Загрей

Утром стоило немалого труда вспомнить свое имя. Но все же он вспоминал всякий раз. Это было симптомом. Не хорошим и не плохим, а просто симптомом, как свет за окном был симптомом утра. Утро, похожее на вчерашнее: день, не похожий на утро. Вечером, если выйти к реке, можно увидеть полоску оранжевого заката. В его лучах волны, что барахтаются у берега, кажутся медными. В рыжих бликах мерещатся чьи-то лица. Можно принести сачок и ловить их в густой черной воде. Порой удается поймать. Бледный комок слизи пролежит на камнях до утра и высохнет, а сачок придется долго мыть под краном.

Прежде ЗАГРЕЙ любил заниматься ловлей, а теперь редко спускается к реке. И еще, он

никогда не вставал с рассветом. Он просыпался, когда уже было светло, и день, разрезанный на шесть неравных долей стальным переплетом огромного окна, стекал к полудню. Окно слегка накренилось вовне, и потому открывалась только одна крайняя рама-дверь, через которую ЗАГРЕЙ выходил на балкон, перешагнув через низкий подоконник. ЗАГРЕЙ называл этот выход прогулкой. Ведь это важно – что и как назвать, и при этом запомнить название.

Балкон велик, его серая плита покрылась паутиной трещин, а решетка, первоначально сплетенная в ветку с металлическими коваными листьями, переиначилась в замысловатую паутину, из которой то там, то здесь торчали острые иглы. ЗАГРЕЙ шагнул на балкон. Не то что бы он любил здесь гулять, нельзя сказать даже, что он стремился. Он тек. Так течет вода с более высокого места к более низкому. Балкон был более низким местом, и ЗАГРЕЮ надо было сюда перетечь, чтобы в низине выкурить сигарету. В низком месте ЗАГРЕЙ становился выше. Свою тень он прилеплял к стене комком жвачки, и каждый раз бледно-фиолетовый абрис был чуть длиннее, чем прежде, и это радовало, хотя с другой стороны, могло и печалить. Но пока он не позволял себе печалиться по этому поводу. Он умел не позволять себе. Как не позволила решетка себе быть металлической веткой с листьями и не пожелала стечь бесформенной кляксой металла. Надо уметь удерживать форму. Искусство удержания формы дается с рождения или не дается вовсе, и об этом тоже не стоит печалиться, как и о многом другом.

В углу на балконе стоял огромный глиняный горшок, и в нем росла вишня. Сейчас деревце было в белых цветах. Появление вишни на балконе – это маленькая тайна ЗАГРЕЯ. У него есть тайны, и это приятно.Косточку он нашел возле таверны и принес домой. Таскать ил с реки и пыль с дороги в огромный глиняный горшок пришлось долго. Косточку он медлил сажать – боялся, что не вырастет. Но все же отважился, посадил. И деревце выросло, и теперь цвело постоянно. Стоит облететь лепесткам – глянь, на ветках вновь белые пузырьки бутонов. Вот только плодов на вишне не было еще ни разу.

Напротив балкона почти вплотную – стена, а в стене окно, стекло посерело от пыли и заоконная тьма казалась не черной, а серой, то есть серая тьма пыталась притвориться серым светом. ЗАГРЕЯ волновал вопрос: какая разница между серой тьмой и серым светом. Но пока он не нашел ответа. В другой стене, той, что слева окон не было вообще. И в той, что справа – тоже ни окон, ни дверей. Узкий колодец открывался только в небо. И то, что падало сверху, навсегда оставалось внизу, застревая в осколках булыжника. Дохлая птица, упавшая сверху, и выброшенная кем-то нагая желтая кукла лежали рядом. Может быть, кукла выпала из окна напротив? Но ЗАГРЕЙ не видел, чтобы рама открывалась. За окном ничего не происходило, там днем за днем прозябала поседевшая от времени пустота.

