Загадка времени

Дождь. Не успокаивающий шепот, а яростный, барабанящий поток, хлеставший по высоким, запотевшим окнам кабинета №13. За стеклом Санкт-Петербург тонул в серой, водяной пелене. Неоновые вывески на Невском проспекте внизу расплывались кроваво-зелеными и синими призраками, отражались в черной глади канала Грибоедова. Город казался недружелюбным, чужим, скрывающим свои тайны под мокрым асфальтом и тусклым светом фонарей.

Внутри кабинета царил контролируемый хаос, почти физическое воплощение мыслей его хозяйки. Стопки папок с грифом «Особые Расследования. Секретно» угрожали опрокинуться с каждого горизонтального пространства. На столе, рядом с древним, но мощным монитором, лежали распечатки схем городских коммуникаций, фотографии с мест происшествий, отмеченные красными крестами и вопросительными знаками: заброшенный завод с неестественно искривленными металлоконструкциями, подвал старинного дома с загадочными символами на стене, туннель метро, где пропали двое рабочих. В стакане из-под растворимого кофе плавала остывшая гуща. Воздух пахло пылью, бумагой, старым деревом мебели и легким, едва уловимым запахом озона – побочным эффектом постоянно включенной аппаратуры.

За этим столом, погруженная в свет монитора, сидела Эмилия Грей. Ее пальцы быстро стучали по клавиатуре, взгляд, острый и невероятно сосредоточенный, бегал по строкам отчета на экране и распечатанным картам. Дело было… странным. До невозможности. Ограбление ювелирного магазина на Садовой. Камеры видеонаблюдения зафиксировали лишь мгновенное мерцание света, после которого сейф, оснащенный последней моделью биометрической защиты и лазерными датчиками, оказался пуст. Ни тепловых следов, ни отпечатков, ни следов взлома. Как будто драгоценности просто испарились. Коллеги из обычного уголовного розыска разводили руками, шептались о «привидениях» или «черных дырах». Эмилия же видела в этом лишь сложную головоломку, требующую разгадки.

Интеллект. Это было ее оружие, ее щит, ее способ существования в этом мире, где слишком часто за необъяснимым пряталась чья-то изощренная ложь или человеческая глупость. Она мысленно разбирала сценарий на атомы: «Мерцание света… Сбой питания? Запрограммированный? Но как обойти биометрию? Вирус в системе? Физический доступ был невозможен… Или возможен?» Ее взгляд скользнул к схеме электропроводки здания, затем к отчету о сбоях в городской сети в тот вечер. Закономерность. Там, где другие видели хаос или мистику, Эмилия искала – и находила – логические связи. Ее рациональность была непоколебима.

Скептицизм. Он пропитывал ее насквозь. Призраки? Магия? Внезапные провалы в пространстве? Всему можно найти объяснение, если копать достаточно глубоко, отбросить предрассудки и следовать за фактами. «Привидения не платят налоги и не оставляют ДНК, Максим,» – бросила она как-то раз раздраженно в трубку своему коллеге из обычного МВД, который любил подтрунивать над «охотниками за привидениями» из Особых Расследований. Она не верила в сверхъестественное. Она верила в упущенные детали, в человеческую хитрость, в несовершенство техники. Всему есть причина. Всегда.

Профессионализм. Именно он заставлял ее сидеть здесь допоздна, когда город за окном погружался в мокрые сумерки. Она не умела бросать. Даже это дело, которое пахло дорогостоящей мистификацией и тупиком, она доведет до конца. Разобьет лбом стену непонимания, но найдет брешь. Ее движения, даже сейчас, в глубокой концентрации, были точны и экономичны: взяла ручку, сделала пометку на распечатке, отпила глоток холодного кофе, даже не поморщившись.

Некоторое отчуждение. Оно витало вокруг нее, как петербургский туман. Коллеги по отделу уважали ее аналитический ум, но держались слегка на расстоянии. Ее называли «Машиной Грей» – за бесстрастность, за одержимость фактами, за то, что она могла часами молчать, уставившись в экран или карту, игнорируя шутки или разговоры о футболе. Начальник отдела, подполковник Соколов, человек старой закалки, ценил ее результаты, но частенько ворчал: «Грей, выпей чаю, оглянись вокруг, мир не состоит из одних схем!». Отношения были рабочими, иногда напряженными – Соколов требовал быстрых результатов, Эмилия – времени на тщательный анализ.

