Захухря

Лето выдалось знойное, а урожай богатым. Бабы шли на сенокос, мужики шагали впереди. Дед Кондратий, сидя на завалинке, оторвал уголок «Крыжопольского вестника», наложил туда махорки, облизал краешек, закрутил и чиркнул спичкой. Рядом, высунув язык и часто дыша, лежал старый и сильно лохматый Чапыжник. Его так прозвали ещё щенком. Пёс в выводке был последним. Сучка, когда рожала, его лапой задавила. С тех пор он шандрахнутый на всю собачью голову. Носился без причины по задам, жрал коровьи лепёшки и своим шуршанием пугал совхозную стайку гусей. Те всегда шипели и вытягивали шею. Колюнька, шпана местная, лупил их прутом. Потом, откуда не возьмись, выскакивал Горыныч, орал во всё своё петушиное горло и нёсся за мальчуганом через деревню до самой опушки. Он, почему – то, считал каждую тутошнюю птицу своей. Даже Чапыжник выл от пернатого драчуна. Не признавал его главенства только наш дворовый селезень Иосиф. Пока петух надрывал глотку, утак тихонечко подшлёпывал к нему своими перепончатыми лапами и втихаря щипал в самое темечко. Хохлатый, он же тупой. Вертел башкой, открывал клюв, приходил в себя, а смекалистый «вождь» так же неслышно ушлёпывал куда – то в свой персональный хлев. Над его насестом мы повесили дедушкину трубку. Не знаю зачем. Дед нам сам велел, при этом хрипел и улыбался во весь свой один зуб.

Вечером Леонидыч гнал стадо по домам. Бабы натирали коровьи титьки вазелином и выдаивали по полтора ведра зараз. Земля у нас всегда была плодородна во всех смыслах. Мы пекли картошку на усаде, заедали её варёными яйцами, ржаным хлебом, щедро запивая молоком. Потом маманя гнала нас в баню. А ночью дед рассказывал истории о лешем и его жене кикиморе. Соседка Микунишна шпыняла его клюкой и голосила что – то о «жидких какулях». Колюнька был её внуком.

Так мы и жили. Тёплая хата, сытый скот, совхоз "Початок" на земле купца Крыжопольского. Мои трое братьев, батя, мамка, дед и я - старшая сестра, первая на выданье.

Девки заплетали мне косы по воскресеньям и вели в хороводы перед костром. Я же за углом, не дойдя до круга, расплетала и неслась прочь. Бегала я быстро, поэтому никто меня догнать не мог. Даже наши молодцы – удальцы. Грузные они были на жирном молоке – то. Мамка встречала меня у порога и хлыстала крапивой. Говорит, помру я девкой и стану ягой горбатой, буду жить на болоте и пугать жаб. Шестнадцать лет уж стукнуло, а дочь её по – прежнему козюлю из носу выковырит и съест. Парни пальцем на меня кажут и знай себе хохочут. Микунишна говорила, что её тёлка рыжая и то ладней вышла. Быки - то ту оприходуют, а меня муж в первый день отведёт в знахарке бесов изгонять и рыльце заговённое чистить. Ни русых кос, не стана пышного, ни гузна плодовитого. Бледная, чернобровая, тощая, на утопленницу похожая. Нитка, жена старосты на сенокосе всем рассказывала, что чёрт в мои глаза из котла бульона налил и оттого они янтарём горят. Пару раз меня даже вместо свиной молодки зарезать хотели. Одной дурочкой меньше – уважение селу. Мать плакала и заступалась. Отец с кузнецом договорился. Его сын не совсем ладный у нас, зато холостой.

Сваты к нам с песнями и плясками ворвались. Степан - жених сидел, втихаря цедил одинокую слезу. Он, в отличии от остальных, умный был. Меня давеча в задворках свидел, плюнул и чертыхнулся. Я то куре под хвост ладонь подставила, когда она жилилась. Дед помёт в огурцы сыпануть наказал. А потом котейка наш - Подмурдок мышу поймал. Молока налакался и есть её не захотел. Так рядом с лаптями Степана и положил. Думала, не донёс. А я донесла... Мать до пол ночи меня веником гоняла. Говорит, наверно, когда в карде оставила, не углядела. Корова меня копытом ушатала. Вот я и захухрей мордофильной и вышла.