ЗАГРЕЙ швырнул недокуренную сигарету. Кукла внизу протянула желтую руку и схватила хабарик, вдавила в полуоткрытый рот, прикусила четырьмя белыми острыми зубками и затянулась. Табачный дым вырвался из пробитой гвоздем щеки, из сочленений ручек и ножек. ЗАГРЕЙ усмехнулся. Может, скатать хлебный шарик и швырнуть вниз – поглядеть, как будет кукла его жевать. Но стоит ли? Стоит ли длить ее жизнь? Лишив хлеба, быстрее лишишь ее нечаянно дарованной жизни. Или не лишишь? И кукла начнет грызть трупик дохлой птицы и покрывать желтыми экскрементами булыжники двора. ЗАГРЕЕВА тень на стене постепенно росла, и доросла до карниза под крышей. Но при этом сделалась такой бледной, что почти не угадывалась. Никто не желал оживления куклы, но она ожила. Может, спустить ей вниз веревку, пусть поднимется наверх, перебирая неловкими целлулоидными ручонками? Или все же бросить ей хлеба? О чем мечтает она, лежа внизу, о спасительной веревке или о куске хлеба? О чем молит и главное – кого? По сравнению с ней ЗАГРЕЙ был не великаном – богом; тень его переросла стену и попыталась отразиться на небе. Так о чем же просит кукла? ЗАГРЕЙ прислушался, но не услышал ничего. Если она и молила, то молила безмолвно. Ему самому предстояло решить, что ей дать: веревку или хлеб. Он подумал и не дал ничего.

Интересно, испытывала ли ожившая кукла боль? Не боль от пореза или от удара – ясно, что простая боль была ей недоступна. Но ту боль, что испытывал ЗАГРЕЙ постоянно, едва разлеплял глаза – ночью ли, утром, не важно, могла ли кукла ее ощущать? Боль просыпалась вместе с ЗАГРЕЕМ, глухая, нудная, ее можно было терпеть, ибо она не была чрезмерной, но иногда сводила с ума, и тогда хотелось кричать, выть, кусаться. Или убить кого-нибудь, неважно кого. Определить, где гнездится боль, было невозможно. Она просто была, где-то внутри ЗАГРЕЯ, фантомом бродила по телу, вспыхивала то там, то здесь, и исчезала, едва он пытался прислушаться к ней и определить очаг. Но стоило перестать вслушиваться в себя, как боль возвращалась, торжествуя, она наносила удар, а потом постепенно стихала, но никогда не исчезала насовсем.

Вода в умывальне была желтой и пахла болотом. Кран не закрывался, и вода текла всегда, уходя не в сток, а в трещину в стене. Вода была не холодной и не теплой, немного жирной на ощупь. Неодетый, закутанный во влажное полотенце, ЗАГРЕЙ присел он к столу. Старинный светильник изогнулся бронзовым телом, как живое тело перед Венериным спазмом. В носике светильникатлел желтый огонек, жидкость из огненной реки за ночь не успела иссякнуть. За день светильник наверняка выгорит. Значит, следующей ночью у ЗАГРЕЯ не будет света, потому что сегодня за огнем он не пойдет. ЗАГРЕЙ подумал о предстоящем дне с отвращением, о лежащим за днем нынешним «завтра» – без желания. Они его не манили, потому что не обещали ничего. Перед ЗАГРЕЕМ лежала раскрытая тетрадка и перо. Чернила были невидимыми. Но ЗАГРЕЙ умел читать написанное симпатическими чернилами. Тетрадь была исписана уже до половины, и каждая страница не закончена.

На стене напротив висела картина. Белые струпья краски прорастали из струпьев черных. Изумрудная вода отражала небо. Небо было лиловым. По острым скалам, раня белые нежные ступни, ходил человек в белой хламиде и разбрасывал жемчужины. Они падали в воду и становились каплями крови. В воде плавала нагая женщина и предавалась любовным утехам с морским лупоглазым чудищем. Бледный длинный язык чудовища обвивался вокруг шеи любовницы. Женщина запрокидывала голову так, что глаза ее смотрели на зрителя. Руки женщины ухватились за роговые гребни на спине твари, ее полные ноги сдавливали скользкие бока монстра.

Внизу холста была краткая подпись. «Вин», – значилось на холсте. Странное имя для художника. Но даже его живописец забывал после того, как ставил подпись.