Взгляд Эмилии, оторвавшись от схемы, непроизвольно упал на единственную островок порядка на столе – скромную деревянную рамку. За стеклом – слегка выцветшая фотография. На ней две улыбающиеся девушки: Эмилия, лет на десять моложе, без тени сегодняшней усталости в глазах, и ее младшая сестра, Софи. Их щеки прижаты друг к другу, в глазах – беззаботное счастье. Скрытая уязвимость. Теплая, почти невидимая тень промелькнула в карих глазах Эмилии. Ее палец на миг коснулся стекла рамки над лицом сестры. Этот жест длился меньше секунды, но в нем была целая вселенная чувств – любовь, боль, та самая глубокая трещина в броне рациональности. Затем взгляд снова стал острым, аналитическим. Она отвела глаза, как будто обожглась. Где-то там, под профессиональной броней, жила боль, о происхождении которой она не говорила. Или не могла. Шрам, не физический, но глубокий, спрятанный под строгим пиджаком и безупречной логикой.

Эмилия глубоко вздохнула, откинулась на спинку кресла, на миг закрыв глаза. За окном ревел дождь, город жил своей мрачной, сырой жизнью. На столе лежало дело об ограблении, которое бросало вызов ее реальности. Она открыла глаза. Усталость была, да. Но в глубине зрачков горел все тот же неукротимый огонек аналитика, охотника за истиной. Она снова повернулась к монитору, пальцы уже тянулись к клавиатуре.

«Привидения не платят налоги,» – прошептала она себе под нос, и тень усмешки тронула ее губы. – «Но кто-то заплатил за оборудование, вызвавшее это мерцание. Найдем счет…»

Работа продолжалась. Логика против хаоса. Факты против мистификации. Эмилия Грей вступала в бой.

Пальцы Эмилии замерли над клавиатурой. Она только что нащупала слабую нить в схеме энергоснабжения района Садовой в ночь ограбления – крошечную аномалию в логах, не совпадающую с официальными отчетами о сбоях. Мысль, острая и ясная, уже строила гипотезу: «целенаправленная атака на подстанцию? Микро-ЭМИ устройство?..»

Внезапный стук в дверь, резкий и нетерпеливый, вырвал ее из потока анализа. Прежде чем она успела ответить, дверь кабинета №13 распахнулась, впустив порыв влажного, холодного воздуха коридора и массивную фигуру Комиссара Соколова.

Соколов явился, словно вытесанный из того же гранита, что и петербургские набережные. Широкоплечий, с коротко стриженной сединой и лицом, изборожденным морщинами-шрамами – следами долгих лет службы. С его промокшей шинели капала вода, распространяя запах мокрой шерсти и дешевого табака. Вместо зонта (видимо, пренебрег) он сжимал в руках небольшую, но увесистую коробку из потертого картона. На крышке ее тускло поблескивал штамп «АРХИВ», а ниже, выведенные выцветшими чернилами, значились слова: «Дело: «Морская Фея». 1823. Закрыто».

– Грей, – буркнул Соколов, его голос напоминал скрип несмазанных шестеренок. Он шагнул к столу, смахнул локтем стопку свежих распечаток по ограблению (Эмилия едва сдержала вздох) и шлепнул архивное дело поверх схемы городских коммуникаций. Облачко пыли поднялось в воздух, закружив в луче света от настольной лампы. – Отвлекись от своих призрачных воров на минуту. Вот тебе задание на вечер. Или на месяц. В зависимости от твоего упорства.

Эмилия молча подняла взгляд, ее карие глаза, только что горевшие азартом охоты за современной аномалией, теперь были холодны и оценивающие. Она ждала.

Соколов ткнул толстым пальцем в пыльную обложку.

