. Она и сама воровать не умеет. Да и что своруешь? Карандаши и резинки? И его не науськивает, но жить-то надо: вот и выясняют отношения. А что остается? У других мужики еще хуже: пьют и «козла» забивают. А если не пьют, то все равно ни рыба, ни мясо - ленивые, меланхоличные, спят на ходу. За себя-то постоять не могут, а что тогда они дают женам? Из-за таких и прозябаем! Вот и Тарник из такого же болота.
Нет, она не питала неприязни к Тарнику, конечно, нет. Но ей было обидно за этого 33-летнего «геркулеса» - за его беспомощность, девичью робость, излишнюю застенчивость. Тоже мне рыцарь! Да просто телок, которого только могила исправит. Эти слова она ему прямо в глаза сказала. А что? Пусть просыпаются! Всех бы мужиков собрала в группу прочности и «упрочнила» их! Надо злость в них пробудить, тогда, может, за ум возьмутся и жизнь будет полегче.
Вот Нижинов: молодой, а уже микроначальник! Далеко пойдет. И с ними ладит, и с высоким начальством: премии выбивает и себя не забывает. Таких становится все больше, это хорошо, жизнь учит. И они учат - и себя, и других.
Да, Нижинов умел ладить с людьми. Главное, не вмешиваться в мелочи, как говорят, не царское это дело. Пусть каждый живет как умеет, лишь бы другому не мешал. Вот и в группе у него порядок: задания выполняют, в его дела не вмешиваются, и он дает им свободу.
Конечно, он понимает, что Конева в своих шутках над Тарником иногда переигрывает... Но, признаться, он тоже не любит слабых. Только место занимают. Нет, он не о Тарнике. Тот работу делает тщательно, грамотно, больше от него ничего и не надо. Он о других. Вон сколько начальников: сидят по своим кабинетам, газетки читают и зарплату большую получают. И им плевать на дела отдела и НИИ в целом - лишь бы в кресле быть. Зато на собраниях распаляются: не опаздывайте! Соблюдайте трудовую дисциплину! А от самих - ни идей, ни дела. И поперек не скажи - сожрут. Вот и приходится приспосабливаться. Каждый это делает по-своему: один - мягкотелой уступчивостью, другой - продуманной гибкостью. «Надо тут один вопросик для собрания подкинуть: пусть комиссия поработает...»
И Тарник вот уже четыре года пытается приспособиться. Пришел он в группу прочности из конструкторского отдела: давно мечтал стать расчетчиком. Но эти шутки, шутки... Устал, надоело, издергался. И сам не знает, как началось. И не знает, как остановить. Всему есть мера. И он все надеется, что женщины образумятся, поймут и себя, и других. Все - люди. И каждому в жизни по-своему трудно... - Он вроде как жалел и в чем-то оправдывал женщин из группы прочности. И, видимо, не только этих женщин.
Однажды Конева сказала, что в Оперном поставлен балет «Анна Каренина».
- Что, была?
- Да нет, к сожалению.
Женщины стали сетовать: вообще не помнят, когда в театр ходили. Быт этот чертов. После всех домашних дел телевизор включишь - куда там тащиться? - вот и весь культпоход. Скоро совсем одичают. Раньше хоть в гости ходили, а теперь раз в год по обещанию: или на свадьбу, или на похороны. Собака и телевизор - лучшие друзья человека.
Конева воскликнула:
- Да хватит плакаться! Вот ты, Лешенька, не плачешься? Смотрел «Анну Каренину»?
- Да, - неожиданно для всех ответил Тарник.
- Смотрел, значит? - даже переспросила Конева. После небольшой паузы продолжила: - И что тебе понравилось? Ручки? Ножки? Глазки?
- Как что? - немного смутился Тарник. - Танцуют. Музыка такая... тревожная. Все время чего-то ждешь.
- А чего ты ждал? Балет поставлен не по Толстому? - эти вопросы продолжала задавать Конева. Причем спрашивала таким серьезным, искренне-удивленным тоном, что трудно было заподозрить ее в желании продолжать разыгрывать Алексея. Даже Нижинов не уловил в ее последних словах ехидства и потому как бы поддержал Коневу:
- Да, финал балета, видимо, такой же мрачный, как в книге. Как говорят, отсутствует историческая перспектива.