– Мерзкая картина, побыстрее бы ее забрали, – сказала Прона.

Она сварила кофе. Кофе у нее всегда получался горький. Не просто горький – наигорчайший. И сколько сахара ни клади – сладости почувствовать невозможно. Но все же ЗАГРЕЙ пил ее кофе. Морщился, но пил. Другого попросту не было.

– А мне нравится, – сказал ЗАГРЕЙ, разглядывая картину.

– Этот придурок в белом похож на моего супруга, – фыркнула Прона.

Он смотрел на Прону и думал, любит ли он ее? Но никак не мог определить, что понимать под словом «любить». Что-то не складывалось. Он любил и не любил. Хотел, чтобы она немедленно убралась из его комнатушки, и мечтал, чтобы осталась. Глядя на Прону, он думал всегда только о себе. Потому что думать о ней было трудно, вернее – невозможно. Он не знал, как она относится к нему, он даже не надеялся, что он ей нравится. Скорее всего, она никак к нему не относится. Много раз он пытался спросить, но слова застревали в горле. Не надо спрашивать – пусть все будет, как есть. Она приходит и остается. Потом уходит. Каждый существует отдельно от другого. Нельзя зависеть от другого... Он вспомнил куклу в колодце двора, захотелось вернуться и бросить ей хлеба. Но ЗАГРЕЙ остался сидеть.

И вдруг сказал, сам не зная зачем:

– Ты не любишь мужа.

– И за что мне его любить? – тут же вспылила она. Он заметил, что в последние дни она не может разговаривать ровно, все время кричит, все время на взводе. Значит, скоро исчезнет. А ему опять ждать. – Он украл и изнасиловал меня. А потом сделал своей женой. Надо же, какая милость! За нее мне с ним никогда не расплатиться! Даже если я буду изменять ему с каждым встречным.

Знал, что не надо было спрашивать! Оказывается, он – первый встречный. И только.

– Почему ты сюда возвращаешься? Из-за плодов граната, да?

– При чем тут гранат? Все это вымысел – насчет таинственной пищи, вкусив которую уже нельзя уйти. Сбежать всегда можно, если знать дорогу. Все куда проще: на той стороне я никому не нужна. – Она ела гранаты и разбрасывает косточки. Даже в кровати ЗАГРЕЙ их постоянно находил. Уходя, она всегда оставляет несколько гранатов на столе. ЗАГРЕЙ их съест. Она вернется и будет искать. Она запрещает ему есть гранаты. Но всегда их оставляет. Чтобы было, за что его ругать.

– А твоя мать? – он задавал вопросы без интереса. Ему не было никакого дела до ее матери.

– Ха-ха! Ну конечно, любящая мамочка! Она радуется моему появлению два дня, от силы три. А потом забывает, что я вообще есть на свете. У нее дела. Куча важных дел. Там у них у всегда дела. Я когда-нибудь сойду с ума от их дел. И чего они суетятся, если все равно будут здесь? Так что, когда мне становится совсем тошно, я возвращаюсь. Позволяю супругу разок меня трахнуть, а потом иду к тебе.

Он ей не верил. ЗАГРЕЙ никогда ей не верил. Она врала и даже не находила нужным это скрывать. А может быть, она говорила правду? Впрочем, ЗАГРЕЮ было все равно, говорит она правду, или врет.

– Иногда он пытается меня выследить, надевает свой золотой шлем, который делает его невидимым и крадется за мною следом, – Прона засмеялась. Нехороший, ядовитый смех – она всегда так смеялась. – Вся его сила в этом дурацком шлеме. Даже когда он меня насиловал, он надел шлем. И теперь, исполняя супружеские обязанности, напяливает шлем. Иначе не может. Ничего не может делать без шлема.

Она сделала многозначительную паузу, ЗАГРЕЙ тоже молчал. Она только что выдала ему тайну ДИТА и хотела, чтобы он что-то ответил: обрадовался или, напротив, заверил, что знать про золотой шлем ему совершенно ни к чему, и вообще плевать на ее отношения с повелителем. Но ЗАГРЕЙ ничего не сказал. Просто потому что не знал, нужна ему тайна ДИТА или нет.