– «Морская Фея». Бриг. Пропал без вести где-то между Гаваной и Порт-о-Пренсом осенью 1823-го. Шторм, пираты, гнилой корпус – обычное дело для тех времен. Списали, как обычно. Но… – Комиссар хрипло кашлянул. – Местные легенды, как плесень, разрослись вокруг этого дела до невероятных масштабов. Говорят, корабль этот потом видели – десятилетия спустя. Целиком. Как новенький, но… безлюдный. Призраком. – Соколов презрительно фыркнул. – Бред сивой кобылы. Но это еще не все. Шептались, будто перед самым исчезновение вода вокруг «Феи» «кипела без огня», а компасы на соседних судах сходили с ума. А еще, что часть команды пропала ещё до выхода в тот роковой рейс. Без объяснений. Мол, в воздухе растворились. Полная чушь, конечно. Суеверия неграмотных моряков. Но… – Он тяжело оперся руками о край стола, нависая над Эмилией. – Ты знаешь специфику нашего отдела. Любая аномалия, даже столетняя, основанная на пьяных байках, – наша епархия. Особенно, когда…

Он понизил голос, хотя в кабинете кроме них никого не было:

– …когда высокопоставленный чудак из какого-то «Общества Морского Наследия и Непознанного», помешанный на этих мистификациях, пробил запрос аж до самого верха. Надавил. Сильно. – Соколов выпрямился, с отвращением стряхивая пыль с рукава шинели. – Нужно формально перебрать эту пыль вековой, написать отчет толстый, красивый. Вывод: легенды – бред, основанный на совпадениях и страхе, дело не содержит реальных аномалий, подлежит вечному архивному хранению без пересмотра. Закрыть тему раз и навсегда. Понятно?

Реакция Эмилии была почти незаметна со стороны. Лишь легкое движение брови, почти микроскопическое поджатие губ. Внутри же она вздохнула. «Пыльное дело». «Трата времени». Ее мысленный скальпель уже вскрывал живую, актуальную загадку с невидимым вором, а ей подсовывают музейный экспонат, облепленный нелепыми байками. Ее рациональный ум кричал о нелепости задания. «Кипящая вода без огня? Провалы во времени?» Абсурд.

Но ее профессионализм был сильнее внутреннего сопротивления. Она не отказывалась от заданий. Особенно когда «надавили сверху». Это был мусор? Значит, его нужно разобрать до молекулы, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его мусорной природе.

Она кивнула, ее голос прозвучал ровно, почти монотонно, но с привычной для Соколова уверенностью:

– Понято, сэр. – Ее рука легла на шершавую обложку папки. – Разберем по косточкам. Если это бред – найдем рациональное зерно, его породившее. Отчет будет исчерпывающим.

Соколов хмыкнул, удовлетворенно, но без теплоты.

– Вот и славно. И не углубляйся слишком, Грей. Нам нужна галочка, а не диссертация о морских суевериях. – Он повернулся к двери, но на пороге обернулся. – А по вашему «мерцающему» сейфу? Есть подвижки?

– Есть гипотеза. Работаю, – коротко ответила Эмилия, ее взгляд уже скользнул обратно к монитору, к той слабой аномалии в логах.

– Не затягивай. Призраки не ждут, – бросил Соколов с едва уловимым сарказмом и вышел, громко хлопнув дверью.

Эмилия несколько секунд сидела неподвижно, глядя на контраст: блестящий экран с цифрами XXI века и пыльную, пахнущую тленом папку о пропавшем корабле. Она отодвинула схему коммуникаций, освобождая место для истории. Ее пальцы, привыкшие к клавиатуре, осторожно развязали завязки архивного дела. Пергаментные листы, выцветшие чернила, неуклюжий почерк писаря XIX века… И записи о том, как вода кипела без огня. Скептицизм Эмилии стеной встал против этого потока абсурда. Но долг был долгом. Она взяла лупу и блокнот. Охота за рациональным зерном в море легенд началась.

А за окном кабинета №13 лил дождь, стирая грани между прошлым и настоящим мрачного Санкт-Петербурга.