- Ах, вот что! - слова Нижинова, на самом деле, как бы вдохновили Коневу, и она со злым нетерпением сорвалась с притворно-серьезного тона: - Значит ты, Лешенька, тревожился за судьбу Анны Карениной? И весь спектакль ждал: бросится она под поезд или нет? А она все же бросилась! Какая может быть перспектива для жизнелюбивых и страстных натур? Они погибают! А людишки с ленивой и никчемной душонкой продолжают жить. Люди вроде тебя... - тут она осеклась, поняв, что сказала лишку.
Все молчали. Никто не смотрел на Алексея. Никто не увидел, как задрожали его руки. Никто не увидел его растерянных и мучительно-грустных глаз. Только услышали привычное «Ну зачем вы так?», и Тарник вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Нижинов сказал:
- Вы, женщины, совсем заели Алексея. Видите, что его не перевоспитаешь. Характер такой. Что ж теперь делать? Словом, хватит базарить.
Одна из женщин согласилась:
- И правда, дурью маемся.
Но Конева вызывающе сказала:
- Ничего! Переживет! - Ей вдруг захотелось объяснить, почему она набросилась на Тарника: сидел, помалкивал, а они перед ним расплакались: совсем бедненькие и забитые - и никакой надежды на лучшую жизнь. А он, видите ли, лучше всех! Да она же их защищала! В том числе и Нижинова... Но продолжила старую мысль: - Ничего! Не то еще от нас выдерживал. Закалять надо - для него же лучше будет.
Женщины все же решили больше не терзать Алексея. И несколько дней даже Конева не тревожила Тарника. Но потом как-то само собой, постепенно женщины вернулись в прежнее русло своих шуток и розыгрышей.

Вскоре Тарник ушел из группы. Перевелся в опытное производство того же НИИ. Нижинову смущенно сказал, что решил поработать мастером.
Руководство института, конечно, сразу поддержало просьбу Тарника о переводе в опытное производство - мастеров не хватало, не каждый инженер или техник хотел вариться в производственном гаме и шуме, поэтому начальство не стало разбираться, почему Тарник решил уйти из группы прочности: есть желание работать в цехе - слава богу, пожалуйста! Еще бы такие были.
- Вот и возымели действие наши шутки! - почему-то возбужденно говорила Конева. - А еще кричали тут некоторые: зря его пилим. Будет получать побольше - и грязной работы не испугался. Молодец. Его еще злить надо - до министра дойдет! - И, конечно, чувствовала, что можно здесь говорить и об ином, другое предположить, по-другому объяснить, почему Тарник ушел из группы. Но она не собиралась убеждать себя, не говоря уж о других, в чем-то ином. Остальные женщины тоже помалкивали.
Нижинов считал, что для Тарника так будет лучше: надо уйти из коллектива, с которым не нашел общий язык, где не смог поставить себя так, как надо. Ведь во многих коллективах есть такой человек, над которым все посмеиваются, и в другом месте, может, есть похлеще «клоун». Выживает сильнейший. Что делать? Закон жизни: естественный отбор.
В цехе опытного производства в это время готовили к испытанию новый гидравлический пресс - машину огромнейших габаритов и со сложной, как говорят, хитрой автоматикой управления. Тарнику сразу поручили ознакомиться с прессом, чтоб он мог подключиться к работе. В цех частенько забегали конструктора и расчетчики посмотреть на свое рождающееся детище. Приходили сюда и женщины из группы прочности. Они быстро свыклись, что теперь видят Алексея в цехе, и по старой привычке, как бы успокаивая себя, что, в общем-то, ничего не произошло, иногда при встрече с Тарником острили. И, как всегда, усердствовала Конева:
- Леша, ты еще не стал профессором в энтом рабочем деле? Или опять «Зачем вы так?» Да не обижайся, я по-свойски.
Тарник старался избегать встреч со своими бывшими сослуживцами, да и вообще сторонился людей, словно даже от работников цеха боялся услышать злую шутку или попасть в какой-то розыгрыш. Чувствовал себя неуверенно.
И вскоре случилась беда. Алексей с рабочим осматривали новый пресс, чтоб найти неисправность в системе управления. Они работали во вторую смену, поэтому в цехе было мало народу, а рядом - вообще никого. Они сидели на корточках на матрице и проверяли монтаж гидросистемы на станине пресса. Вдруг пресс гулко дернулся, и огромная махина пуансона стала опускаться. Рабочий быстро спрыгнул с матрицы и побежал к пульту управления, а Алексей, как загипнотизированный, смотрел на надвигающуюся глыбу пуансона и инстинктивно сгибался, прижимался к матрице, как бы стараясь спрятаться в ее углублении, словно почему-то не мог осознать реально надвигающейся опасности.