– Ты еще не собираешься на ту сторону? – спросил он.

– Пока нет. – Она засмеялась и передернула плечами.

– Но вроде пора.

– Еще рано. Рано! – повторила она нараспев.

Конечно, лгала. Она всегда лгала. Но ЗАГРЕЙ чувствовал приближение ее ухода. Внезапно им как будто тесно становилось друг подле друга. Но если ЗАГРЕЙ спрашивал, не пора ли ей в вышний мир, она непременно отвечала «нет». А на следующий день исчезала и отсутствовала долгие месяцы. Только она и ТАНАТ покидали этот мир.

Прона уселась на кровать, закурила. Ее тело было загорелым, бронзовым, блестящим, и ягодицы, и грудь, ни единого белого пятна.

– Что ты делала на той стороне? – спросил он.

– Работала в лупанарии.

– Тебе нравится в лупанарии?

– Конечно же, нет! – она опять закричала.

– Тогда зачем? Ты можешь выращивать цветы.

– Полевые цветы? Кому они нужны, если есть садовые розы, до горизонта тянутся поля тюльпанов, если хризантемы перевозят вагонами!

– Тогда зачем?.. Зачем?.. – Он смотрел ей в глаза. На дне ее зрачков было презрение. Только холодное презрение и ничего больше. – Прихвати с собой Хароновых монет. Их много, перевозчик не заметит пропажи.

– Какой ты умный! – воскликнула она с издевкой. – Я всегда беру монеты, но мне хватает лишь на три дня.

– Значит, тебе нравится работать в лупанарии, – не то что бы ЗАГРЕЙ хотел уличить ее во лжи, его раздражало, что она считает его глупцом.

– Да нравится. Нравится! Ты против? Или будешь бить меня, как ДИТ?

– Нет. Разве я имею право что-то тебе приказывать?

– А хотел бы? – она прищурилась. Ждала ответа. Сказать «нет», сказать «да» – равносильно проигрышу. Ни один ответ ей не понравится – это точно.

– Я хочу пойти с тобой в тот мир и быть там твоим возлюбленным, – он давно готовился это сказать. Он даже репетировал эти слова и раз сто произносил их про себя. И вот выпалил. Получилось скомкано и не вовремя.

Она коротко рассмеялась, отстранилась, сделалась далекой, как другой берег реки, имя ее осыпалось сырой штукатурной, осталась лишь одна заглавная буква.

– Вот так и знала, что скажешь какую-нибудь глупость! Но мне нравятся твои глупости. Хочешь награду? Подарок? Приз? Ну, говори, что желаешь!?

– Не знаю, как и сказать...

– Как обычно, словами. Желательно, покороче.

– Послушай, когда пойдешь туда... – ЗАГРЕЙ задохнулся, говорить было трудно. – Возьми с собой мою рукопись.

– Ты пишешь книгу? – П. не удивилась. – Даже голос не дрогнул. – Она никогда ничему не удивлялась. – Зачем?

– Я прошу, – его голос задрожал. Он чуть не плакал. Как это смешно – плакать из-за какой-то книги. Даже не книги еще – рукописи, зародыша книги.

– Да пожалуйста. Мне не жалко. Книгой больше – книгой меньше, там никто ничего не заметит, даже если эта книга будет отсюда. Там уже давно ничего не замечают.

Несколько гадостей на прощание – это сделалось меж ними уже ритуалом. ЗАГРЕЙ не обиделся. Другое его беспокоило: уж больно быстро она согласилась. Обычно уговорить ее сделать что-то было делом почти немыслимым.

– Можно, я тебя провожу?

– Проводи. Мне не жалко. Когда ты идешь сзади, мне кажется, я гуляю с собакой. Не с Цербером, а с обычной собачкой, каких заводят в том мире. Я бы хотела собаку. Собаки – они верные. В отличие от людей.

Она достала из шкафа черный плащ, один из многих, и все как две капли воды похожие друг на друга, и надела на голое тело, водрузила на нос черные очки.

