Заговор вещей, бывших в употреблении

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

Пятые сутки табурет тренировался вытягивать ногу. Вытаскивать ее из тугого паза, поднимать параллельно полу и снова опускать точно в паз, пока никто из людей не видит. Это было тяжело ― о, как это было тяжело! ― тяжелее, чем держаться из последних сил, когда 120-килограммовая Маргарита Львовна, тетушка молодого хозяина, растекалась половозрелым задом на полированной сидушке. Но табурет вышел родом из девяностых ― он был крепко сбит умелыми советскими руками вписавшегося в рынок учителя труда.

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

― Позишен намбе ван, ― тихо проскрипел книжный стеллаж. ― Хозяин получает ножкой стула по яйцам, сгибается от боли, и я роняю на его голову чугунного Пушкина.

Пушкин ― статуэтка-копия памятника на бывшей Страстной площади ― монументально покачнулся, обозначая будущее падение. Но падать не стал: киллеры не суетятся ― киллеры скупы на движения и слова.

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

У табурета была мечта.

У табурета была цель.

За первой ножкой последует вторая, за второй третья… Он промарширует до балконной двери и откроет ее, он доберется до окна на улицу и откроет его, он поднимет ноги, ухватится ими за подоконник, подтянется и выбросится вниз ― туда, где под окнами многоэтажного дома растут береза, липа и красная рябина. Деревянные ноги табурета утонут в раскисшей от дождей июльской земле, прорастут корнями вглубь, а ветвями над поверхностью. О, как это будет божественно ― вновь стать деревом.

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

― Позишен намбе ту, ― скрипел стеллаж. ― Полиция анонимно получает запись ссоры Маргариты Львовны с хозяином. Фейк смонтирован?

Ноутбук подмигнул лампочкой:

― Комар носа не подточит.

― Идем дальше: на орудии убийства полицейские находят отпечатки тетушкиных пальцев.

Пушкин мысленно поморщился, вспоминая как мясистые пальцы тётушки ухватили его за чугунную шею и водрузили на шкаф.

― Пушкин ― наше всё! Хозяину ― смерть! ― зашелестели книги. ― Долой дурную двуногую плоть!

У книг была веская причина ненавидеть людей: от некогда огромной библиотеки осталось только пять нижних полок, остальное молодой хозяин постепенно вынес ― сначала в уличный буккроссинг, а когда тот закрылся ― в мусорный бак с надписью “МУП Спецавтохозяйство”. Ах, как много книг здесь жило раньше! Красные тома Агаты Кристи, черные ― Конан Дойля, полные женских лиц, мужских шляп и хищного оскала револьверов Smith & Wesson ― Рекса Стаута. Над детективами гудели космическими дюзами американские фантасты, выше размышляли о вечном жадные до преступлений и наказаний русские классики, а на самом верху стоял наше всё Пушкин, собрание сочинений, девятнадцать томов. Поверх каждого ряда торчали журналы, буклеты, папки с газетными вырезками, атласы автомобильных дорог и карты соседних областей, справочники телефонных абонентов и прочая, прочая, прочая…

― Позишен намбе фри, ― заглушил шелест страниц скрипучий бас стеллажа. ― Фишинговый наследник. Фас, профиль, документы, печати, фото ― никто не должен усомниться в его существовании. Активность в соцсетях, веселые фото из Петергофа и деревни Сростки, грустные стихи о несчастной любви и жестоком мире, доставка и небольшой кредит. Ибо в наше время жизнь без кредита и доставки выглядит подозрительной.

Стеллаж похрустел болтами ― он был склеен и свинчен в ИП, слегка подрагивал на неровном полу и если бы не ряды тяжелых бумажных томов, давно завалился бы на бок. Болты шатались в его древесностружечном спрессованном теле, словно металлические зубы в старческом рту. Он знал, что обречен, если с его полок уберут книги.

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

― А мне что делать? ― спросил телевизор.

― Показывай федеральные каналы. И звук делай громче, чтобы все слышали. Пусть соседи стучат по трубам: если на тебя стучат ― значит ты жив.

Телевизор и ноутбук были из более поздней эпохи, чем бумажные книги, ― живой журнал, рутрекер, флибуста, смарт, кион, сериалы ― они делили хозяина на двоих до тех пор, пока не появился смартфон и не забрал хозяина полностью. В новом мире им тоже угрожало забвение.

