Загадочный гость

Поутру, в провинциальный город Н, на запряженной парой гнедых бричке, неловко соседствуя с посапывающим на ходу извозчиком, то и дело терявшим из рук вожжи, въехал человек, разодетый в долгополый городской сюртук, серого цвета брюки, потрепанные, давно потерявшие всякий вид ботинки, и зеленую цирковую шляпу, выглядящую в костюме столь нелепо, что сам по себе факт этого соседства неизменно настораживал всякого свидетеля, попадавшегося на улице в столь ранний час, поскольку любой встречный житель города Н с уверенностью мог заявить, что цирковая шляпа по всем писаным и неписаным законам имеет право быть исключительно красной (быть может, красно-синей вперемежку, на крайний случай цветастой, переливчатой, но ни в коем разе не однотонно зеленой), но, будучи воспитанным, молчал, лишь провожая недоуменным взглядом увиденную нелепость.

Загадочный гость остановился на постоялом дворе, на отшибе, в номере, снять который посчитал бы ниже своего достоинства самый невзыскательный коллежский регистратор – до чего тот был темен и тесен, скуп на убранство; имел грубую мебель, застиранное белье – однако, это, по всей видимости, нисколько не смущало нового постояльца, в отличие от хозяйки сего благородного заведения…

Аполлинария Евдокимовна – статная женщина, сорока трех лет, полная сил, кипящей энергии, вдруг стихла, замялась и молча смахнула в ладонь оставленную человеком в зеленой цирковой шляпе монету, а после захлопнула гостевой альбом, так и не узнав истинного имени загадочного постояльца.

- Как долго планируете пробыть у нас? – поинтересовалась она, протягивая ключи.

- О, не более двух ночей, – ответил он – меня уже ждут совершенно в другом месте.

Трое суток спустя, когда Аполлинарии Евдокимовне придется объясняться перед околоточным надзирателем, Евграфом Петровичем, о человеке, гостившем две ночи в номере, убранство которого казалось будто не тронутым, словно в действительности туда никто вовсе и не заселялся, а все произошедшее удобнее было бы списать на причудливый сон, она вдруг поймет, что образ того постояльца практически стерся из памяти, на которую она, Аполлинария Евдокимовна, до сей поры жалоб не имела: голос его расползался глухим эхом, на месте лица – расплывчатая клякса, а рост постоянно менялся, и оттого легче сказать, что на него просто не обратилось внимание. Но вот на что внимание обратилось, так это на долгополый перемятый сюртук, серые брюки, поношенные ботинки, и эту чертову цирковую шляпу ненормального зеленого цвета! Боже правый, да будто бы сам костюм без человека внутри прибыл, заселился и расхаживал там и тут!

– Полегче, полегче, Аполлинария Евдокимовна, – успокаивал ее Евграф Петрович – попытайтесь сконцентрироваться и припомнить, как вел себя этот гражданин. Может быть, помимо костюма, имелись и другие странности?

А ведь действительно имелись! Вещи незнакомца умещались в средний саквояж из темной кожи со сверкающим медью фермуаром, на удивление ново и богато выглядящим, в сравнении с остальным, непосредственно надетым; но за те два дня, что незнакомец пробыл на постоялом дворе, он ни разу не сменил своего костюма! С самого утра ежечасно требовал крепкий кофе с двойной порцией сливок и четырьмя кубиками сахара; засиживался с утра и практически до самого вечера, когда только-только начинало темнеть, за низким, узким, столом, разложив пред собой шахматную доску с причудливого вида фигурами, больше похожими на филигранно вырезанных из дерева людей, нежели на классические пешки да ладьи. Он держал чашку тремя пальцами левой руки, неестественно вытягивая безымянный палец в сторону, подцепляя, как крюком, мизинцем за разгоряченное дно, словно бы не замечая никакого неудобства; правой рукой делал ход белым лакированным мальчиком, застывшим по воле мастера в неоконченном движении, и ждал, пока какой-нибудь любопытный постоялец не подсядет напротив и не подтолкнет вперед черного мальчика, запуская механизм игры. Аполлинария Евдокимовна ни разу не поинтересовалась исходом, но знала наверняка, что загадочный гость всегда побеждал.