Лупа скользила по выцветшим строкам, превращая чернильные кляксы XIX века в карту странностей. Эмилия методично выстраивала баррикады рациональности против каждого упоминания аномалий. «Фосфорное свечение воды? Биолюминесценция Noctiluca scintillans. Дрожащий воздух? Атмосферная рефракция перед штормом». Ее блокнот заполнялся опровержениями, но с каждым листом напряжение в плечах нарастало. «Слишком много совпадений. Слишком много деталей…»

Она разложила сухие факты по полочкам. Бриг «Морская Фея», 350 тонн, владелец - «Бристольская Торговая Компания». Ничего примечательного. Экипаж - 28 человек. Капитан Элайджа Вентворт - опытный, с безупречной репутацией. И тут ее внимание привлекли три имени, подчеркнутые красным карандашом в списке экипажа: «Боцман Томас Рид, Кок Лиам О’Доннелл, Юнга Арчибальд Финн». На полях дрожащая запись: «Не явились к отплытию в Гаване. Местная полиция искала 3 дня. Следов нет. Как сквозь землю провалились». Эмилия нахмурилась. Трое пропавших до катастрофы? Неувязка, но объяснимая: дезертирство, криминал, банальный запой. Груз: хлопок, патока, табак… Исключение - личный контейнер пассажира: «Артур Нокс, натуралист». Опись: «Образцы флоры Карибских островов, 3 ящика минералов, коллекция насекомых». «Слишком расплывчато», подумала Эмилия.

Затем были свидетельства очевидцев, заставившие ее перо замернуть. «Вода вокруг кипела, но пар шел холодный… а на ладони - ледяные брызги», - утверждал свидетель с лоцманской шхуны. «Компас вертелся, как угорелый, а «Фея» шла строго против ветра. Будто невидимая лошадь тащила», - рассказывал старый моряк с причала. В журнале гаванского портового начальника значилось: «Крики слышали жуткие… не с палубы. Словно из пустоты над водой или… из самого времени».

Эмилия отбросила лупу с раздражением. «Эмоциональный мусор», - пробормотала она. Но пальцы сами потянулись к блокноту: «Крики «из пустоты»- акустическая иллюзия? «Холодное кипение» - выброс метана со дна? Сбой компаса - магнитная аномалия в порту?». Гипотезы звучали натянуто даже для нее. Особенно тревожила конкретика: точные описания температур, направлений, времени суток. Выдумки так не детализируют.

Мифы она пролистала с презрением. Газетные заметки 1890-х: «Призрак «Феи»забрал рыбацкую шхуну у Бермуд!». Записи фольклориста: «Моряки верят: кто увидит «Песочное Сердце» на призрачном борту - умрет в теченье года». «Дешевые страшилки», - фыркнула Эмилия, отшвыривая папку. Но когда листы упали, открылась последняя страница раздела «Сопутствующие материалы». И там, не в описи груза и не в легендах, лежало упоминание артефакта.

Полицейский рапорт из Гаваны от 12 октября 1823 года гласил:

«Сие утро господин де Винтер, коллекционер редкостей, заявил о краже. Похищен уникальный артефакт: песочные часы работы неизвестного мастера XVI века, именуемые «Песочное Сердце». Основание - серебро с гравировкой волн. Верхняя камера - золотая сеть. Вместо песка - цельный кристалл дымчатого кварца, по словам владельца, «пульсирующий в такт морским приливам». Подозреваемый - лицо, замеченное в порту с ящиком де Винтера. Описание: мужчина в плаще, с лицом, скрытым шрамом от уха до подбородка».

Рядом лежала выписка из судового журнала «Морской Феи» от 13 октября, записка капитана Вентворта:

«Мистер Нокс показал диковинку: песочные часы с кристаллом вместо песка. Назвал «Сердцем Хроноса». Уверяет, камень чувствует «разрывы в ткани времени». Суеверный бред, но предмет красив. Велел убрать в его каюту».

Эмилия откинулась на спинку кресла, сжимая виски. «Песочное Сердце»… Теперь оно обрело форму. Рациональное объяснение напрашивалось само: Кража. Нокс (или тот шрамный мужчина) принес артефакт на борт. Экипаж, впечатленный легендами, запаниковал при шторме. Массовая истерия породила «аномалии». Но ее аналитический ум уже строил тревожные связи: трое пропавших до отплытия – среди них был юнга Арчибальд Финн, похожий на описание «шрамного» вора? «Холодное кипение» и сбой компаса зафиксированы в пор 13 октября – ровно когда артефакт появился на борту! Крики «из пустоты» упомянуты в рапорте перед отплытием.