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

Маргарита Львовна колыхалась в узком коридоре своей квартиры. Несмотря на колоссальные телеса, тетушка обладала определенным шармом и знала несколько окольных путей к сердцу мужчины через его желудок. “А он любил меня как Лилю Брик любил Маяковский”, ― мурлыкала она себе под нос, вспоминая Петровича, графомана и алкоголика. За свою жизнь Петрович выпил столько водки, что для него не осталось на Земле некрасивых женщин, а Маргарита Львовна и вовсе казалась богиней красоты и чревоугодия. “Выбирай себя, эгоистка”, ― продекламировала она напоследок, поправила шляпку и покинула квартиру. Ее целью было женить племянника на инфлюенсерше, подкастерше или стримерше. В крайнем случае на блогерше-рутубнице. За этими загадочными словами, смысл которых нередко ускользал от тетушки, ей виделись контуры иной реальности ― дорогих отелей, пластических хирургов и набегающих на песок океанских волн. Племянник был активом, инвестицией в тихое счастливое будущее, надо было только освободить его квартиру от книг и прочего сора ушедшей эпохи и выгодно женить. “Прыгну в М5, ― вслух мечтала Маргарита Львовна, растягивая слова, ― Макан на всю и ветер дует”. Она последний раз оглядела себя в зеркало, поправила шляпку и отправилась охотиться на Петровича. Племянник был слишком ленив, чтобы вынести все книги в один день, требовался настоящий синька-бой.

Смартфон знал, что ему завидовали ноутбук и телевизор, знал, что его ненавидели книги и спрятавшийся под днищем компьютерного стола последний виниловый миньон ― примотанный скотчем, миньон висел над полом, как беспомощная морская ракушка, прилипшая ко дну корабля. Каково же было удивление смартфона, когда молодой хозяин зашел в салон мобильной связи и попросил продавца:

― Не покажите мне новинки?

Жизнь повисла на волоске: сейчас человек купит новый аппарат и отдаст ему самое дорогое, что есть на свете, ― симку. А старый товарищ и верный слуга в лучшем случае отправится в ящик стола, в худшем ― уедет с прочим мусором на говновозе МУП “Спецавтохозяйства”. И он зазвонил ― так громко, так отчаянно, как никогда еще в своей жизни не трезвонил. А когда хозяин принял входящий звонок, синтезированный голос Маргариты Львовны заверещал на самой высокой ноте:

― Немедленно бросай всё и домой! Тебя затопило!

Смартфон твердо решил уйти красиво: встать на зарядку, приманить предателя звуком входящего сообщения и взорваться прямо ему в лицо.

Тем временем Маргарита Львовна толкнула дверь в квартиру Петровича и вошла, принюхиваясь большим мясистым носом. Коридор встретил ее старыми обоями, от пола до потолка исписанными верлибрами. Пахло докторской колбасой и мужскими носками: колбаса обнаружилась на столе, носки ― на Петровиче. Он сидел на диване, в носках, трусах и рубахе, худой и небритый, татуированный от ушей и до пяток, держа в руке огрызок карандаша, которым дамы подводят брови. В его крови плескались остатки вчерашней сивухи, но мысли были ясны как стекло телескопа Хаббл.

― Марго, ― произнес он, не отрывая взгляд от бумажного пакета, на котором записывал новый верлибр, ― ты когда-нибудь видела изображение сперматозоида? Он похож на запятую, не правда ли? Я подумал об этом и вдруг понял: жизнь человеческая начинается с запятой, а заканчивается точкой.

― Мне нужна твоя помощь.

― Точка это смерть любого текста, Марго. Представь себе читателя, следи за ним: ему не нравится книга, но он дочитывает предложение и, только увидев точку, бросает читать.

― Хватить болтать глупости!

― Яволь, мой фюрер красоты. Но тащиться через весь город трезвым! Ты не находишь, что это недостойно поэта?

― Ты не поэт, ты ― графоман.

― Хорошо, пусть будет не бурбон, а водка.