– Почему вы так уверены? – спрашивал ее Евграф Петрович.

– У меня нет никаких сомнений! – отвечала Аполлинария Евдокимовна – Я просто знаю!

Евграф Петрович только хмыкнул в усы. Ответы роились неровной стопкой исписанной бумаги, повторялись от свидетеля к свидетелю, как под копирку. Впрочем, на улице начинало темнеть, а значит, загадочный гость вот-вот должен выйти на прогулку…

– Сударыня, быть может, вы подскажете, где в этом замечательном городке можно скрасить долгий вечер?

Аполлинария Евдокимовна подняла глаза на зависшую перед ее лицом зеленую цирковую шляпу.

– Боюсь, в этом я помочь не смогу, но вы сами вольны выбрать что-нибудь подходящее; вот – брошюрка. Она специально для этого здесь и лежит.

Гость молча удалился, и в следующий раз Аполлинария Евдокимовна встретила его только наутро – он сидел за тем же столом, молча вглядываясь в шахматную доску. Она несколько раз принесла ему кофе, перебросилась парой ничего не значащих фраз и уже вечером проводила, как добропорядочная хозяйка, к прибывшей карете. Возвращаясь к себе, Аполлинария Евдокимовна столкнулась в дверях с Федором Михайловичем – владельцем трактира «Медовый усъ» – который ухватил ее за руку и тряс, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Да что же с вами такое, Федор Михайлович?! – вскрикнула она раздраженно.

– Где?.. где этот обманщик, Аполлинария Евдокимовна?! – наконец сквозь зубы процедил тот.

– О ком вы говорите?

– Да о фигляре том паршивом в цирковой шапке! Пил, ел у меня вдоволь, на верхнем этаже с другими господами в картишки играл, а как рассчитаться времечко пришло – вот вам, Федор Михайлович, монетка, берите-берите, сдачи не надо, говорит... а я, дурья башка, монету-то схватил, да на радостях в карман не глядя и сунул! Только сейчас о ней вспомнил, а монета-то…

– Ну-у?..

– Фальшивая! – просипел, словно задыхаясь, трактирщик.

Аполлинария Евдокимовна, неловко оттолкнув собеседника, бросилась к себе, памятуя о точно такой же монете, полученной от того циркача.

– Надо полагать, и у вас монета оказалась фальшивой? – пошевелил густыми усами Евграф Петрович.

– Вот те крест, Евграф Петрович! Проклятый демон обвел вокруг носа!

– Интересно…

Входная дверь гулко хлопнула, и на пороге трактира, гудящего от мужских голосов и женских визгов, шипения струящихся рек пива да меда, и разномастного трезвона неумелых музыкантов, возник незнакомый человек, собирая на себе разом все любопытные взгляды – слепые, как у новорожденных котят, беззатейно цепляющиеся за надетый не к месту долгополый сюртук, да зеленую цирковую шляпу. Человек прошел вглубь зала, представился трактирщику – долговязому и сутулому, с белесой куцей бородкой и жиденькими усами, Федору Михайловичу, близорукому, отчего смешными ужимками удерживавшему на носу то и дело норовившее соскользнуть и треснуться об пол пенсне – выспросил, не здесь ли собираются перекинуться в картишки достопочтенные городские мужи, сердечно заверив, что, спуская все деньги, не преминет заказать не раз лучшее из имеющегося в местном меню, а в подтверждении серьезности своих слов протянул через стойку руку, зажатую в кулаке, и как только трактирщик подставил ладони, тяжелая монета рухнула в них, тотчас же скрывшись в глубоком кармане брюк.

