Захар Горыныч

…о дружине княжеской верной, лихой поется, о подвиге первом богатыря храброго, Захара Горыныча, да о пожаре великом, в котором витязь сей прозвище свое и получил

Утро только занимается. Солнышко краешек малый из-за кромки леса кажет, заспанное по времени раннему. Петухи только-только вторую песню спели, а подворье княжеское давно уж не спит. Не пристало добрым молодцам, да красным девицам валяться-залеживаться, в постели бока греть.

Так нас дядька Всеволод, старшина наш, поучал то и дело. Дескать, леность не по душе богам нашим пресветлым и князю великому заодно. Да только себя я молодцем добрым уж точно не считал. Скорее уж злым. А оттого и поваляться, подушку подавить лишнюю лучинку, а то и парочку, не прочь всегда был. Только в гриднице не заспишься - прочие витязи спозаранку подрываются, топают, шумят, силушкой (и не только ею) меряются. Кто на смену, кто на тренировку, а кто за кухарками ухлестывать.

— Заха-а-а-а-ар! - затрубил густым басом на все подворье дядька. Глотка луженая, как завопит - так и мертвые в Нави услышат.

“Нипочем не встану!” - малодушно подумал я, зарываясь поглубже в ароматное, свежее сено. Из общей спальни нашей я будто бы по нужде малой удрал, да и в конюшне затерялся. Спать-почивать уж больно хотелось!

— Заха-а-а-а-а-ар!

“Ну что ему неймется-то?! И ведь не отстанет…”

Вздохнул я, из стога вылез, и медленно, нога за ногу, навстречу дядьке поплелся. Он как меня заметил, так за ухо сразу - цап, и не важно, что ему для этого надо руку уж над головой задирать. Как с детства привык, так до сих пор и хватается.

— Я тебя зову-зову, а ты отлыниваешь, голова твоя дубовая! Вот в отставку меня князь отправит - долго другой старшина тебя, лентяя эдакого, терпеть станет?!

— Да я-то что? Ай! Дядька, ухо больно выкручиваешь!

— Это я еще мало тебе, шалопаю накрутил! Вот пошлю на конюшню, пару плетей по спине прописать, чтобы разум прочистился!

Не пошлет. Мамка моя - сеструха его младшая - шкуру с него спустит. И ничего, что она на пяток годков младше - сурова так, что с ней даже я спорить опасаюсь. А дядька у меня добрый, хоть и горланистый. Будь я князем, ни за что такого бы отрядом дружинным командовать не поставил, уж больно он честен да мягок. А впрочем, другие-то богатыри его уважают… Может, и поставил бы.

Крутанул меня ещё раз за ухо Всеволод, да и отпустил. Я пострадамшую часть тела потер и вздохнул.

— И что ж мне с тобой делать-то, горе луковое? - Бороду почесал дядька, мрачным взглядом меня окидывая.

Что ж поделать, коли не дружинник я по нраву своему? Хоть меня к делу и приставили, а нет во мне желания за княжичевы пожелания ратиться. Сам бы ни за что в дружину не пошёл, да мамка настояла. Дескать, я так в люди выбьюсь, как дядька, подвигами себя покрою знатными, женушку найду… А мне, если совсем уж честно, и задарма этого всего не надо! И подвиги, и женушка… Тьфу!

Лучше б я в поле коней пас! Деньгу, конечно, за труд такой грязный не дают, зато кормят. А ещё я лошадушек очень люблю, фыркают они смешно, и глаза у них умные. И спать в сене можно сколько душеньке моей угодно. А спать я люблю, природа у меня такая.

— Может, я того, конюшни почищу? - навострил лыжи обратно к любимицам своим я. - Воды да сена задам, кобылок обихожу…

— Э, нет! - план мой хитрый сразу дядька раскусил. - Что я, знаю тебя плохо, что ли?! Опять в сено спать завалишься! Что ж ты спишь-то все и спишь, змей настоящий, а не человек!

Мурашки по загривку моему побежали табуном, спина бы взмокла, если б могла. Не говорила мамка никому правды всей обо мне, дядька знать не мог, иначе по честности своей и в верности князю, зарубил бы.