Пока парень бешено рвал рычаг аварийного выключения, пуансон продолжал медленно надвигаться на Алексея. Рабочий видел это, но бежать к Тарнику уже было поздно, а пресс не слушался ручного управления. Пуансон опрокинул Тарника и стал вдавливать в углубление матрицы. Страшный крик потряс своды небольшого цеха, - потом рабочий так и не мог вспомнить, кто кричал - он сам или Алексей. Схватившись одной рукой за рычаг аварийного выключения, а другой за рычаг обратного хода, парень поочередно и вместе рвал их, пытаясь предотвратить беду. Пресс вздрогнул, и пуансон, на секунду остановившись, пополз вверх...
Конева часто звонила в больницу и спрашивала о состоянии Алексея. Звонить она старалась почему-то не из своей комнаты, где сидела группа Нижинова, а с телефона-автомата в вестибюле.
Женщины из группы прочности мало говорили о случившемся, словно чего-то ждали. Но иногда не выдерживали и кто-нибудь начинал:
- Вот несчастье. По-моему, его сыну лет семь - восемь.
- Эх, жизнь, - вздыхала другая. - Жил человек спокойно - и на тебе.
- А помните, как он наши заказы выполнял в Москве, когда в командировку ездил? Чего мы ему только не заказывали! Чуть ли не нижнее белье. Шутили, думали, что не привезет.
- А однажды даже два утюга припер.
- А у меня как-то стержень исписался, все забывала новый купить, так он сам принес. Молча положил на стол.
- А помните, как он однажды нас первого апреля разыграл? Сказал, что пожарник обход делает. Мы чайник спрятали, сидим, молчим. Кто ж мог подумать, что и он умеет шутить.
Но разговор на этом как-то прекращался. Правда, иногда Конева раздраженно вмешивалась:
- Помните, помните... Что вы его хороните?
Она болезненно переживала трагедию Тарника. «Жаль Алексея, - говорила она себе, - в общем-то безобидный, бесхитростный парень, а теперь, наверное, останется инвалидом». И, конечно, понимала, как, видимо, и другие, только не признавалась даже сама себе: выжили Тарника из группы, явно выжили. Не ушел бы - все было бы нормально.
Иногда ей становилось жутко, когда она вспоминала разговор по поводу этого злополучного балета. «Надо же, - растерянно думала она, - словно предрекла несчастье». Настроение было паршивое. Она даже отдала назад деньги, которые взяла в долг у одной из сотрудниц, хотела купить себе материал на платье, но сейчас не было никакого желания бегать по магазинам.
На восьмые сутки после несчастного случая Алексей Тарник умер. Конева и Нижинов в тот же день пришли в больницу. Нижинов вначале не хотел идти:
- Завтра узнаем, когда похороны. Что надо - поможем. Что в больнице-то делать?
- Как что? - возмутилась Конева, но сама не знала, что сказать, и вроде как все еще не могла поверить в случившееся.
В приемном покое они увидели жену Алексея - Конева сразу узнала ее, так как несколько раз видела их вместе в городе, - и какую-то старушку, видимо, его мать или тещу. Они сидели рядом на скамейке, бледные, с дрожащими губами и почти синхронно покачивались, словно шептали одну и ту же молитву. У Коневой вдруг мелькнула мысль, что вот сейчас эти женщины посмотрят на нее и скажут что-то страшное, гневное... Конева отвела взгляд.
В приемном покое больше никого не было. Нижинов и Конева стояли у порога и не знали, что делать. Нижинов зло думал: «Говорил, что не надо идти. Чем мы можем сейчас помочь?» А Коневой вдруг захотелось подойти к этим женщинам, сказать что-то доброе, хорошее. Она, видимо, и в больницу рвалась, чтоб помочь облегчить душу - и себе, и другим... Но что она может сказать? Что?
Старушка начала причитать:
- Сыночек мой, хороший мой, ласковый. Зачем ты оставил нас? Как же мы без тебя? Что делать без тебя? Как жить без тебя? Сыночек мой...
Жена Тарника, словно внезапно придя в сознание, заплакала, зарыдала. Громко, истошно, мучительно.
Конева оцепенела, пожалуй, только сейчас поняв до конца всю трагичность случившегося. Потерян для семьи самый близкий и дорогой человек. Он был добрым, ласковым, заботливым, он для них был опорой, защитой, силой...
В приемный покой вышли медсестра, еще совсем девчонка, и врач, мужчина лет сорока. Подошли к жене и матери Тарника. Наклонившись к ним, медсестра стала что-то им говорить. Врач взял за запястье жену Тарника: считал пульс. Увидел Нижинова и Коневу, подошел:
- Передачи уже не принимают. - Потом спросил: - Извините, может, вы родственники? - и показал взглядом на жену и мать Тарника.