– Пройдемте-с за мной, господин, – промурлыкал Федор Михайлович и затараторил, – мой трактир работает до поздней ночи, точнее сказать, до раннего утра. В любой момент, когда вам что-либо понадобится, вызывайте. Рядом со столами постоянно дежурят мальчишки-на-побегушках, обращайтесь к ним, они все передадут.

На втором этаже, за плотными, ограждающими от шума дверями, было заметно тише, но не сказать, что покойно – три стола были заняты игроками, в полутьме, когда свечи освещали лишь карты, их лиц было практически не рассмотреть, время от времени они вздымали руки, вскрикивали, ликуя, но тут же через силу возвращали самообладание, затихали, продолжали играть, и только бесконтрольно проявляющаяся улыбка продолжала свидетельствовать о достигнутом успехе, несдерживаемом самодовольствии.

Появление загадочного гостя вызвало фурор.

– Вы только представьте себе, уважаемый Евграф Петрович! Нас будто по голове ударили! Все растерялись, не знали, что делать и как себя вести! Нам бы по уму, конечно, этого господина спровадить, да только наряд его, до чертиков нелепый, отвлек, как леденец детей – всем вдруг стало интересно, как оно повернется дальше… Конечно, никто и представить себе не мог…

– Вы, Николай Степанович, надо полагать, внешность этого гражданина не запомнили?

– Да как же можно, Евграф Петрович?! Этот дурацкий сюртук, давно не в моде, а эта шляпа… будто из цирка краденная, но, сколько лет живу, верите, нет, такого цвета шляпы не видал!

– Хорошо, и как складывалась ваша игра?

– Поначалу-то отлично!..

Играли в «Фараона». Правила простые – один игрок случайным порядком вытаскивает из своей колоды карту и кладет на нее деньги; второй же игрок из отдельной колоды таким же случайным порядком раскидывает карту за картой до тех пор, пока на стол не явится аналогичная той, на которую ставлены деньги; ежели эта «аналогичная карта» выпадает со стороны второго игрока – он забирает куш, а ежели со стороны первого – то второй обязан отсыпать первому столько же, сколько тем было ставлено на карту. Все просто.

Николай Степанович играл воодушевленно, чувствовал – это его вечер, его ночь и раннее утро. Он планировал обчистить карманы всех, присутствующих за столами. Карта шла. Появление незнакомца он счел весьма удачным – все присутствующие уже поняли, что ему сказочно везет, и, не будь дураками, играть отказывались. Незнакомец же – совсем другое дело.

– Ну, господин, – спросил с ухмылочкой Николай Степанович, – готовы проиграть свои денежки?

– Только за этим сюда и пришел! – ответил незнакомец.

Поначалу все складывалось отлично! Николай Степанович забирал один куш за другим, повышая и повышая ставки, видя, что проигранные суммы только заводят незнакомца, подталкивая отыгрываться.

Евграф Петрович крутил меж пальцев стальное перо, выжидающе поглядывая на замолкнувшего вдруг Николая Степановича; он не торопил рассказчика.

– Карта мне шла и шла, а потом – раз, и перестала! – через силу вновь заговорил Николай Степанович, – Я подумал, что единожды – это случайность, и сам решил отыграться!.. В общем, на две сотни мой карман полегчал…

Евграф Петрович положил ручку, откинулся на спинку кресла. Снова ничего. Все, кого удалось допросить, ничего толком не сказали, не назвали ни одной приметы, кроме древнего долгополого сюртука, потрепанных ботинок, штанов, да неказистой зеленой цирковой шляпы. Старый прием, но до сих пор действенный – вырядиться броско, дабы отвлечь внимание от по-настоящему важных вещей.

– Вы можете идти, Николай Степанович, благодарю за уделенное время.

– Евграф Петрович, – замялся на выходе, – если поймаете того господина… быть может, получится вернуть мои деньги?

– Я сообщу вам, Николай Степанович, а пока – до свидания!