— Мне во снах откровения божественные являются! - схохмил я, страх стараясь не показывать.

— Угу, как получше подушку взбивать, - усмехнулся дядька, и у меня от сердца отлегло. Не знает, просто брякнул в укор мне.

А что ж я могу, если и вправду, змей я? Таким уж уродился, матушка говорила - в папку моего проклятущего пошёл. А змеев у нас не любят. Да и я сам, если честно, к роду своему тепла особого не питаю. Жадные, да ленивые (правда, я и сам такой, так что чья б корова мычала…), только и знают, что овец и коров таскать, да девок красных хватать и в логова свои тащить. Хотя, конечно, силушкой не обделенные, да и в человечьей шкуре на морду лица красивые, а уж когда в своем змеевом облике по небу летают - страх берет. Даже меня берет, хоть я огня и не опасаюсь, голыми руками угли могу разгребать и даже не поморщусь.

— Вот что, - решился старшина. - В дозор пойдешь.

В другой момент я бы заныл, дескать, за что меня так родной дядька не любит. Дозор - дело самое неблагодарное, сапогами казёнными грязь вокруг Красенграда стольного месить, врага высматривать. А если ещё и дождь пойдёт… Мне как змею поганому, в дождь хоть умри, спать хочется, и ноги еле шевелятся. Но сейчас страшновато было с Всеволодом лаяться - а ну как догадается, отчего его племяш поспать не дурак, и в погоду холодную вечно вялый, как ящерица какая. Оттого и кивнул недовольно, в спор не полез.

— Ладно уж, так и быть. Пойду. Только ты это… Второго мне дай.

А то одному страшновато. Ворогов у нас почитай и нет, мир надежный с соседними княжествами держится, змеев да прочую дрянь загадочную от границ надежно отогнали, да только мало ли какой тать завелся? Грабители там всякие, или лазутчики… Или леший вылезет, а то и посыльный Кощея поганого… С лешим-то я договорюсь, пакость всякая магическая завсегда язык общий найдет… Да только все одно страшновато! Ну его, в компании надежнее!

— Дам, дам, куда ж ты денешься, - хмыкнул дядька. - А то во поле выйдешь, да и закемаришь. Вот тебе и дозор, дядька Всеволод. Борис! Сюды топай!

Притопал Борис. На что я парень плечистый - папкина кровь знать о себе дает - и то на голову ниже, а дядька мой только до груди этому здоровяку и дотягивается, и то, в прыжке. Но в башке - звонко, как в колоколе, все в рост ушло, на разум ничего не осталось.

— Звал, старший?

— Звал, звал. В дозор пойдёшь, с Захаром вот.

— Лады, - Борис кивнул.

Я тоже киваю - повезло так повезло! Борис парень беззлобный, а главное, на любую чушь ведется и на чары мои змейские податливый очень. Я не я буду, если не зачарую его, пристрою дозором ходить, а сам в кусты какие-нибудь залягу спать-почивать под защитою борискиной. И уютно, и безопасно, и дядька про то не узнает. Вот так и удача!

Дядька на меня покосился, вздохнул тяжело - кажется, все по моей морде довольной прочитал - рукой махнул.

— Вон пошли, ротозеи! Эх, богатыри не вы…

Прихватили мы с Борисом копья долгомерные, и пошли грязь-распутицу весеннюю месить. Я только в гридницу заскочил ненадолго, прихватил узелок малый.

Прошли мы через Красенград насквозь - через площадь, где ярмарка каждую семидневицу гуляет, по улочкам узким, мимо стражи на воротах…

Те на нас глянули и носами начали крутить. Еще бы, мы из дружины, а они - городские, для наших они - как дети малые, никто слова доброго не скажет. Никто - кроме меня. Я-то хитрый. Пусть знают, что хоть кто-то из дружинников их уважает, и этот кто-то - я.

— Здорова, братишки! - Рукой им помахал я.

— И ты здрав будь, коль не шутишь, - переглянувшись, отвечают. Удивились. Новенькие, видать, прежде их не видал.

— Как служба служится?

— Стоим на страже день и ночь, только и успеваем, что от ворогов град наш стольный боронить, - один ус еле пробивающийся начинает крутить, другой грудь выпятил.