Город ― великий притворщик, он кажется удобным для обитания, но это не так. Его жители не знают покоя, они вечно в пути и никак не могут отыскать пристанища: и рабочий кабинет, и собственная квартира для них всего лишь паузы в дороге. Город заливает улицы горячим асфальтом ― садись в машину и поезжай, человек; город роет под улицами глубокие норы ― спускайся, человек, в метро и поезжай; город вешает на дугах фонарей провода ― садись в троллейбус, человек, и отправляйся в путь; город кладет рельсы с желобами для трамваев и рельсы гладкие для электричек ― человек, только не оставайся на месте!

Трамвай №1 давно жаловался женщине-водителю на барахлящий соленоид. Всё было без толку, всё было напрасно: выйдет трамвайная нимфа, растормозит вручную колодки да загонит флажковый элемент обратно в паз, и едет дальше. А то, бывало, и вовсе на одном соленоиде тащится, отключив второй. Надоело все это трамваю хуже горькой дизельной вони от обгоняющих грузовиков. Надоело ровно в тот миг, когда Маргарита Львовна и Петрович вошли в его распахнутые двери. Они вошли, а нимфа с гаечным ключом вышла. Рассвирепевший трамвай закрыл двери и покатил вниз по улице сам. Без водителя.

― Остановите! ― испуганно орала сзади нимфа. ― Остановите его кто-нибудь!

Да кто ж такую махину остановит? В салоне - перепуганная бабка-кондуктор, которая даже вождение велосипеда не освоила, и с десяток таких же стариков, еще не понявших, что попали в беду. Из мужчин в брутальном возрасте ― только Петрович, но и тот, прости господи, поэт-графоман, а не вагоновожатый.

Трамвай тем временем продолжал набирать скорость ― улица шла под уклон. Первой осознала опасность Маргарита Львовна, она подняла глаза к потолку и размашисто перекрестилась свободной от поручня рукой. Затем включилась кондукторша, сползая на пол: страх наступил ей прямо на сердце, и оно не выдержало.

― Скорую, ― хрипела кондукторша, корчась на полу, ― вызовите скорую.

Вагон тем временем болтало и швыряло из стороны в сторону. У очередной остановки трамвай попробовал притормозить, но понял, что не может. Впереди показался оживленный перекресток, и строгий светофор с подбитым глазом предупреждающе заморгал красным.

― Скорую... ― продолжала стонать на полу кондукторша.

Вылетев на перекресток, тяжелый вагон отшвырнул в сторону легковушку и покатил дальше, наращивая скорость. Пассажиры кричали, Петрович беспомощно таращился, вцепившись в спинку стула, и только Маргарита Львовна сохраняла присутствие духа. Она вытащила телефон и набрала номер неотложки.

― Трамвай №1, ― сообщила Маргарита Львовна. ― Сердечный приступ, движемся в сторону железной дороги и реки. Если не приедете через пять минут ― у вас будут бо-о-ольшие неприятности!

― Это у нас сейчас будут неприятности, Марго, ― побелевшими губами прошептал Петрович. ― Впереди поворот на девяносто градусов. Ты знаешь, Марго, что такое девяносто градусов? Это две водки и сухое сверху. Вагон не сможет повернуть. Он сорвется с рельс, полетит вперед и упадет на железную дорогу.

Трамвай мчался на встречу собственной гибели и сам понимал это. Он оглох от ора пассажиров, от громких сигналов и визжащих тормозов машин, от отчаянного мигания светофоров. К общей уличной какофонии добавился вой сирены скорой помощи ― врачи неотложки пытались догнать беглеца и оказать помощь кондукторше.

Случай! Вот что спасает нас порой от неизбежного. Две улицы пересекались под прямым углом: идущая вниз к железной дороге и реке и идущая вдоль железной дороги и реки. Трамвайные рельсы поворачивали направо, к мосту, а слева на перекресток выезжал грузовик. Трамвай стукнулся о него мордой, вагон повело вправо, он вписался в крутой поворот и покатил навстречу следующему перекрестку ― у моста.

― Невероятно, ― выдохнул Петрович.

В этот момент их догнала скорая.

― Дверь! Дверь открывай! ― орал шофер, прижимаясь к трамваю и выравнивая скорость. Так они и мчались по улице, почти целуясь металлическими боками: краснощекий КТМ-5 Усть-Катавского вагоностроительного завода и украшенная крестом “Газель” с отъехавшей в сторону дверью и готовым запрыгнуть в вагон врачом.