«Слишком много совпадений вокруг одной безделушки», - подумала Эмилия. Не мистика. Но цепь реальных событий с артефактом в центре: кража ➝ паника ➝ катастрофа, казалась неопровержимой. Ее скептицизм дал первую, тонкую трещину: «Что если «Песочное Сердце» - не причина, а… ключ к чему-то опасному? Технология, ошибочно принятая за магию?»

Внезапно замигал монитор - экран погас, потом вспыхнул с искаженными полосами. В тот же миг потухла лампа на столе. Кабинет погрузился в полумрак, подсвеченный лишь неоном из окна, за которым ревел дождь.

«Сбой подачи…» - начала думать Эмилия, но замолчала. Воздух завибрировал - еле слышно, как настройка камертона. На столе задрожал стакан с холодным кофе. В ушах прозвучал глухой звон, будто удар по медному колоколу под водой.

И в этой внезапной тишине, меж миганием экрана и завыванием ветра за окном, ей почудился шепот, пронизывающий до костей:

«…найди Сердце…»

Через три секунды свет вернулся. Вибрация исчезла. Звон стих.

Эмилия вскочила, сердце колотилось о ребра. «Галлюцинация от усталости? Или…» - ее взгляд упал на открытую папку, на описание кристалла, «пульсирующего в такт морю». Описание, которое только что ожило в ее кабинете.

Ее рука дрогнула, когда она схватила телефон и набрала номер:

- Лаборатория? Это Грей. Срочно нужен спектральный анализ… Нет, не по ограблению. По… кораблю. Привезу образцы через час. - Голос звучал хрипло, но твердо.

Она положила трубку, пальцы сжали архивный лист до хруста. Отчет Соколову о «бреде» мог подождать. «Песочное Сердце» только что ударило в набат прямо в ее кабинете - и Эмилия Грей, охотница за фактами, услышала его зов.

Пальцы Эмилии, привыкшие к клавиатуре и холодному металлу оружия, дрожали, перебирая пожелтевшие страницы папки «Морская Фея». Мысль о лабораторном анализе кристалла все еще висела в воздухе, но что-то удерживало ее за столом, заставляло копать глубже. Рациональное зерно. Надо найти его здесь, в этой пыли, прежде чем нести образцы. Ее взгляд выхватил скромный картонный уголок, спрятанный под стопкой портовых рапортов. Конверт из грубой, потемневшей от времени бумаги. На нем выведен чернильный штамп: «Личные вещи Кап. Э. Вентворта. Найдены на рифе о. Инагуа, 14 ноября 1823 г.». И ниже, от руки: «Не письма. Карта?».

Сердце Эмилии учащенно забилось. «Найдены через месяц после исчезновения… на берегу?» Это не вписывалось в картину шторма или пиратов. Она осторожно развязала шпагат, стягивающий конверт. Внутри лежал не пергамент, а что-то иное – кусок кожи, неестественно гладкой, цвета темного янтаря, с легким, едва уловимым перламутровым отливом. Она развернула его. Это была карта.

Но не та, что висела в каютах бригов. Знакомые очертания Карибских островов – Куба, Гаити, Багамы – были лишь фоном. Поверх них, словно кровеносные сосуды неведомого чудовища, тянулись странные завихрения и спирали. Они образовывали сложные узоры, не совпадающие ни с течениями, ни с маршрутами судов. По краям карты плясали символы– угловатые, чуждые, напоминавшие то ли астрономические знаки, то ли письмена неизвестного языка. И в правом нижнем углу, едва заметное, выдавленное в самой коже: крошечное изображение песочных часов, где вместо песка был намечен контур кристалла.