Молодняк… Пусть знают мою доброту. Не зря ж говорят - ласковое слово и кошке приятно. А у этих точно, в башке поменьше, чем у Мурки моей - кошки дворовой, княжеской, которую я прикармливаю. А значит и слова им нужны поглупее, да похрабрее.

— Сразу видно - только благодаря таким, как вы, богатырям, город наш спит спокойно! Ладно, идтить нам пора, а вы стойте смело и честно, от вас же град наш красный зависит!

Распушились оба, на меня, как на батьку родного смотрят.

— Рады служить! - Рявкнули оба, вытянулись по струнке, только что ладони ко лбу не прикладывают, чтобы внимательнее врагов высматривать. Ухмыльнулся я про себя, Борису махнул и по дороге в лес, который столицу окружает, углубился.

Пару лучинок походили по дорогам прилежащим, а потом я узелок развязал, и Борису предлагаю угощение. А у меня там медок в тряпочке, хлеба кусок большущий и сыра немного. На кухне утащил, когда кухарка отвернулась. Даже не знал тогда, зачем тащу. Змеиная природа, небось, взыграла…

— Перекусим, Бориска?

— А не рановато ли? - Засомневался здоровяк, слюну сглатывая и на угощение косясь. - Солнце еще в самый пик не взошло…

— Дак, с животами полными дозорничать, чай, приятнее! - Хитренько подсказал я.

— А и то верно, - степенно кивнул спутник мой, одной рукой бревнышко такое, столетнее, подхватывая и около дорожки укладывая, чтобы сидеть удобнее было. Челюсть я подобрал - такое даже мне не по силушкам - отдал ему узелочек с угощением и так, ненавязчиво мяукнул.

— Садись, закусывай, Бориска. Я до ручейка и обратно, водички нам черпну, чтобы было чем запить.

— Дело, - соглашается со мной здоровяк, а мне только этого и надо.

Я, хоть и змей не ахти какой могучий, но на воде поворожить для меня - дело пустячное. Шепну над бурдюком, дескать, я с тобою весь день ходил, Бориска, и уму-разуму тебя учил - и будет верить дружинник. А я в кусты залягу, в листья зароюсь и посплю до заката, под надежной борискиной защитой.

Отошел я к ключу с водой свежей, родниковой. Сам напился, морду свою умыл, в отражение глянул. А хорош! Волосы чернявые, глаза зеленые, смазливые, нос с горбинкой, шрам героический бровь пересекает. Это я в детстве с собакой подрался - не любят меня шавки, чуют змеиную натуру, брешут, кинуться норовят… Собак - в отличие от кошек и лошадушек разлюбезных - не люблю и в жисть ни куска вкусного не дам. Даже кости, если потребуется, сам сгрызу. Разве что, один недостаток - борода не растет, даже усов нет. Ну дак, у всех змеев, почитай, так.

Черпнул я воды, шепнул над ней, что задумал, и обратно повернул. Да только не дошел. Запашок опасный, дурной по подлеску стелется, пеплом воздух пахнет… Туману сойти уж пора, а он только сильнее ползет, сквозь кусты пробивается… Да только не туман то, а дым!

— Заха-а-а-ар!

Уронил я бурдюк, кинулся. Не на зов, конечно, больно мне этот Борис сдался. Сам смоется, если жить захочет. Да только в пожар мне попадать никак нельзя! Сразу видно станет, что огонь мне нипочем, даже волосы не курчавятся. А со змеями у нас в царстве-государстве разговор короткий - на уши и на плаху.

— Пожа-а-а-а-ар! - Между тем Борис надрывается. Кусты трещат, как медведь ломится, я только и успел, что отпрыгнуть, когда он мне навстречу вывалился. — Захарка! Я уж думал, ты не слышишь! Пожар! Тушить надо!

Плюнул я с досады. Вот дурак! Один я бы точно смылся, в город понесся бы всем сообщать, а там пусть другие дружинники своими шеями рискуют. А с таким хвостом…

— Вдвоем не потушим, в город надо, - попытался все-таки убедить Бориску я.

— Хоть узнать надо, с какой стороны пламя идет, - уперся он.