- Нет, мы с работы, - ответил Нижинов.
- С работы? - почему-то переспросил врач. - Знаете, я хотел бы с вами поговорить. Не возражаете? Идемте сюда.
Они прошли в соседнюю комнату.
- Садитесь, - предложил врач и сам сел на стул, стоящий рядом с жестким диванчиком, обитым черным дерматином.
Конева занервничала: «Что он хочет сказать?»
- Я вот о чем. У меня, так сказать, деликатный вопрос, - почему-то смущенно улыбнулся врач. - Когда привезли больного, я имею в виду Тарника, то из кармана выпала записная книжка и свернутый листок. Записную книжку я не смотрел, - заоправдывался врач, - а вот листочек развернул, - и развел руками, словно хотел сказать, что это случайно у него вышло, что теперь сделаешь. Потом расстегнул халат и достал из внутреннего кармана пиджака листок бумаги. Продолжил: - Но я рад, что так вышло. Здесь стихотворение. И роспись вот. Тарника, да?
Нижинов и Конева сразу узнали крупный, неровный почерк Тарника: почти все буквы он писал отдельно, не связывая их с соседними, и потому они часто выпрыгивали из слов то вверх, то вниз, словно плясали какой-то нервозный танец.
- Да, да, это его почерк, - с необычным волнением, скорее похожим на страх, произнесла Конева.
- Роспись Тарника, - подтвердил Нижинов.
- Прочтите, - предложил врач. - А может, вы и знаете это стихотворение. Сослуживец.
Нижинов взял листок, и Конева схватилась за его угол, словно хотела сама забрать эту ценность и потому боялась выпустить ее из рук. Так и держали листок вместе, и читали вместе, плотно придвинувшись друг к другу.
Конева так волновалась, что путалась в каракулях Тарника, перечитывая некоторые слова по нескольку раз, словно пыталась понять их истинный, потаенный смысл.
Нижинов уже закончил читать, а Конева все еще продолжала медленно продвигаться взглядом по тексту, боясь натолкнуться на какие-то только ей понятные - а может, и не только ей! - слова, мысли, фамилии...
Добро и Зло...
Я путаюсь в вопросах:
А где начало Зла?..
А где конец Добра?..
А он, не торопясь, закурит папиросу
И, как обычно, выдаст «на-гора».
Распределит уверенно, бесстрастно:
На этой полке - Зло.
А здесь лежит Добро.
А это - бело. Это - черно. Красно.
И вспомнит Канта, Гегеля, Дидро.
Сошлется на труды и Энгельса, и Маркса...
Философ! Эрудит! Он знает толк в словах.
Покурит. Посидит. Без суеты, без фарса.
Поковыряет спичкою в зубах.
Запутаться в вопросах не боится -
Ему все ясно, все понятно.
И надо ж так суметь!..
А есть ли за душой
Добра иль Зла частица,
Чтоб за которую готов был умереть?
Конева и Нижинов смотрели на врача, не понимая, что же он от них хочет. И вообще до их сознания не доходило, что это стихотворение - да вообще стихотворение! - мог написать Тарник. Их Тарник. Алексей, Лешенька.
Врач, поняв, что его собеседники ждут от него вопроса, опять смущенно улыбнулся:
- Я сам немного пишу. Вернее, в молодости писал. А сейчас здесь, в больнице, стенгазету редактирую. Так вот, я бы очень хотел, чтоб вы мне что-нибудь еще показали из стихов Тарника.
Нижинов и Конева молчали, они были явно растеряны. Врач стал пояснять:
- Заинтересовало меня это стихотворение. Вроде в нем особого ничего нет или, как пишут в рецензиях, в нем много несовершенного, но, понимаете, задело что-то. Душу затронуло. Я даже хотел бы поместить его в нашу стенгазету. У нас тут один товарищ есть... Говорить любит, да все цитатами. И все о высоких материях: о смысле жизни, о морали, о добре и зле, как пишет Тарник. На все вопросы у него есть умные ответы. А сам мелкий пакостник. Извините, что так говорю о неизвестном для вас человеке, но уж поверьте: он рубль не оторвет от себя, если потребуется на дело. А Тарник написал: «А есть ли за душой Добра иль Зла частица, чтоб за которую готов был умереть?» - процитировал по памяти врач. - Видите, как мыслит: не какой-то там рубль или дефицитный холодильник с телевизором, а сразу целая жизнь. Вы как-нибудь приходите к нам с его стихами. Сейчас мало у нас людей, душой думающих. Многое меркантильно, бездуховно: будет написано или сказано добротно, а втихушку, реально эти люди будут делать другое. Интересно, каким он был в жизни, в обычной, повседневной жизни? - то ли сам себе вопрос задал, то ли сослуживцам Тарника.