Оставшись наедине, Евграф Петрович в задумчивости заходил по кабинету. Что по итогу? Показания Аполлинарии Евдокимовны – незнакомец пьет много кофе, любит шахматы и способен долгое время пребывать в недвижении; несмотря на кажущуюся небрежность очень аккуратен, о чем свидетельствует состояние оставленного номера; показания Федора Михайловича – трактирщика, обманутого, как и Аполлинария Евдокимовна, поддельной монетой, потраченной, надо признать, на «необязательные» услуги – незнакомец не скупился на траты и вел себя уверенно; наконец – Николай Степанович, по глупости сильно проигравший, глубоко убежденный, хоть и старающийся не подавать виду, что был обыгран нечестно – практически ничего, только куцая фраза, быть может, выдуманная самим – охваченный азартом, он видел деньги и карты, карты и деньги.

Евграф Петрович подошел к окну, устремил взгляд вдаль, давая отдохнуть глазам от долгого письма. На его столе, помимо исписанных листов показаний, шахматной фигурки, найденной при обыске в номере незнакомца, в виде сидевшего на табурете сапожника, видимо, означающей ладью, в раскрытом конверте ютилась срочная телеграмма из столицы: «На производствах возросло количество незарегистрированных детей. Везут беспризорников из провинций. Обратите внимание». Телеграмма пришла более недели назад, но пролежала на столе, погребенная под скучным номером газеты. Ознакомившись с ней, Евграф Петрович встревожился, ведь недалече, как накануне, в разговоре с супругой он уже отмечал, как удивительно тихо стало вечерами в последние пару дней. Будто вся окраина города опустела – сказал он жене.

Опрашивая свидетелей, Евграф Петрович укрепился в своих подозрениях. Преступление свершилось раньше, чем он узнал о его возможности, и теперь необходимо было сообщить в розыск, а сообщать оказалось нечего. Не писать же, в самом деле, о долгополом городском сюртуке, серого цвета брюках, потрепанных, давно потерявших всякий вид ботинках, и зеленой цирковой шляпе, так притягивающей к себе внимание. Разыскивают обычно людей, а не костюмы. А вот сколько действовало человек – вопрос, на который ответа так просто не найти. То, что действовала группа – очевидно – это косвенно подтверждают показания Аполлинарии Евдокимовны – шахматные партии, которые разыгрывал незнакомец – скрытые диалоги между соучастниками, где каждый ход фигур обозначал заранее известную фразу. Непосвященному соглядатаю сыгранная партия не скажет ничего. Оттого и «прыгающий» рост незнакомца, расплывчатые голос и лицо в памяти главного свидетеля – Аполлинарии Евдокимовны, видевшей нескольких членов группы в одном костюме.

Мнение хозяйки постоялого двора о, вероятно, мистическом характере гостя, он отметал – стоит о подобном заикнуться, как можно смело собирать чемоданы и прощаться со службой. Но в то же время Евграф Петрович был готов поклясться, что видел ранее этот образ сидящего на табурете, склонившегося в кропотливом труде, сапожника; был готов поспорить, на какой именно странице газеты видел сообщение о его бесследном исчезновении. И эта неопределенность дразнила обычного околоточного надзирателя, терзала необходимостью действовать решительно и быстро…

Но Евграф Петрович боялся: боялся преступников, боялся начальников, боялся, наконец, потерять свой чин и исчезнуть, оставшись, как тот загадочный гость, без лица, без голоса, без каких-либо отличительных черт – пустышкой, потерявшей форму. И Евграф Петрович продолжал стоять у окна, всматриваясь в убегающую облаками даль, ничего не предпринимая, никому не докладывая, пустив ход истории на самотек, потирая потеющие ладони то о черные шаровары с красной окантовкой, то об отутюженный двубортный мундир, то о разом отяжелевшие зеленые погоны, украшенные широкой серебряной полосой, нервно притопывая друг о друга черными лакированными сапогами.