“И откуда оно тут взялось…” - подумал я, и почуял, как по спине холодок пробежал. Весна, сырость такая - а тут вдруг пожар. Подпалили, зуб готов дать. Значит, не так уж и мало ворогов у княжества нашего. Непонятно, только, насколько опасны вороги те. Да только кем бы ни были - а все одно, скверно!

— Ладно, но в самый жар не полезем, - махнул рукой я.

Не то, чтобы мне хотелось, но в крайнем случае мне-то огонь точно ничего не сделает. Да и знать, что случилось, не помешало бы. Может, тати это мелкие, которые решили поразбойничать. Али купцы какие-то глупые, которые за собой костры не тушат. Огонь перунов вдруг в куст какой сухой (хотя откуда у нас тут сухость, коли ноги по щиколотку в грязи вязнут?) ударил. Ну или вороги иностранные - хуже этого судьбинушки не придумать!

Но мыслями своими с Борисом я не делюсь, кивнул ему только покровительственно и добавил:

— Только поосторожнее быть надо… А то коли мы с опасностью смертельной столкнемся, да не выкарабкаемся - кто дружине всю правду-матку расскажет?

Обрадовался Бориска словам моим об опасности. Давно ему погеройствовать хотелось. Батя его в свое время знаменитым богатырем был, самолично на орды вражеские ходил, упырей да вурдалаков рубил, даже, говорят, змея одного выстрелом метким сбил. А сынишка у него силушки немерянной, да только все никак не складывалось с подвигами. Потому что для подвигов мозги нужны, а у него с этим тяжко.

Побежали мы на запах гари. Я осторожненько через кусты прыгаю, а этот как кабан ломится. Конечно, вперед он вырвался. Я ж не дурак, вперед всех в сторону опасности явной бечь! Доскакали, нашли. Издалека слышно, как пламя гудит, ревет, деревья, как лучины пожирает. Поздно тут тушить, пожрет весь лес пламя…

— Ну что, отыскали? - Ехидно огрызнулся на Бориску я. - Теперь-то можно и в город?

— Да-а-а-а… - Попятился напарник мой. - Тут вдвоем не совладать, только сами погорим.

Развернулись - и обратно, ноги в руки, да так, что ветер в ушах свищет. А огонь на пятки наступает, справа язык вынырнул, бока нам жаром лизнул, слева… Бориска еще быстрее припустил, подвывает от страха. Я зубы сжал, дыхание экономлю. Огонь огнем - а дымом и я надышаться до одури могу. Рухнуло вдруг дерево, пламенем объятое, да так, что прям поперек пути моего, на Бориса. Тот кубарем откатиться попытался, да только ему все равно ногу прищемило поленом поваленным.

— Заха-а-а-а-ар!

“Ни за что”, - малодушно подумал я. - “А то одежа вся сгорит, а я без единого ожога, что в городе подумают?! Сразу все поймут!”.

Да только судьбинушка - она завсегда надо мной посмеяться горазда. Прыгнул я через бревно поваленное, а из-за дыма расстояние не рассчитал. Ногой за ствол зацепился, замахал руками, за пылающие ветки цепляясь, и сам рухнул, и бревно случайно толкнул, да так сильно, что оно возьми да покатись в сторону. Не крепко лежало, видать. Бориска вскочил, на ногу ушибленную еле-еле опираясь.

— Ох, спасибо тебе, Захарка! Я уж думал, ты испугаешься, а ты вон какой, не побоялся в самое пламя за мной прыгнуть!

— Друзей в беде не бросаем, - только и смог выдавить я, и рукой махнул. - Да только… Кхе-кхе… Коли не поторопимся, уже нас обоих спасать придется!

И дальше поковыляли. К городу выбрели, руками машем, а нам навстречу уже отряд дружинников скачет, во главе с дядькой, за ними телега с бочкой огромной дребезжит. Тушить едут.

— Дым на горизонте увидали! - кричит он, а мне завыть от обиды хочется. Слишком уж я хорошо старшину нашего знаю. - Захар, Борис, живо в седла и показывайте, откуда пламя идет, пламя останавливать будем!