Нижинов сказал:
- Признаться, я и не знал, что Тарник стихи пишет. Замкнутый он был. Может, ты что-нибудь знаешь? - обратился к Коневой.
Конева пожала плечами. Но на душе стало спокойней: каких-то КОНКРЕТНЫХ слов в стихотворении не было.
- Вам надо у его жены спросить, - посоветовал Нижинов.
- Наверно. Когда-нибудь позднее. - Потом врач начал тихо рассказывать: - Знаете, я еще не видел больного, который бы так мужественно переносил боль. Травма была очень тяжелой, а он молчал. Знаете, это как иногда душа от боли разрывается, а человек молчит: внешне всё в норме - и все довольны. А тут мы видим: травма страшная... Перед смертью потерял сознание, начал бредить: говорил о каком-то прессе. Видимо, о том самом. Бормотал: «Не надо включать, не надо включать». А потом, знаете, резко открыл глаза и, приподнявшись, - откуда сила взялась? - вдруг крикнул... Громко, неожиданно... Первый раз крикнул: «Не включайте пресс! Ну зачем вы так? Зачем вы так?» Что он хотел сказать? - Потом, секунду подумав, врач добавил: - Это, конечно, был бред.
- Да, да, - растерянно прошептала Конева.

Зима была злой - ветреной, колючей. Идти было трудно. «Да, вот тебе и Леша, - думал Нижинов. - Стихи писал. Поэтическая, тонкая и хрупкая душа, - усмехнулся он. - А Конева струхнула. Но ничего, быстро оклемается. А Леша-то наш, а? Каков? Добро и зло!.. Плакаться на судьбу не стал. Решил быть выше этого. Жаль, конечно, парня. Но что стоит его философия? Как там у него? «Умереть за Добро или за Зло», - попытался вспомнить Нижинов. - А сам-то как умер? В борьбе что ли? - Стараясь уберечь лицо от сильных порывов ветра, Нижинов подставлял ему то плечо, то прикрывал лицо руками, то прятался за поднятый воротник или, повернувшись к ветру спиной, продолжал идти «задом наперед», пока колючий резкий вихрь не минует его. - Конечно, - продолжал размышлять он, - при желании можно притянуть за уши стихотворение к самому Тарнику: вот-де Алексей верил в добро, боролся, отвечая добром на зло, и умер, так и не причинив никому зла. Можно что угодно объяснить. Особенно толпе. Вот приду в больницу и прочту лекцию о Тарнике-герое, расскажу, «каким он был в жизни», - вспомнил вопрос врача. - Нет, все не так! В реальной жизни все не так. Какой он герой? Конева права: телок он. Хлюпик! Вину на других повесил: «Зачем вы так?» Бредил... Да он, видать, всегда нас обвинял. Ерунда! «Душой думал»! - опять вспомнил слова врача. - Головой надо думать. А то душа, душа - не пощупаешь, не померишь. Любую веру нужно подкреплять весомо: деньгами или властью, а не утюгами. И такие, как Тарник, не выживут. Нет у таких людей исторической перспективы. - Нижинов усмехнулся, вспомнив, как недавно и Конева, шутку по поводу «Анны Карениной»: они там тоже что-то про историческую перспективу острили. - Нет, - продолжал размышлять он, борясь с порывами ветра, - тысячу самых душевных слов и добрых улыбок не заменят даже одно мало-мальски исправное ружье. Вон в Чили: Альенде был, так сказать, добрым, демократичным, а победила сила».
Мимо проехала «Волга». Нижинов уловил номер машины. «Начальство мое по домам развозят, - хладнокровно констатировал он. Потом подумал: - Кого можно бы под прессом увидеть, так не увидишь. Туда их на простачка не затянешь». Нижинов содрогнулся от этих неожиданных мыслей. Потом, удачно увернувшись от сильного порыва ветра, подумал: «Надо уметь вертеться».

Э П И Л О Г
Барахолка распиралась людьми и товаром. Она давно выплеснулась за высокий дощатый забор и тянулась разноцветными блузками, кофтами, штанами, губами, румянами, матом, смехом, вздохами, проклятиями вдоль бетонных заборов, грязных дорог, открытых вонючих колодцев и асфальтированных улиц. И среди этого базарного балагана у разложенных на полиэтиленовой пленке шмоток восседала на перевернутом деревянном ящике Нина Конева.