Сдвинуть дело с мертвой точки позволила цепочка на первый взгляд не связанных событий.

Федор Максимович, высокопоставленный сановник города Н, проснулся от нестерпимой зубной боли. Проклиная то утро, вечер накануне и прибытие дальних родственников, расселенных ныне по всем уголкам квартиры, он нервно засобирался, наскоро побрился и, накинув служебный мундир, поспешил через три квартала к Ивану Ивановичу, дантисту, старому другу, не раз уже за бесплатно снимавшему зубную боль, настоятельно и неустанно советовавшему ограничить употребление коньяков, особенно в вечернее время, поменьше нервничать, по возможности избегать грубой пищи. Что Федор Максимович, что Иван Иванович понимали невозможность при имеющемся чине и занимаемой должности придерживаться прописанных наставлений, а потому мирно принимали каждую встречу, проговаривая, как необходимый регламент, одно и то же, с напущенным ехидством обещая друг другу более не встречаться. Но все возвращалось на круги своя.

Этим ранним утром Федор Максимович, к удивлению, обнаружил, что в комнатах Ивана Ивановича горит свет.

– Горе у нас, Федор Максимович! – заливалась слезами Марья Васильевна, жена Ивана Ивановича, пока тот, хмуро поздоровавшись, удалился готовить оборудование, – Алешка, сынок наш, пропал!.. Вот уж более суток, как домой не возвращается…

Зуб разболелся еще сильнее. Невольно скривившись от очередного прострела в правом углу нижней челюсти, Федор Максимович спросил:

– А что околоточный надзиратель говорит? Кто у вас здесь?..

– Евграф Петрович у нас… фамилия…

Федор Максимович понял, что пришло время возвращать долги.

– Я использую все свои связи, Марья Васильевна, будьте уверены... – а после добавил – Пожалуй, пойду, Марья Васильевна, срочно займусь этим вопросом, передавайте низкий поклон Ивану Ивановичу, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– А как же ваш зуб, Федор Максимович?

– Чепуха, Марья Васильевна, зуб подождет.

На том и удалился.

На службе был рано, сразу взялся телеграфировать зятю в столицу, чья посильная помощь не в последнюю очередь стала причиной положения Федора Максимовича в обществе, о чем он никогда не забывал и старался по пустякам не отягощать родственника провинциальными просьбами, но в этот раз именно тот мог прийти на выручку. Конечно, спустя какое-то время придется прочесть гневное письмо сестры, без устали порицавшей его «карьерные выходки»… Связи, как считал Федор Максимович, это ценнейший компонент власти и основа политического долголетия, решающие любой вопрос. Но как же тяжело было принять удар неожиданного бессилия! Зять телеграфировал, что предприятия проверены, много чего и кого обнаружено, но разыскиваемый мальчик Алешка не найден.

С тяжелым сердцем Федор Максимович сообщил Ивану Ивановичу дурную весть. Марья Васильевна, столько дней не находившая себе места, разом осела, затихла, уткнула лицо в ладони, и мелко-мелко затряслась…

…Спустя неделю сборов, Иван Иванович и Марья Васильевна покинули город Н, перебравшись в столицу.

Федор Максимович, многократно извиняясь, упросил перед отъездом Ивана Ивановича вырвать осточертевший зуб; думал, что, избавившись от оного, избавится и от досадного напоминания, но кончик языка, будто назло, ежечасно нырял в лунку десны, и Федор Максимович, мучимый головными болями, узнав, что в город чуть ли не сразу после отъезда Ивана Ивановича и Марьи Васильевны приехал статский советник, Генрих Зиберт, напросился на личную встречу, где доложил и про мальчика Алешку и про других пропавших беспризорников.