— Там не потушить, там так огонь гуляет, что…

— А тебя, Захар, не спрашивают! - отрезал дядька, и рукой махнул. Один дружинник меня поперек туловища ухватил и на круп своей кобыле забросил. Другой Борису руку протягивает, а тот, как птица с перебитым крылом, прыгает, залезть пытается, да от боли так ругается, что уши в трубочку заворачиваются.

— Э, старший, да у него нога переломана, его в город надо.

— Так отвези! А нам Захар дорогу покажет, и одного его хватит!

Приуныл я, надеялся, что удастся на Бориса задачу путь указывать свалить. Не вышло. Подстегнули коней и помчались.

Я трясся сзади одного из витязей - кажись, Язмира - и напряженно думал, как мне выкрутиться.

Соскочить не выйдет, а значит надо срочно что-то придумывать…

— Стой, дядька! - Заорал я так, что Язмир аж подпрыгнул, чуть не свалился кулем под копыта Милославы. Старшина голову повернул и нахмурился.

— Чего орешь?!

— Не к огню нам надо, а к старому руслу! Разметаем камни - и пусть река по старому течет, огонь она остановит, чтобы к городу пламя не вышло!

Просветлело чело дядьки, плеткой махнул.

— Сворачиваем, братцы! Сделаем, как Захар придумал!

Повернули, а воздух уже горячий, да гарью пахнет. Вылетели к заваленному старому руслу, и взялись дружно. Копьями упираемся, топориками разгребаем землю, руками толкаем… А огонь все ближе и ближе подбирается.

Я изо всех сил, до седьмого пота с остальными пахал - не людей жалко было. Лошади испуганно копытами роют, ржут - если пламя не остановить, бедные мои любимые лошадушки все погорят!

Совсем близко уж пламя, не успеем, большущий камень застрял, как пробка в бочке.

— Эх, раззудись плечо, размахнись рука, подналяжем, парни! - Подбадривает дядька, сам упирается, остальные витязи пыхтят, а я вижу, даже с моею силой змеевой не удастся с берегов столкнуть, от жара уже волосы у богатырей курчавятся, кожа скрипит.

И не придумал я ничего умного - но очень уж не хотелось лошадушек в беде бросать, да и в городе у меня мамка живет. А если пламя дотудова дойдет - все, поминай, как звали. Да и дядьку жалко…

Так что прыгнул в реку ледяную, ногами в дно илистое уперся… Сапоги порвал к бесам - лапы змеиные выпустил, вода все скроет. Лишь бы никто не всматривался сильно - а то вдруг где чешуя блеснет или кто еще чего неправильное заметит?

Уперся я посильнее, поднатужился, и как толкну со всей силы своей змеиной! Вылетел камень застрявший, открылось новое русло, ринулась вода в ложбинку, меня вместе с потоком затянуло, понесло вместе с камушками мелкими, я барахтаюсь, выгрести пытаюсь - а холод водяной меня душит, так что глаза закрываются, руки-ноги тяжелеют!

Голова только трезвая, чистая - понимаю, что вылезать надо, выплывать изо последних моих сил, а куда лезть-то? На тот бережок, по которому богатыри поедут, меня отыскивая? Найти-то найдут - всего замершего и спящего сном непробудным. А каждому понятно, что если добрый молодец после купания в прохладной водице без сознания, как девка малахольная падает - не молодец он, а змей мерзкий. Даже будить не будут, сонному голову снесут. А у меня еще и лапы змеиные из под рубахи торчат, хвост сзади извивается…

Значит, выбор у меня один - к пламенному берегу выбираться, где пожар гуляет. Там хоть согреюсь после купания, не упаду без сил от холода, а что одежда погорит - так из двух зол меньшее выбирают!

Погреб, вылез, отряхнулся. Всего трясет, кожа вся зачешуилась, волосы дыбом встали. Пламя вокруг гудит, греет - только это и радует. Пару минуток посидел, погрелся, лапы свои задние обратно людскими сделал, и побрел через огонь обратно к устью речки новой. Иду-бреду я через пламя, босыми ногами камешки подбиваю, вокруг пламя завывает, кусты пылают, деревья падают, а мне все нипочем, только одежда лохмотьями опадает.

Влип - так влип. Как дядьке и остальным одежду сгоревшую объяснять буду?