Сенсорное воздействие было мгновенным и необъяснимым. Когда Эмилия коснулась карты, кожа подушечек пальцев заныла легким холодком, как от прикосновения к сухому льду. Линии завихрений на карте замерцали чуть ярче, как будто реагируя на ее прикосновение. В ушах возник высокий, тонкий звон, на грани слышимости, и мир на долю секунды качнулся. Она инстинктивно схватилась за край стола. Усталость. Гипогликемия. Все что угодно, только не…

Ее взгляд метнулся к коробке, стоявшей рядом с конвертом. В ней лежали немые свидетели катастрофы: потускневшие медные пуговицы с якорями, несколько монет разного достоинства, обломок доски с обгоревшим краем. И среди этого хаоса – Оно. «Песочное Сердце». Артефакт был меньше, чем она представляла – не больше куриного яйца. Оправа из темного, почти черного металла, покрытого глубокой патиной времени, напоминала оплавленное серебро или нечто более древнее. Внутри, вместо верхней и нижней камер, была лишь золотая сеть невероятно тонкой работы, удерживающая кристалл. Он был мутноватым, словно запотевшим кварцем, но в его глубине пульсировал тусклый, медово-золотистый свет. Он не горел, а скорее дышал светом изнутри. Артефакт выглядел одновременно хрупким, как паутина, и невероятно древним, словно выкованным в первые дни творения. В нем была странная, тревожная красота.

Роковое любопытство охватило Эмилию с неожиданной силой. Рациональные доводы о лаборатории, об осторожности, о задании Соколова просто испарились. Остался только жгучий, почти детский вопрос: «Что же так пугало людей? Что заставило воду кипеть холодом?» Ее рука, будто сама по себе, потянулась к коробке. Пальцы обхватили холодную металлическую оправу «Песочного Сердца». Холодок был интенсивнее, чем от карты, но не ледяной – скорее, как прикосновение к живой, но спящей энергии. В ушах звон усилился, превратившись в гул.

Не раздумывая, Эмилия поднесла артефакт к разложенной на столе карте. Она хотела соотнести символ песочных часов в углу с самим предметом. «Интересно, что же так пугало людей в этой…» – начала она про себя.

В тот миг, когда мерцающий кристалл «Песочного Сердца» оказался прямо над выдавленным символом на карте, мир взорвался.

Не звуком. Светом. Ослепительная, золотая молния вырвалась из кристалла и ударила в символ на карте. Кожаная карта вспыхнула тем же медово-золотым светом, линии завихрений засияли, как неоновые трубки. Воздух в кабинете загудел, как трансформаторная подстанция. Все предметы – стакан, лупа, монитор – заплясали на столе. Стекла окон задрожала от низкочастотного рева. В ушах Эмилии заглушающе вопил тот самый звон, смешанный теперь с голосами – обрывками криков на старом английском, ревом ветра, скрипом мачт…

Она попыталась отшвырнуть артефакт, но ее рука онемела. «Песочное Сердце» будто приварилось к ее ладони, а карта – к другой. Золотой свет смывал реальность. Стены кабинета №13, стопки папок, неоновый свет Петербурга за окном – все расплывалось, теряло очертания, растворялось в вихре света и звука.

Последнее, что увидела Эмилия перед тем, как сознание поглотила золотая буря, был листок с ее собственными записями, вырванный из блокнота и подхваченный невидимым вихрем. На нем четко значилось: «Юнга Арчибальд Финн ≈ шрамный вор?» А рядом – распечатка схемы энергосбоя в районе Садовой с ее пометкой о микро-ЭМИ импульсе.

Потом был только падающий свет, рев океана, которого здесь не могло быть, и ощущение, что ее тело разрывают на молекулы и собирают заново где-то в самом сердце завихрения на той старой карте.

В тот миг, когда мутноватый кристалл «Песочного Сердца» в ее руке оказался прямо над выдавленным символом песочных часов на странной карте, мир взорвался. Но не оглушительным грохотом, а вспышкой. Яркой, ослепляющей, но невыносимо странной. Свет не был белым или желтым. Он переливался всеми цветами радуги – ядовито-зеленым, кроваво-красным, мертвенно-фиолетовым, как масляная пленка на воде, но в миллион раз интенсивнее. Он залил кабинет, превратив знакомые очертания стола, папок, монитора в размытые, пульсирующие пятна.