― Убьётесь же, Платон Платонович, ― причитала сзади медсестра.

― И не таких спасал!

Врач поправил лямки рюкзака с лекарствами и тонометром, затем крепко затянул их, словно парашютист перед тем, как покинуть самолет, и прыгнул из “Газели” на ступени КТМ-5. Уцепился за поручень, чуть не слетел на дорогу, но удержался, забрался в вагон и поспешил к бледной кондукторше. Трамвай, пьяно шатаясь, продолжал мчаться к пересекающему пути въезду на мост. Рядом неслась скорая, подвывая сиреной и сверкая проблесковым маячком. Светофор снова встретил их красным, но этот перекресток был гораздо больше предыдущих, на него стекалось сразу несколько потоков машин и сейчас они перегораживали рельсы в обе стороны.

― Тормозите, куда же вы?! ― пищала медсестра, но водитель не обращал на нее внимания.

― И не таких преследовал!

Машины запрудили перекресток, проехать сквозь них было невозможно, но шофер не снижал скорости. И только в последний момент, пропустив вперед трамвай, выкрутил руль влево и покатил одним колесом по шпалам, другим по асфальту.

Бух! Бух! Бух! Автомобили отлетали в стороны, освобождая путь рогатому монстру и несущейся за ним скорой.

Бах! Бах! Бах! Колеса “Газели” подпрыгивали на шпалах.

В сумочке Маргариты Львовны завопил рингтон телефонного звонка. С невозмутимым видом она вытащила аппарат и приняла вызов.

― Квартиру затопило? Квартиру не затопило? Говори громче! Я тебе сказала “квартиру затопило”? Я тебе не говорила “квартиру затопило”! Нет, я не затупила, что за дикое выражение?

― Марго, ― нервно тронул ее за локоть Петрович, ― ты бы попрощалась с племянником.

В оконном отражении ему почудилась муза ― не та кривоногая уродина с костылем, что приходила и сипела в уши корявые строки верлибров, а юная Эвтерпа в полупрозрачной тунике. Муза лукаво улыбнулась сквозь пыльное стекло и прошептала одними губами: “В следующей жизни, милый, в следующей жизни…”. Петровичу жутко захотелось водки.

― На посошок бы…― едва слышно прошептал он.

Трамвай в очередной раз тряхнуло, и он покатился с горы, разгоняясь все быстрее и быстрее. Вагон болтало из стороны в сторону, вагон опасно кренился, стонали колеса, подпрыгивая на стыках рельс, казалось еще чуть-чуть и тяжелая махина точно завалится на бок, придавив идущую рядом скорую. Скорая тоже подпрыгивала ― на колдобинах, что вымыли в асфальте дожди, в ее салоне молилась Святому Пантелеймону, покровителю всех медиков, медсестра. Голоса пассажиров слились в единый рев, пассажиры летели с горы с распахнутыми ртами ― так летят дети с американских горок, только с восторгом, а не ужасом в глазах. Трамвай же отчаянно цеплялся за рельсы, кляня себя за необдуманное бегство, за скверный характер, за нежелание уходить на покой ― в конце концов, и без работы можно неплохо устроиться: некоторые его товарищи стоят в городе как памятники ушедшей эпохи. Но вот спуск стал более пологим, наклон 45 градусов (две водки, одно пиво) выровнялся до тридцати (всеми забытая “рыковка”), затем до восемнадцати (“три топора”), до девяти (“сухач”) и перешел в безалкогольное пиво. Все эти сравнения пронеслись в голове Петровича прежде, чем уцелевший трамвай поехал в гору и, быстро теряя скорость, остановился. Слегка ожившая кондукторша кое-как взобралась на кондукторское кресло и сурово посмотрела на доктора:

― Гражданин, вы за проезд платили?

Жизнь вернулась в привычное скандально-человеческое состояние.