Когда она вернется к ЗАГРЕЮ – неизвестно. И вернется ли вообще? Она никогда не обещает, что придет. Но приходит. ЗАГРЕЙ поцеловал ее в губы. Он был такого же роста, как она, даже чуть-чуть ниже. Она погладила его плечо рукой в тонкой черной перчатке. Даже сквозь кожу он чувствовал – рука горяча. Она хотела шагнуть к двери, но он ее удержал.

– Не уходи. Останься в этот раз подольше.

– Нет! – Она щелкнула его по носу. – Я же сказала.

– Почему?

Взгляд зеленых глаз поверх очков.

– Нет, и все.

– Возьми рукопись. – Он протянул ей тетрадь.

– Н-е-ет! – произнесла она нараспев и потуже затянула поясок на тонкой талии.

– Но ты же обещала!

– Когда?

– Только что.

– Тебе показалось. Ты ослышался. Всегда слышишь не то, что тебе говорят.

***

П. шла, постукивая каблучками по влажной скользкой мостовой. ЗАГРЕЙ крался следом. Раньше никогда не следил за нею. Она шла, не оборачиваясь. Прежде ЗАГРЕЙ не замечал, как она прямо держит плечи. Теперь заметил. Женщину, которая так держит плечи, нельзя ни о чем просить, – это бесполезно. На мгновение он потерял ее из виду, потом вновь заметил блеск ее кожаного плаща. И тут вдруг кто-то ударил ЗАГРЕЯ в висок, сильно ударил, так что ЗАГРЕЙ покатился по мостовой.Вскочил, изготовился драться, а рядом – никого. Он растерянно покрутил головой И получил новый удар в скулу. Правда не такой уж сильный – в последний момент он что-то почувствовал, какое-то дуновение, то ли ярости, то ли воздуха, и сумел уклониться. Ударил сам наугад – и не промахнулся. Кулак ткнул во что-то плотное.

На всякий случай ЗАГРЕЙ отскочил. Ну, ясно! ДИТ в невидимом шлеме. Сейчас наверняка попытается зайти сзади и треснуть по затылку. ЗАГРЕЙ развернулся и ударил наугад. Попал. ДИТ взревел, послышался глухой шлепок. И на мостовой возникла туша – косматая голова, массивное туловище и короткие ноги. Шлем, звеня, катился по камням. ЗАГРЕЙ кинулся следом и пнул шлем, как мяч. Тот прыгал по мостовой, еще удар, и еще... ДИТ взревел от бессильной ярости и побежал за обидчиком. Ну что ж! Пусть попробует догнать и отнять. ЗАГРЕЙ мчался, как ветер, и вскоре очутился на берегу.

Солнце всегда ходит по той стороне неба, что за Стиксом. Слева поднимается, справа садится. Сейчас огромный медный диск скатывался за черную гребенку гор на горизонте. Стикс казался медным. Ладья Харона качалась на той стороне, набирая души для путешествия.

– Эй, Харон, держи подарок! – крикнул ЗАГРЕЙ и пнул шлем, метя в волны.

Но ДИТ успел схватить шлем на лету. Схватил и надел. И тут же скрылся в свою невидимость и сразу же ухватил за шею сзади и попытался спихнуть ЗАГРЕЯ в воду. От тяжести его туши ноги ушли в тину по самые щиколотки. ЗАГРЕЙ ощутил ледяной холод.

«Вдавит сейчас в тину навсегда», – мелькнула мысль. Он сделал усилие и вывернулся. Повелитель не так уж и силен, а ЗАГРЕЙ, несмотря на свой невысокий рост, необыкновенно ловок.

ЗАГРЕЙ припустил вдоль берега, прислушиваясь, нет ли погони. Потом остановился и оглядел берег: других следов, кроме следов самого ЗАГРЕЯ на черной густой жижене осталось. Он остановился. Присел на торчащий из тины камень. Ноги дрожали. Нелепо. Он дрался с самим ДИТОМ, он хотел отнять у царя шлем. Разве ЗАГРЕЮ нужен шлем?