И вдруг слышу - коня ржание. Жалобное такое, как будто плачет, на помощь зовет, безнадежно так, аж подвывает от ужаса. Бросился я, значит, на звук, теперь уж все равно, одежду попортил, сапоги порвал… А лошадку незнакомую жалко - хоть плачь!

Выскочил на поляну, а там кобылка красивая, в упряжи роскошной, в седле парень какой-то болтается, дымом явно надышался, без сознания повис на шее своей красавицы лошадки. Пламенем вся полянка окружена, а через просеку узкую - речка, от которой мы отвилку пустили. Совсем рядом со спасением своим кобылка бьется, выбраться не может, а огонь уж к ней подбирается.

— Ах ты, какая красавица! - Восхитился я. - Не бойся, лошадушка, я тебя спасу! За мной иди, выведу куда надо!

За уздцы ее схватил, и за собой потащил. Зверь сам через огонь не прыгнет, даже если видит, что за ним спасение ждет, а я провести смогу. Лошадь руку сильную почуяла, помчалась за мной следом, испуганно визжит, когда слева и справа языки пламени ее шерсть курчавят. Выдернул я ее из огня, вместе вдвоем в воду грудью врезались, лошадка быстро копытами заработала, фыркает, плывет изо всех сил к берегу безопасному, я в ее гриву вцепился, рядом кое-как гребу. Перебрались на другую сторону реки, через камыши полезли… Пока по илу ползли, извазюкался весь, как порося.

Вот и погрелся! С чего начали - тем и закончили, трясусь, дрожу от холода! Но хотя бы лошадку спас… А она чует во мне спасителя, ластится, мордой в плечо тыкается, в глаза благодарно заглядывает…

Тут со спины белой красавицы кашель сдавленный раздался, паренек задергался. Надо же, живой! А я про него совсем забыл… Грязный весь, как свин, в пыли и гари, волосы дыбом, но костюм богатый… Видал я его где-то, но в таком виде, будто мавр какой из дальних степей выбрел, не смог признать.

— Эй, молодец! - Я его подергал за штанину. - Ты молодец добрый али злой?

— Добрый, - с кашлем кое-как отозвался юнец. - Князя я сын, Мирослав. А как тебя звать, витязь храбрый?

Я где стоял, там и сел. Я что же это, княжича только что спас?! Да, и правда, если рожу его черную умыть - точно, княжич получится!

— Это… Захар я, - только и смог выдавил я. - Из дружины.

— Герой ты, Захар, - серьезно уверил меня Мирослав, гарь по морде своей княжеской размазывая. - Не каждый в пламя бросится, чтобы человека спасти!

— Я… Да, так уж вышло, - пробурчал я. Не говорить же, что я коняшку спасал, а не его, да и пламя мне не страшно.

А тут и дружинники с дядькой навстречу вывалились.

— Захар, ты ж… Золото наше! - Заорал дядька, и тут запнулся, увидев спутника моего. - Захар, это что ж… Княжич, чай?

— Угу, - мрачно буркнул я, только потом попытался кое-как придать себе героическое выражение морды. - Я того… Увидал, что там в огне, на другом берегу, кто-то задыхается, ну и бросился спасать! В реку, схватил и сюда вытащил. Вот.

Мирослав закашлялся, но мне и дядьке кивает, дескать так все и было.

— Качать героя! - Заорал кто-то из витязей. - Пламя остановил, княжича из огня спас!

Я испуганно взвыл, да поздно - сгребли меня и как начали кидать в воздух, на мою голозадость внимания не обращая.

— Прозвище почетное надо такому молодцу доброму дать! - предложил кто-то.

— Горынычем кликать будем! - Отзывается другой. - Сильный как змей и огня не испужался!

Дядька задумался, на язык пробует:

— Захар Горыныч… - потом кивнул благосклонно. - Да, звучит!

Пламя на другом берегу до реки дошло, последний раз пыхнуло жаром нестерпимым и опадать начало.

А я только и думал, что если бы не этот пожар проклятущий, так бы и был я Захаром беспутным, а теперича я - герой, что б его! А героев всегда вперед выпихивают… А мне и задарма эти геройства не нужны…

Но теперь хрен я отверчусь…