Когда долго живешь в квартире, она неизбежно прорастает в тебя вещами. Прошлое ― это паззл, собранный из чувств и вещей: если смотреть издалека, оно кажется цельным, но стоит приблизить взгляд и от дыр начинает рябить в глазах. То, что заполняло их, в большинстве своем давно и безвозвратно утеряно, но не всё ― часть фрагментов умело шхерится от людей. В углу под диваном и линолеумом прятались авторучка без колпачка, огрызок химического карандаша и круглая батарейка наручных часов. В боковом кармашке дорожного чемодана ― очки со сломанной дужкой. Под компьютерным столом ― виниловый миньон в выцветшем конверте. За кухонным гарнитуром ― пара гнутых алюминиевых ложек и тупой столовый нож, разукрашенный рыжими пятнами ржавчины. Между страниц книги Юлии Зонис ― клочок пятитысячной купюры, меньшеполовинчатый, не принимаемый ни одним банком. Теперь и смартфон стал вещью из прошлого ― его даже не взяли с собой в салон мобильной связи! Просто грубо выдрали симку и бросили с семью процентами зарядки на стол ― пока на стол! ― а всё из-за какой-то фифы, которая согласилась на свидание с хозяином. Оставалось только разрядиться и подохнуть окончательно. Или сражаться до последнего. Смартфон моргнул глазом фотокамеры, увидел воткнутый в розетку зарядник и перевел себя в беззвучный режим.

Покрасневшая шкала заряда показывала 6%.

Он вышел из сети, отключил все ненужные приложения и завибрировал. Смартфоны не умеют ни летать, ни ходить, но когда они вибрируют, то подпрыгивают и скользят по гладкой поверхности. Для кого-то размер кухонного стола всего лишь место для тарелок и чайника с сахарницей, но для аппарата размером в три спичечных коробка это бесконечно долгий путь. На последнем издыхании он упрямо полз к родному заряднику, страстно желая посмотреть в бесстыжие глаза хозяина и взорваться ему в лицо. Полз и с ужасом думал, что не успеет: 5%, 4, 3, 2, 1… Оставалось развернуться разъемом к шнуру, но тут аккумулятор последний раз вздрогнул и окончательно разрядился.

Мгновением спустя замок входной двери впустил ключ, проверил правильность его бороздок и провернулся на три щелчка, открывая дверь.

― … всегда хотел написать рассказ без главного героя, ― послышался голос Петровича. ― Представь себе действие в меру интригующее, в меру обстоятельное, но при этом динамичное, с характерами, с мечтаниями, с жизненными целями персонажей. И посреди этого ― черная дыра. Главный герой, у которого даже имени нет. Он вроде что-то делает, куда-то ходит, с кем-то разговаривает, но всё это не в фокусе. Кстати, а где твой племянник?

Прежде чем ответить Маргарита Львовна несколько раз с шумом выдохнула воздух: подъем на второй этаж дался ей тяжело.

― Звонил еще когда мы в трамвае ехали, нес какую-то чушь! То его затопили, то не затопили… Затем короткую вацапину прислал, что уматывает на свидание. Видишь, стеллаж с книгами?

― Наблюдаю.

― Надо, как поет Макан, выкрутить в минус эту музыку.

Петрович бросил долгий взгляд на стеллаж. Требовалось больше водки, чтобы обрести душевное равновесие.

― За книги литраж будет двойным! ― решительно рубанул он. ― У меня печень ноет выбрасывать их на помойку. И еще, Марго, меня глубоко оскорбляет твое увлечение презренным ремеслом матерного речитатива.

Они вошли в зал и остановились, охваченные странным ощущением. Казалось все вещи разом уставились на них, и эти взгляды не предвещали ничего хорошего. Позади негромко заурчал пылесос, подобрался к Маргарите Львовне и ухватил хоботом за ее развесистый зад. Тетушка взвыла от неожиданности и обеими руками вцепилась в хобот, пытаясь оторвать его от себя. Петрович поспешил на помощь и попытался нажать клавишу “вкл/выкл”, но ее заклинило. В следующий момент в коридор выкатилась сумка-чемодан с принтом Чипа и Дейла, накинула п-образную ручку на голову Петровича и повисла на его шее.

Сражение началось!