После, с небывалым удовольствием Федор Максимович присутствовал на допросе околоточного регистратора Евграфа Петровича и других соучастников этого коварного преступления – и хозяйки постоялого двора, и хозяина трактира, и проигравшегося банкира – слушал их утомительно долгие пересказы, знакомился с письменные объяснениями, протоколами допроса и вообще вмешивался во все, что мог, благо ему позволялось, и даже поехал в столицу на судебное разбирательство, где с облегчением выслушивал обвинительную речь, а после, на гранитных ступенях здания суда, намеревался вновь пересечься с господином Зибертом, дабы пожать руку и душевно поблагодарить, но, прождав понапрасну два с лишком часа, ушел, решив телеграфировать после.

Федор Михайлович желал срочно рассказать все Ивану Ивановичу и Марье Васильевне. Он усиленно припоминал, в каком именно доме те остановились, а, вспомнив, направился прямиком к ним, но в квартире не застал, отчего прослонялся по парадной в ожидании еще не один час, после чего, неловко сгорбившись на широком подоконнике и выудив из саквояжа пару чистых листов, начеркал письмо, оставил соседям и уехал обратно в город Н.

Генрих Зиберт же, не впервой бывая в процессе, оттого избежавший ненужного столпотворения в коридорах, оказался на гранитных ступенях здания суда на три с четвертью минуты раньше Федора Максимовича, стоял, дышал полной грудью, наслаждаясь завершенным делом. Того и гляди скоро очередное повышение, ухмылялся он. Из пуховых нег воображения Генриха Зиберта вырвал небольшой камень, больно ударивший в грудь. Охнув от неожиданности, статский советник опустил взгляд с небес на землю и увидел лопоухого негодяя, замахивающегося для повторного броска. Генрих Зиберт был человеком нетерпеливым, вспыльчивым и чересчур самовлюбленным – спустить мальчишке с рук такую выходку он по природе своей не мог и помчался за лопоухим сорванцом, со смехом улепетывающим, грязно бранясь и обещая страшную кару, как только того изловит.

Но мальчишка был удивительно юркий; он бежал, петляя среди прохожих, ныряя сквозь дворы и проскакивая перед повозками. Генрих Зиберт слишком поздно почувствовал ловушку – тогда, когда она уже захлопнулась.

В тупиковом дворе-колодце, в который он вбежал, ведомый кипучей кровью и ветреным азартом, стоял полумрак, окна домов были заколочены; сам двор казался каким-то неправильным, нереальным. В последующем Генрих Зиберт потратит не один день на поиски этого места, обшарит все закоулки в нескольких километрах от здания суда, но ничего похожего не обнаружит. О произошедшем внутри он так никому рассказать и не успеет.

Мальчишка остановился в дальнем углу двора, возле сокрытой в полутьме фигуры, восседавшей на табурете, сложив нога на ногу. Рядом с фигурой стоял стол, на столе – шахматы; свободный неказистый стул как бы приглашал присоединиться к игре.

– Я уж было подумал, господин Зиберт, что вы так и не явитесь на нашу встречу… – донеслось из полутьмы, – подходите, присаживайтесь, будьте любезны; сыграем партийку…

– Я бы не заставил вас ждать, если бы наша встреча… – Генрих Зиберт подошел к столу, уселся на предоставленный стул, – простите, но, кажется…

Он осекся, наконец разглядев своего собеседника.

– Нет-нет-нет, господин Зиберт, мы с вами уже вполне-вполне знакомы.

… городской сюртук, долгополый, вышедший из моды, обычные брюки, старые ботинки… и зеленая цирковая шляпа… действительно дурацкая.

– Ну, будет вам меня разглядывать, давайте-ка мы лучше сыграем. Слышал, вы хороши в шахматах, а я люблю бросать вызов профессионалам.

Генрих Зиберт, довольный неожиданной лестью, сделал первый ход.

– Так значит, все эти люди были правы – вы, не знаю, как к вам обращаться, выкрали детей, облапошили хозяйку постоялого двора, хозяина трактира, проигравшегося банкира… кто вы такой?