Жизнь в последние годы помотала ее. И сейчас мотает. Скупала товар в госмагазинах, потом у оптовиков, потом стала сама возить шмотки из Москвы. А сейчас уже опытный «челнок»: Китай, Турция, Польша. Вот в Италию скоро рванет. А что делать? Все устраиваются, как могут. Хорошо еще, быстро сообразила, чем надо заняться, а то так бы и сгнила вместе со своим НИИ. А сейчас и мир видит, и навар есть. Правда, конкуренция растет, и руки ниже колен стали от всех этих тюков, сумок. Да и вообще...
- Эй, Мария, дай закурить. Что-то сегодня свои быстро просмолила.
- Так ты, Нинка, твою мать, хотела бросить.
- Хотела, хотела. И бросила! Мужа. Это легче. Кстати, твой был на собрании вкладчиков?
- Дела хреновые. - Мария, напарница Коневой, соседка по торговому месту на барахолке, смачно выматерилась. - Пропадут наши «лимончики». Всё круче, чем мы думали. Ихний банкир, твою мать, уже, наверное, где-нибудь на Канарах задницу греет. Но ничего, все равно достанут. Федька про его родственников разузнал. Всех Нижиновых за хрен повесит.
- Как, как? - насторожилась Конева. - Как фамилия?
- Кого? Главного банкира? Нижинов. Андрей Иванович, твою мать.
- Вот это да! - Конева громко захохотала, вернее, почти по-гусиному загоготала: - Го-го-го! Вот это да!
- Ты что?
-Так это ж мой бывший шеф по институту! - гоготала Конева. - Вот это да! Явно он! Го-го-го! - Продолжила спокойней: - Как начались реформы, он сразу в коммерсанты подался. Это мы несколько лет потеряли. А он в НИИ с высоким начальством кооперативчик организовал, не то, что мы, мелкие спекулянтишки. А потом из НИИ исчез. Я слышала звон, что он в банкиры подался, но толком не поняла, где он деньгу делает. Молодец. Чувствовала, что далеко пойдет. Мы с ним душа в душу жили. Вот сволочь, - Конева подкрепила эту мысль весомыми матерными словами. - Меня обокрал! Сослуживицу! Гаденыш. И мы дуры: нет, чтоб на все деньги валюту купить или товар, так нет, пятьсот процентов решили поиметь. Вот дуры. Я-то, признаться, Мария, хотела передохнуть с барахлом. Устала что-то. А там видно было бы. Теперь попробуй завяжи, все заново крутить надо.
- Ты что, Нинка, в свой институт захотела? - Мария вытянула полные, сочные губы. - Не переживай, Федька его достанет. Да и мы не лыком шиты: сейчас, твою мать, столько возможностей! Что в тюрьму-то добровольно идти?
- Так ты всю жизнь торговала. А если б в НИИ платили... Хотя свобода, господа-товарищи! - Конева встала со своего «кресла»: - Подходи, налетай, на себя примеряй!
Но никто не налетал. Подходили, приценивались, даже примеряли кофты, куртки и шли дальше искать свое барахольное счастье. Конева заскучала. Давно уже скучает. Хотя на барахолке скучать нельзя: держи глаз остро - как бы чего не сперли. Вон сколько народищу! Прохаживаются, глазеют, присматриваются, прицениваются, снуют, торопятся, чего-то ищут, вынюхивают, прощупывают. Трутся друг о друга, толкаются, извиняются, матюгаются. Есть люди хорошо одетые - в «коже», в ярких, модных одеждах. Но в основном - серятина: ищут что подешевле. Или сами шмотки держат: пытаются торгануть своим барахлом. Сейчас многие здесь промышляют: перекупают, скупают, перепродают. Но и нищих полно. И людей на костылях, на инвалидных колясках. Видать, «афганцы» или «чеченцы». Много молодых ребят.
Конева слышала от Марии, что у Федора много таких. Конечно, не инвалидов. Конева точно не знает, чем Федор промышляет, и у Марии не спрашивает. Знает только, что с охраной на базарах связан. Не с милицией... Но это их дело. Каждый выживает по-своему. Свобода. Хочешь - зарабатывай, хочешь - прозябай. И жизнь движется. А куда ей деваться?