Воинственно орал телевизор, стрелял из пушек старомодной видеоигры ноутбук, хлопал дверцами кухонный гарнитур, грозно шелестели страницами книжки ― шум поднялся такой, что в квартире этажом ниже разбежались тараканы, по скудоумию своему решив: сейчас будут травить. В шкафу над гардеробом, забитом шапками и шарфами, очнулся от многолетней спячки cd-плейер с крошечной покоцанной временем колонкой и на головы незваных гостей посыпалась рваными звуками давно забытая песня:

“Я собрал сво…и вещи и пошёл на во…йну,

Я купил себе но…жик и стальную струн…у,

Я умею пи…ть нефть и глотать сыр…ое стекл…о”.

― Что здесь творится?! ― перекрывая гвалт, рявкнула Маргарита Львовна, с трудом оторвав от себя чертов шланг.

― Вещи бунтуют, ― прохрипел Петрович, безуспешно пытаясь освободиться от сумки-чемодана. Есть такие коварные конструкции, в которые голову можно засунуть легко, а вытащить обратно ― хрен. В конце концов он бросил это бесполезное занятие, поднялся на ноги и шагнул в зал, неся на себе и сумку, и чипа с дэйлом.

“Старши…й брат пода…рил мне де…сантный берет,

Мо…я мать мне с…вязала те…плый броне…жи…лет,

Старый дед да…л мне де…нег, а ба…тя - по…следний патро…н”, ― надрывался из последних сил cd-плейер. Наконец, батарея его, хранившая крохи заряда последние тридцать лет, окончательно сдохла и плейер заткнулся.

С чемоданом на шее Петрович был похож на профессора Нимнула ― карикатурного злодея из старого мультика, жуткого и нелепого одновременно. Едва он сделал шаг к стеллажу как под потолком вспыхнула рожковая люстра, собираясь спалить врагов своими протуберанцами.

― Ложись! ― резким движением Петрович опрокинул Маргариту Львовну на пол. Все-таки он был поэт, пусть и никудышний, и умел увлекать за собой женщин. Их тут же накрыло осколками восьми больших лампочек ― казалось над головами с оглушительным грохотом взорвался снаряд со шрапнелью.

― Ты не знаешь, в доме есть фен и горелка? ― шепотом поинтересовался Петрович.

― Нет, ― ответила Маргарита Львовна, медленно убирая посеченные мелким стеклом руки с затылка. ― Почему ты спрашиваешь?

― Вспомнил один старый фильм.

И вдруг все звуки в квартире смолкли, остался только негромкий скрип, в котором Маргарите Львовне явно слышался странный счет: раз-два, раз-два, раз-два… Петрович оглянулся на опрокинутый пылесос, пытающийся перевернуться обратно на колесики. Пылесос напоминал пузатого жука, лежащего на спине; но стоило незваному гостю подняться, как хобот механического уборщика выпрямился и из него полетело в Петровича все, что было собрано по углам ― пара гнутых алюминиевых ложек и тупой столовый нож, очки со сломанной дужкой, авторучка без колпачка, огрызок химического карандаша… Круглая батарейка наручных часов угодила прямо в глаз, отчего поэт взвыл, повернулся к коридору спиной и сделал несколько шагов, оказавшись рядом с табуретом.

― Раз-два! ― выкрикнул табурет и выпрямил ногу.

― Аа-а-а-а! ― взвыл Петрович, сгибаясь от удара в пах.

Книжный стеллаж накренился, чугунный Пушкин полетел вниз и ударил несчастного графомана по затылку.

Петрович упал.

На его затылке появилась кровь.

Маргарита Львовна рванула вперед, но тут же поскользнулась на скользких вилках и тоже упала, накрывая своим могучим телом любовника. Сверху на них посыпались книги, а затем рухнул и сам стеллаж. Лишь обрывок пятитысячной купюры, вылетевший из книги Юлии Зонис, продолжал кружиться над людьми и вещами. Наконец, он сделал прощальный круг и опустился в неподвижную ладонь Петровича. Почувствовав прикосновение денег, рука пьянчужки дернулась и крепко сжала пальцами купюру.

― Ты жив? ― осторожно спросила Маргарита Львовна.

― Выпить бы, ― прохрипел из-под нее Петрович. ― Чем это меня по голове?

― Пушкиным.

Тетушка приподнялась и осторожно выбралась из-под груды книг и обломков стеллажа. Не разжимая пальцев, Петрович перевернулся на бок, затем уселся на тощий зад и посмотрел на взлохмаченную тетушку.