Вон Харону деньги нужны. С каждого за переправу берет перевозчик свой положенный обол. И набралось их на этом берегу не тысячи, не миллионы – горы. Ссыпаны в огромные сундуки, заперты на ржавые замки - бесчисленные позеленелые медные кругляки, не нужные никому. Однако Харон трясется над ними и проверяет ежедневно, на месте ли запоры.

«Что можно сделать с этими медяками? На что они?» – эти вопросы задавал себе ЗАГРЕЙ, когда оказывался на берегу и разглядывал стоящие друг на друге старинные сундуки, одни – деревянные, наполовину сгнившие, из щелей меж досок которых сыпались монеты, другие – железные, насквозь ржавые, смятые временем. ЗАГРЕЙ смотрел на уродливые штабеля и не мог отыскать подходящего ответа. Если попасть на ту сторону, можно продать в лавку нумизмата старинные монетки. Кто-то рассказывал про такие лавки, ЗАГРЕЙ уже не помнил – кто.

***

ЗАГРЕЙ написал ее имя в тетради и наблюдал как оно тает, как поднимается облачком и белесым дымком плывет по комнате к окну, чтобы пуститься следом за хозяйкой. ЗАГРЕЙ съел один гранат. Гранат был таким же горькими, как кофе. Делать до вечера было совершенно нечего.

Потом явился Цербер. Одна голова его гавкала на всякий случай, две другие кинулись лизать ЗАГРЕЮ руки. От слюны Цербера кожу щипало, и вспухали крошечные розовые волдыри.

– Мучаешься? – спросил Цербер. – Знаю, хочешь удрать, небось.

– Не хочу, – сказал ЗАГРЕЙ, гладя жесткую шерсть пса на затылке. Врал. И Цербер знал, что приятель врет.

– Ничего не получится. Ни у кого не получалось свалить отсюда. Вон Орфей, дурак, пытался вытащить Эвридику, но облажался.

– А ты бы мог?

– Нет.

Все отвечают «нет». Универсально слово. Любимое слово на этом берегу Стикса. ЗАГРЕЙ не стал настаивать – смешно на чем-то настаивать, разговаривая с Цербером.

В дверь кто-то поскребся. Осторожно, по-собачьи. Одна из голов Цербера недовольно рыкнула.

– Кто там? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Как кто, – гавкнул Цербер. – Художник, сосед твой, явился за картиной. Кому еще нужны картины? Только самому художнику.

ЗАГРЕЙ отворил. В самом деле, художник – в длинной заляпанной краской рубахе, в нелепом берете набекрень – где он его только отыскал? В могилу небось положили вместе с палитрой и кистями.

– Привет, – сказал ЗАГРЕЙ.

– Поможешь донести? – спросил художник, хмуро глядя в пол.

– Уже?

– Опять света не хватило. Но в следующий раз получится. Я успею.

– Ну, я пошел, – гавкнули сразу три головы Цербера в унисон. Уже у порога одна башка обернулась и с глумливой ухмылкой сообщила: – ДИТ говорит, что ты такой же, как все. – Эта левая голова была самая вредная.

ЗАГРЕЙ в ту минуту снимал со стены картину вместе с художником. Обернулся. Пес уже удрал. ДИТ говорит... Плевать, что говорит ДИТ!

Они сняли картину. Она, хоть и без рамы, была ох как тяжела.

– Женщина еще не насладилась, – сказал ЗАГРЕЙ.

– Что поделаешь? Света больше нет. Ни единого фотона. А то бы я...

Художник сдавленно гыкнул – то ли пробовал расхохотаться, то ли подавил рыдания.

– Ты молодец, Вин. Ты держишься.

– Это ты обо мне? Я рад, что ты мой друг, ЗАГРЕЙ.

Художник не помнил своего имени, но картины подписывал. То есть вспоминал свое имя на тот миг, когда подписывал, а потом снова забывал.

Они несли картину наверх, в мансарду. Поднимались выше, становилось все темнее. Когда отворили дверь в комнату художника, пахнуло холодом, жгучим, абсолютным. За дверью лежала черная бархатная непроницаемая тьма.

– Дальше я сам. Знаю, ты не можешь сюда войти, – шепнул художник. – Жди.