Вдруг люди, проходящие «туда-сюда», шарахнулись в сторону, ряды их стали уплотняться, перемешиваться, поднялся шум, гам. «Где-то разборка», - сразу сообразила Конева. Раздался выстрел... Еще один... По рядам, как падающие карты, пронеслось: «Убили, убили, убили...» Толпа как бы приостановилась в своем круговороте, замерла. Но стало тише, привычней, и сразу вновь затолкалась, задвигалась, присматриваясь, прицениваясь. Все как обычно. Каждый день кого-то убивают: или там, или здесь, на барахолке. Слава Богу, пока мимо. Жизнь движется, жизнь продолжается.
- Ну, подходи, выбирай, на себя примеряй!
Коневой стало совсем тоскливо. Гад этот Нижинов. Ее обворовал. Дорвался до свободы. Свобода, свобода... Люди к ней тянутся. Хотят САМИ свою жизнь улучшить. Каждый теперь может не словеса говорить, а дело делать. Конева хмыкнула: вот и она нашла свое дело. Иногда вспоминает о НИИ. Что ж, работала нормально, ей нравилось. И сейчас бы пошла в расчетчики... Ах, Нижинов... Как там Алексей в своем стихе?.. Черт, так и не может вспомнить. «Добро и Зло... Верить надо...» Ах, Нижинов, во что верил ты? Конечно, в дело! Банкиром стал... Но и она не пропала! Тоже по-своему банкир. Она тоже умеет делать дело. Знает, что к чему и почем. Жизнь продолжается! Свобода!
- Ну, подходи! Цены снижены!
У Коневой появились покупатели. Она быстро продала две кофты, прилично снизив цену.
- Ты что, Нинка, твою мать, распродажу устроила? - Мария тоже встала со своего деревянного ящика. - Очумела?
- Сколько можно тут торчать? У людей денег мало, а богатые по барахолкам не толкаются, и навар все равно есть. - Опять крикнула: - Подходи! Цены снижены!
Подошел парень, остановился перед Коневой.
- Что на меня-то смотришь? Ты на куртки смотри. Как раз на тебя и дешевле, чем у других. Ей-богу, - она назвала цену.
Парень продолжал смотреть на Коневу. Она даже поправила разметавшиеся, вроде как неухоженные волосы: может, что смешное на голове?
- Что смотришь? Или клеить меня будешь? Я уже стара для клейки: все и так уже давно намертво склеилось. Вместе с мозгами. Ну, иди, иди, без тебя тошно.
Парень наклонился к ней и жестко - Мария тоже услышала - сказал:
- Заткнись, тетка. На эти куртки цены прежние. Если не хочешь, чтоб тошней стало, - и пошел прочь.
- Это кто? - сникла Конева. - Новые охранники?
- Федька не говорил о новом рэкете, - тоже немного растерялась Мария.
- Федору сказать?
-А ты сама, что устраиваешь, твою мать? Куртки свежие. Федька не одобрит.
Конева присела на ящик. Заговорила:
- Вот тебе и свобода. Все дорвались. Одна злость вокруг. Переступили через себя. А может, такими и были. Спустили нас с цепи. Ты вот о НИИ спросила. Дело не только в деньгах. Не хочу я в старое болото. Но и сейчас не лучше. - Хмыкнула: - За что мы в молодые годы кровь проливали?
Мария сразу подхватила шутку:
- Правильно, твою мать! И у меня в молодые годы кровь регулярно шла. Блюла себя, комсомолочка. Дура! Столько мужиков упустила!
Женщины засмеялись, захохотали. У Коневой аж слезы потекли. Она вытащила платок и стала вытирать глаза. Вытирала, вытирала, потом прижала платок к глазам и, наклонившись, уперев локти в колени, затихла.
А Мария от смеха раскраснелась, щеки стали сочней румян и губной помады. Но почувствовала что-то неладное:
- Нинка, с тобой что? Плачешь что ли? Не дури, твою мать. Это один из продавцов. Не бойся, Федька все устаканит. Но и ты не выламывайся. Устроила концерт.
Конева молчала.
- И денег наварим, - продолжила Мария. - Положи на своего Нижинова три кучи, - и она выматерилась, как всегда, смачно и весомо.
Конева все так же сидела, уткнувшись лицом в платок.
- Дура что ли? - Мария ничего не могла понять.
Конева приподняла голову: глаза припухшие, тушь смазана. Взглянула на Марию, но тут же отвела взгляд. Она смотрела на людей: толкущаяся, бесформенная масса, и все что-то суетятся, что-то ищут в этой жизни - для себя, для СВОЕЙ жизни... А людей убивают... И раньше убивали... Запутались люди...