Эмилию сбило с ног. Но не ударом. Толчок пришел изнутри. Словно невидимый кулак сжал все ее внутренности – сердце, легкие, мозг – в тугой, болезненный комок, а затем резко отпустил. Воздух вырвался из ее легких со стоном. Звуки офиса – гул компьютера, барабанящий по стеклам дождь – исчезли, словно кто-то выдернул штепсель из розетки реальности. Их сменил нарастающий гул, низкий и мощный, как рев реактивного двигателя, смешанный с воем штормового ветра и жутким, пронизывающим вибрационным гудением, от которого дрожали кости.

Свет, переливающийся всеми оттенками безумия, заливал все. Эмилия, прижавшись спиной к холодному полу, видела, как стены ее кабинета №13, стеллажи с папками, стол с кофе – все начало «плыть». Края предметов расплывались, как акварель под ливнем, теряя форму и субстанцию. Цвета смешивались в безобразную, движущуюся кашу. Последнее, что она осознала перед тем, как сознание начало отключаться под напором невыносимого гула – ледяной холод кристалла, впившийся в ладонь правой руки, и жгучее тепло, исходящее от карты в левой. Гул достиг апогея, превратившись в оглушительный рев, заполняющий вселенную и разрывающий разум на части.

И так же внезапно, как началось, все стихло. Свет погас. Гул оборвался, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину. Темнота.

Но это была не темнота ее кабинета.

Холод. Ледяная сырость, проникающая сквозь тонкую ткань пиджака и брюк. Запах. Густой, удушающий коктейль из соленой воды, дегтя, гниющего дерева и немытых человеческих тел.

Звуки. Скрип и стоны дерева под ногами, хлопанье мокрой ткани где-то высоко над головой, приглушенные выкрики на грубом, незнакомом языке.

Эмилия лежала ничком. Не на линолеуме, а на мокрых, грубо сколоченных деревянных досках, покрытых скользкой слизью. Она судорожно вдохнула, и легкие заполнил тот самый едкий морской воздух. С трудом подняв голову, она увидела не серый потолок с люминесцентными лампами и не неоновый свет Петербурга.

Над ней простиралось темное, бархатное небо, усыпанное мириадами невиданно ярких звезд. Звезд, каких она никогда не видела в засвеченном городе. Они сияли с ослепительной, холодной яростью. И на фоне этого звездного полотна четко вырисовывались косые, черные силуэты мачт, перевитые канатами, как паутиной гиганта. С них свисали тяжелые, мокрые паруса, наполненные сильным, соленым ветром, который бил ей в лицо.

«Где…?» – начала она мысленно, но голос застрял в пересохшем горле. Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Это был не сон. Не галлюцинация. Дерево под ней было реальным. Запах был реальным. Ветер был реальным. Она была здесь, где бы здесь ни было.

Внезапно, свет фонаря или факела упал на нее, вырвав из темноты. Тяжелые шаги гулко отдались по доскам. Эмилия инстинктивно попыталась отползти, но ее тело не слушалось, сковываемое остаточным ужасом переноса и холодом.

Из мрака нависла тень. Громадная, перекрывающая звезды. И затем появилось лицо. Обветренное, как старый дуб, заросшее спутанной, седой бородой, изборожденное глубокими морщинами и шрамами. На голове – поношенная треуголка, сбитая набок. Глаза, маленькие и пронзительные, как у хищной птицы, сузились, изучая ее с головы до ног. В них не было ни страха, ни удивления. Только злость, дикая и первобытная, и глубокое, ледяное недоверие. Губы под усами шевельнулись, извергая хриплый поток слов на том же грубом, непонятном языке. Один из них она узнала – «ведьма».

Эмилия замерла, прижавшись спиной к холодной деревянной стенке, чувствуя, как кристалл «Песочного Сердца» все еще жжет ладонь, а карта, смятая в другой руке, кажется единственной связью с исчезнувшей реальностью. Над ней нависало лицо из прошлого, дышащее ненавистью и солью. Звезды холодно мерцали на чужом небе.