Стукнуло уж мне двадцать весён, а казюли такими же сладкими и остались...

Помню, сижу я как - то на завалинке, тыквенные семечки лупаю. Рядом Чапыжник волком воет, из жопы себе блох выгрызает. Микунишна клюку забросила, платок развязала, сидит на коленях, причитает. Дед у виска пальцем крутит, говорит, старуха махорки у мужиков в совхозном закутке надышалась. Люлей крылатых видит, они ей средний палец показывают. Скоро мамке её покойной представится. Та йэнтих люлей ей обратно и пришлёт.

Всё село сбежалось, мешки с зерном высыпают, а там шелуха да козявки замухрышные шастают. Кусучие, собаки! Листочки на огородах скукожились, а в капусте черви белые кучками лежат. Колодец тритоны дерьмом своим загадили. Скотина непоеная стоит.

-Ой, бяда! - Кричит Микунишна. - Ой, бесы поганые! Ой, ироды окаянные!

-Серпень к концу, а у нас второю неделю ни капли не пролило! - Маячил в сапогах староста Журопуп. - Проклята, батеньки, земля наша! Проклята. - И на меня исподлобья как взглянет!

-Сидит, зенками своими чертыханными хлопает, - это уже жена его Нитка ко мне подплыла и за плечо давай теребить.

-Грабля - швабля! - Голосили мальчишки, скача мимо. А звали меня, вообще - то, Адля.

-Из - за тебя все напасти, бесовское отродье! - Кузнец притопнул, а за ним Степан с женою и детками сопливыми.

Не успели батя с маманей меня уберечь. Нашёл люд себе утеху. Без суда, да на зрелище. Радый и стар, и мал. Столб забивают, пруты кладут, маслом меня обмазывают. Знахарка травы в карманы сарафана пихает. Говорит, для разогреву и душистости. От привычек старых трудно отойти. Младенцев она выкидышных в меду с лаврушкой запекала. Да кто ж помнит теперь, когда овцу, что стадо паршивет и к волкам на холмы ведёт, загубить надобно.

Босы ноги мне палки кололи, плач мамани за гомоном не было слышно. Почудилось мне, оно и к лучшему наверное.

-Не реви, мамань! - кричала я. - Братья тебе внуков нарожают!

Пуще прежнего она убиваться стала. Ну, а что тут поделаешь? Коли на костёр, так не в бойню. Токмо знать мне откуда было, что пламень ярое так хлестать жаром будет. Думала, земляки позабавятся да бросят. Они ж меня в лошадиный навоз давеча бросали, вилами туды тыкали. Ни разу не попали. Понарошку же.

Песнь хвалебную народ закатил. Хозяина урожая славили. Орали:

-Нечистивую в пекло, да на суд! Славься Похлево́к, прими, помилуй неверных!

Ой, тяжко! Ой, больно! Гарь в горле скопилась, дым глаза затмевает, слова сказать тепереча не в силах... Веселился люд, плясал хоровод задорный, дровишки в огонь подкидывал... Неужто я дедулькин сказ про кикимору болотную до конца не узнаю...

Заохал кто - то, копыто близко стукнуло, зенки коня сивого на меня таращились. Плюнул в ноги тому староста Журопуп. Мужик в седле рукавом кожаным махнул и пламя погасло.

-Ты чевой - то, поганец, вытворяешь!? - Слюной бросалась Нитка. - Ейной душонке, чертенят посылке, сгинуть надобно! Ехай отселя, чемурудный! Ехай, откудова явился!

-Странно вы, селяне, духа милостивого задабриваете, - изрёк шелестом ломким чужак и быстро передо мной оказался.

Ну здоровенный же детина! Кузнец наш Ивпатий и то сморчок эдакий прыгал. Одёжа пыльная, с пала́ми длинными, клёпки да иголочки блестели. Что же, се́ребро небось? А это чё за побрякушка на шее? Башка кабанья на цепочке. Хмурая, с бивнями под пяточком. Чудно же, как пить дать чудно! А грива - то! Грива! Нашинские мужики такой не носили. Лохмы торчали как у знахарки тутошней И́вги Вра́жной, ежели бы они у неё такими грязно - камышовыми были. Ой, владычица земли лесной, да полей диких, Пшее́на! Зрачки - то у него вертикальные! Глаз колкий, смотрит зорко, на солнышко в небе похожий! Разве ж так бывает?