Конева заговорила:
- Ты вот о Нижинове, а я еще кое-что вспомнила. Был у нас в НИИ парень. Умер он. - И вдруг добавила: - Убили его, - и растерянно посмотрела на Марию. Она никогда таким словом не казнила себя и испугалась, что Мария может подумать что-то не то. Сразу продолжила: - Мы над ним всё шутили: хохмачки разные, шуточки. Ну, подтрунивали. Жить учили. - А где-то внутри все еще тукало: «Убили... Убили...» - Ну да, просто подтрунивали над ним, - еще раз повторила она. - Но он, по-моему, думал, что мы можем и круче пошутить. - Конева опять была недовольна сказанным. Она же не о том хотела. - Так я вот о чем. Он стихи писал. О добре и зле. Мудреный был стих. Я тогда толком не поняла его, но, признаться, все эти годы иногда думала: что же он хотел сказать? Запомнила одну мысль: во что-то верить надо, тогда и жизни не жалко. «Убили... Убили...» - опять неожиданно пронеслось в голове. - А мы во что верим? - раздраженно вопросила. - Ха! Тоже в добро - в шмотки и деньги. Поистине барахольное счастье. Причем - любой ценой. Вот склейка и получилась: государство теперь над нами в открытую издевается, а мы - над государством и друг над другом. Конкурируем! - кто кого хитрей обманет. Как говаривал мой шеф Нижинов, отсутствует историческая перспектива. Такой жизни, на самом деле, не жалко.
- Ну, ты даешь, - Мария недоуменно смотрела на подругу. - Мужика тебе надо, а то совсем задвинешься, твою мать. Вернись к своему, он же, как ты говорила, где-то здесь, в городе.
- Мужик не помешал бы, - Конева улыбнулась. - Только старые болячки плохо лечатся. Я давно его не встречала... А вот жену Тарника, этого, моего сослуживца, как-то на рынке видела. Все за ней шла, хотела подойти. Одета бедно. Вдоль прилавков идет и на все эти колбасы и копчености только смотрит. Может, на могилку к нему сходить?.. Да что каяться? Хоть всем Союзом покайся - не поможет. Завтра опять будем грешить - и опять каяться?
- Да не переживай, твою мать, - Мария искренне хотела понять и утешить подругу. - Федька достанет твоего Нижинова: вот пусть и покается. А мы что? Не пойман - не вор.
Конева тяжко вздохнула, словно молитву выдохнула:
- Мы сами себя достали. - И опять в голове пронеслось: «Убили... Убили...» Ей вдруг захотелось крикнуть этой толкущейся, барахольной толпе злое и жестокое: «Убийцы! Убийцы!» Она вновь растерянно смотрела на Марию и не понимала, в чем она, Мария, виновата? В чем люди виноваты? Разве они кого-то убивали или убивают? «Убийцы! Убийцы!» - Конева чувствовала и понимала всю абсурдность, несправедливость этого дикого, непонятного обвинения. Она же не знает этих людей, не знает их судьбы, их жизнь. - "Убийцы! Убийцы!» - Нет, Алексей не обидел бы так людей, не оскорбил. Что же ты злишься, душа, что же ты мечешься? Что же ты хочешь сказать людям, в чем упрекнуть? Значит, что-то знаешь о них, так как знаешь себя - частичку этой жизни. «Убийцы! Убийцы!» - Нет, нет, Алексей не обвинил бы так людей, не обвинил. Она опять смотрела на бесформенную толпу... и различала каждого: хмурые и улыбающиеся, молчаливые и говорливые, медлительные и энергичные - все разные. И души у всех, конечно, тоже разные... И в чем-то одинаковые: на добре и зле природой замешаны и жизнью настояны, добром и злом с разумом и сердцем связаны - и ЖИВАЯ душа добротой жива. Да, да, Алексей, как и она сейчас, хотел что-то понять и хотел что-то сказать людям, в чем-то ПОМОЧЬ. Душа человеческая при всякой власти свободна... Боже мой, кажется, это и хотел сказать Тарник: жизнь не на прочность, а на доброту нас испытывает... «Убийцы! Убийцы!» - Господи, о чем болит душа, о чем кричит душа и бьется в сердце и висках в поисках ответа? «Убийцы!.. Убийцы?.. СА-МО-У-БИЙ-ЦЫ...» Конева как-то отрешенно, обращаясь то ли к себе, то ли к людям, то ли к самому Богу, вдруг тихо провыла:
- Заче-ем мы та-ак?