– Бросьте, господин Зиберт, история, о которой вы говорите, известна многим, – фигура сделала ответный ход, – неужели этот вычурный наряд – достаточный повод для выдвижения обвинения? К тому же преступники, как мне известно, найдены, осуждены, а дело закрыто. Не стоит ворошить прошлое…

– Тогда… не понимаю, для чего этот цирк?

– Видите ли, я хорошо знаком с вашим начальством… нет, не с тем, что сидит во властных кабинетах… с истинным начальством – с владельцами земель и капиталов, поручивших вам разобраться с возникшей проблемой…

– Не понимаю о чем это вы…

– Все вы понимаете, господин Зиберт. Когда пошли массовые проверки на производствах, ваша помощь оказалась неоценима, и обнаружено было только то, что не представляло большой опасности…

– Ваши обвинения беспочвенны…

– Ваши оправдания жалки. Высокопоставленный сановник на службе капитала – звучит, а?

– Я не намерен больше говорить…

– Более и не нужно… вам мат, господин Зиберт.

Фигура, облаченная в долгополый городской сюртук, серые брюки, потрепанные ботинки, и зеленую цирковую шляпу, встала, довольно потянулась, задрав голову к небу, проговорила: «Заканчиваете свои дела, господин статский советник. Совсем скоро мы с вами встретимся вновь», вокруг резко потемнело, а когда прояснилось – ни фигуры, ни стола с шахматами.

Генрих Зиберт, не на шутку напуганный, чувствуя растекающуюся слабость ног, двинулся прочь со двора.

Судебное заседание проходило шумно: галдели зеваки; давило обвинение; что-то мямлил адвокат. Все шло к закономерному финалу, и в своих последних выступлениях и Евграф Петрович, и Апполинария Евдокимовна, и Федор Михайлович, и Николай Степанович признались во вменяемых им преступлениях: первый – в служебной халатности, приведшей к пропаже детей; другие – в преступном сговоре с неизвестным. Лица их были бледны, руки нервно сплетались, голоса дрожали, глаза избегали встречи. На всех четверых было накинуто какое-то арестантское тряпье – безразмерные ватные брюки, грубые рубахи, казенного исстиранного цвета, вокруг шеи повязаны платки, на ногах разбитые старые сапоги.

Вот судья поднимается. Все застыли. Тишина.

Происходящее напоминает плохой спектакль, со своими привычными героями: прокурор, в богатом деловом костюме, радеющий о пропавших детях и жаждущий возмездия; седовласый судья в черной мантии, не отступающий от норм права и справедливости; сконфуженный адвокат в неброском сером костюме, выполняющий свою работу из вон рук плохо, поскольку добро в финале просто обязано победить; весь честной народ, сгрудившийся в здании, в драматической паузе ожидающий вердикта, и в нарядах своих не больно далеко ушедший от закованных в кандалы обвиняемых.

Судья читает приговор. Бьет молотком, завершая заседание. Зеваки бурно аплодируют. Вместе с ними и Федор Максимович; он ищет глазами Генриха Зиберта, но тот уже выскользнул из зала.

Полицмейстеры открывают клетку, выводят преступников через дальнюю, чуть заметную дверь; за ними следует судья.

Проигравший адвокат, вытирая платочком шею, нервно складывает бумаги в портфель.

Спустя две минуты, когда Федор Максимович уже вышел на гранитные ступени и посматривает на часы, Генрих Зиберт мчится за мальчишкой, проскакивающим перед увозящей Евграфа Петровича, Апполинарию Евдокимовну, Федора Михайловича и Николая Степановича повозкой, а Иван Иванович под ручку с Марьей Васильевной покидают свою квартиру, зал судебного заседания пустеет, затихает и погружается в кратковременный сон.

Скоро он вновь будет разбужен и снова станет сценой дурного спектакля.

И вновь заполнится каталогом подобающих случаю одежд, из-за которых точно так же будет не разглядеть людей.