Путы ослабли, ноги не держали что - то. Жгло их шибко. Мамка поднеслась, в лоб целует, в копоти губы свои вазюкает. Батя забрать меня хотел, а ему староста по ладоням палкой шмякнул. Говорит:

-Опаршивела она! Тронешь - век пиявок в колодце вместо воды черпать будешь!

-Да как же это, родненький?! Глупая ж ещё! Молодая, не справная! - Папка мой голову опустил и пригорюнился. - Отдай её, кормчий, пусть вертается... Для нарывов мазь надобно намешать...

-Балда ты непутёвая, Захар! - Теперича он бате по макушке заехал. - Вон гляди лихо какое за ней пришло! Пусть тащит в свою треклятую берлогу, в бесовские угодья! Чтоб глаза мои эту замухрышную не видели!

Нет, вы люди - нелюди, поглядите! Йентот шлында корявый как вдарит своей оглоблей в сапоге по куче - то моей - тут верёвки и слетели, рассыпался костёр, а я шнобелем прямо ему мысок - то и отпечатала. За шкибот поднял, глядит, зрачком своим юродивым водит.

-Чего тебе надобно, страхолюдина? - крякаю я, горло зажало. - Положь, где взял, брыдла выблюдушная! Мне папанька мазюку мазать наказал!

-И давно вы, челядь неразумная такими непотребствами промышляете? - замолвил угрюмо чёрт верёвочный. Отпускать меня не хотит!

-Это какими же, батенька, какими же? - хитро вылупился на лохмыря наш староста. И давай пятиться к нему бочком - то, как индюк к индюшке.

-Детей болотных с младу от крова отнимаете. - От взгляда евойного папка мой аж вздрогнул, да бледную шкуро́й покрылся. Маманя по полену горелому сползла и отчего - то пред охальником йентим завыла коровой недойной.

-Не губи, окаянный! Не губи! Мы ж не нарочно! Мы ж как лучше кумекали!

-Вертайте её обратно, в лоно родимое, - что - то уж слишком тяжко вздыхает охламон треклятый. Чего он мелит, вразумить я не могу. - Не ровен час, червями да засухой не отделаетесь. Кикиморы за своих отпрысков не прощают. Внуков иль правнуков однажды они к себе утащат и поминай, как знали. А эта, - и опять на меня глазеет башка кабанья, - эта ещё и лешего отродье. Оное сразу заметно. Янтарные очи, нрав дурной, да рыло неказистое. - Себя - то видел, свинота дряхучая?

-Покладай её обратно, милостивый путник, на землю, - подошёл батяня. - Не серчай, моя вина. Дури вол, ума гроши. А ты, Адка, уж прости. Сопливой ещё на болота бегала, с лягами в догонялки играла, а мы с матерью всё тянули. Авось, думали, приживёшься. Вот вересень пройдёт, закроем погреба, их снегом припорошит - тогда и вернётся к кикиморе её дочурка.

-Твоя молва, мужик, тебя я здесь услышал. Забирай. - Зачем швырять - то? Ох, грязь, пылюка родненькая! Фух! Дышать аж легче стало! - Но коль не сдержишь обещанье, учти, былого не вернёшь. Станет твоя Адка страшнее тучи ядовитой и обратит поля в сплошную гниль. Мне ж после нечего тут делать. Эх, жаль. Не заплатит нынче сотник гро́шей. Опять пустую горбушку поедать. - Плюнул. - Бывай, мужик.

На мерина гузно он завалил и тронулся галопом.

-Тьфу, колдун небось! - зашевелила Нитка реденькими усами на губе. - Вечно они ересь чешут! Кикимора? Иш ты! Чего ж не рыбья башка, русалочьи ноги? Соль сыпьте по дороге! Заглазит ирод!

-Веди, Захар, своё исчадье отселя! Да по задам, да хоть в иловую жижу! - покатился Журопуп, пот рукавом вытирает. - И пусть Ивпатий дров заново нарубит. Микунишна, пеки баранки! Самовар стынет! - Кряхтит.

Брехня! Всё неправда! И вовсе я с лягами в догонялки не играла... Сырыми я их ела...