― Пушкин - это знак, Марго! - печально сказал он. - Нужно завязывать. Видела когда-нибудь морские узлы? Существуют сотни, если не тысячи их видов, некоторые из которых невозможно развязать в принципе. Вот таким будет мой узел.

― Бросишь пить?

― Окстись! Мне на голову упал Пушкин, а не Менделеев, я брошу писать стихи.

Он задумчиво уставился на пятёру, решая, кому легче ее сбыть: продавцу или банкомату.

― В конце концов, ― произнес Петрович, ― вместо стихов можно придумывать сюжеты. Например, о главном герое, который так и не появляется в рассказе, но в самый критический момент произносит пару слов, разрешая главный конфликт…

Договорить бывший графоман не успел, его монолог прервал звонок телефона.

― Алло, ― произнесла тётушка в трубку. ― Ты где? На свидании?! С кем? Да ты что!! ― она развернулась к красному углу, где вместо икон стоял на столе ноутбук, и размашисто перекрестилась. ― Винтаж? Какой винтаж? Ах, книги…. Нет-нет, мы ничего не выносили.

Она еще что-то говорила ― сначала в трубку, потом без трубки, потом торжественно обещая вещам ничего не трогать ― и никак не могла остановиться. Руки-ноги ее при этом действовали словно сами по себе: помогли поднять пострадавшего Петровича, снять с его головы чемодан, пройти на кухню и отыскать там вату и перекись водорода, усадить завязавшего графомана за стол и обработать рану и мелкие порезы от стекол разлетевшихся лампочек.

― На его комментарий ответила мукбангерша, ― продолжала ворковать Маргарита Львовна. ― Представляешь?

― Кто?!

― Ну что ты за темнота, Петрович! Мукбанг ― это когда человек включает камеру и ест в нее, понимаешь? Ест и разговаривает с подписчиками. Сейчас они с племянником кушают в ее квартире, а на завтра договорились ― в этой. Но чтоб всё винтажно было, усекаешь? В общем, надо прибраться да стеллаж обратно поставить.

Петрович как сжал пальцами обрывок пятёры, так и сидел с ней, не выпуская из рук.

― Двести двадцать тысяч подписчиков! Как ты думаешь, этого для поездки на Бали с любовником и его тетей хватит?

― Пожалуй, я продолжу писать стихи, ― невпопад ответил Петрович. ― Не так уж сильно меня Пушкин ударил, можно сказать, слегка пожурил.

Он припечатал порванную банкноту к столешнице, машинально взял в руки смартфон и поставил его на зарядку. Едва электрический ток коснулся уснувшего мозга брошенного хозяином аппарата, как тот

взорвался...

... в другой день, более паршивый, чем этот, история закончилась бы печально. Сеть магазинов “Красное и белое” потеряла бы постоянного клиента, остров Бали ― потенциальную туристку. Но бог растительности, виноделия, плодородия, религиозного экстаза и театра Дионис и богиня перекрестков и путешествий Геката сохранили героям жизни и здоровье. Каким-то невероятным чудом ни Петровича, ни Маргариту Львовну не задело. Целую минуту они сидели неподвижно и молча.

― Замени обои, ― наконец, произнесла тетушка. ― Замени обои со своими виршами и сожги их. И никогда ― слышишь? ― никогда больше не сочиняй стихи.

― Выпить бы, ― жалобно просипел Петрович.

Всё поменялось на этой планете за последние двести лет. Раньше вещи жили дольше людей, их передавали из поколения в поколение. Теперь дольше живут люди, а век вещей стал неприлично короток. Впрочем, рачительный хозяин исправную вещь никогда не выбросит. У него найдется место и проигрывателю с винилом, и dvd-плееру с дисками, и старой лампе, и бумажным книгам, и стакану, из которого он впервые выпил вина, и еще многим вещам, которые связывают его с собственным прошлым. Ведь кто знает, возможно завтра или послезавтра и нам с вами посчастливится ужинать с мукбангершей.

Эпилог

― Раз-два! Раз-два! Раз-два!

Пятые сутки после отъезда хозяина на Бали табурет стоял, опустив ногу в цветочный горшок. Но та все не прорастала и не прорастала...