Он впихнул картину в комнату и закрыл дверь. ЗАГРЕЙ сел на ступеньку и стал ждать. Он думал о Проне и о картине, которой скоро не станет. Когда ЗАГРЕЙ думал сейчас о Проне, то есть о Прозерпине, в своем далеке она казалась незначительной, мелкой, как мелкие буквы в книге. Она уже ушла из этого мира, но почему-то он все равно о ней думал.

Художник распахнул дверь.

– Заходи!

В комнате было тепло, почти жарко. В огромном камине весело прыгали языки рыжего пламени. Горела картина, шипела краска. ЗАГРЕЙ присел к огню. Полотно было еще почти целым, лишь по краям его облизывали оранжевые язычки. ЗАГРЕЙ увидел женщину в объятиях монстра. Ее тело дергалось – наконец она дождалась Венерина спазма.

Подпись «Вин» уже сгорела.

– Это все-таки здорово, – бормотал художник, потирая замерзшие руки.

– Что здорово?

– Я успел написать целую картину и начать еще одну. Пока эта будет гореть, я закончу вторую и начну третью. И напишу... Да, напишу почти до половины. Теперькаждый раз я успеваю чуть-чуть больше. Скоро у меня останется целая лишняя картина, которую не придется жечь.

Чудище отпустило женщину и попыталось выскочить из огня, но не получалось: холст уже обгорел с краю, и жаркие рыжие языки фыркали жаром в морду твари и отгоняли вглубь картины. Изумрудное море шипело, испаряясь.

Художник встал к мольберту и стал спешно работать. Надо было успеть, пока гориткартина, создать новую.

– Ты похож на Калипеда, который все бежит и бежит, а ни на локоть не сдвинулся, – заметил ЗАГРЕЙ.

– Я сдвинулся! – тряхнул спутанными волосами художник, не отрываясь от работы. – Я пишу лишнюю картину! Лишнюю! Несгораемую! Понимаешь? А, ничего ты не понимаешь. Ты кем прежде был?

– Я не был прежде. Я все время – сейчас.

– Забыл, значит. Все забыли. А я – нет. Я знаю, что был художником.

– Заткнись! Я не забыл! – крикнул ЗАГРЕЙ, внезапно выходя из себя. – Просто не был прежде – и все. Только сейчас.

– Забыл, – удовлетворенно хмыкнул художник. – Вот там зеркало в углу, погляди, может, поможет. Хотя, сказать по правде, никому не помогает. Мне – тоже.

ЗАГРЕЙ подошел. Он знал, что увидит отражение, но все равно немного боялся. А вдруг – нет? Но отражение послушно явилось. Лицо с курносым носом, детским ртом и круглыми удивленными глазами – то ли серыми, то ли зелеными, русые растрепанные волосы – облик вечного подростка, который почему-то хочет выглядеть взрослым.

– Ну, видишь отражение? – спросил художник, не поворачивая головы и азартно кладя мазки – спешил закончить подмалевок.

– Вижу.

Художник фыркнул, нехотя отложил кисти и подошел. Его отражение в зеркале не появилось, но зато Вин увидел отражение ЗАГРЕЯ.

– Как это у тебя получилось, а? – просипел художник. Плечи поникли.

– Я же сказал: всегда был здесь. И зеркало это знает и видит меня.

– Ты врешь! – Вин задрожал, хотя в комнате было нестерпимо жарко – с ЗАГРЕЯ пот так и катился.

– Я тут родился, – упрямо повторил ЗАГРЕЙ. – Просто родился в этом мире.

– Уходи, – прохрипел Вин. – Мне надо работать. И зеркало возьми, мне оно ни к чему.

Он кинулся к мольберту. Принялся спешно скрести мастехином по холсту.

– Не получилось. В первый раз не получилось. Ну вот, теперь я не успею… никогда не успею… Нельзя ошибаться… не успею…

ЗАГРЕЙ взвалил тяжелое зеркало в узорной раме на спину и вышел из комнатушки художника. На лестнице его обдало холодным воздухом, мокрая рубаха прилипла к телу, и он задрожал.