Закат

Шест уперся в дно. Тяжелые и влажные весла давно уже лежали на дне лодки. Старик не стал ставить их в уключины, не стал грести обратно к берегу, который отсюда, с глади вечернего моря, казался лишь темной широкой полосой между небом и морем. Он просто стоял на корме, позволив легкой зыби покачивать свое суденышко, воткнув шест в илистое дно, и смотрел, как умирает день.

Солнце уже не жгло обжигающим светом, который превращал морскую воду в крупинки соли на коже. Оно потеряло свою дневную ослепительную ярость и теперь медленно, величественно опускалось к линии горизонта, превращаясь в расплавленный шар, полный густого, киноварного жара. Огонь этот не обжигал, а лился в глаза, как терпкое вино, заставляя щуриться и чувствовать на лице тепло, которое, казалось, шло не от небесного светила, а из самой глубины земли, что ли, или из глубины собственной груди.

Море распростёрло объятия солнцу. Оно расстелило перед ним бескрайнюю, чуть подрагивающую дорожку. По этой дорожке, казалось, можно было пройти пешком. Такой плотной и осязаемой она выглядела. Золото и пурпур дробились на мелкие блики, играли в такт дыханию далёких волн. Это было похоже на живую, дышащую парчу. Старик смотрел на эту роскошь и думал о том, как много таких закатов он пропустил.

- Вся жизнь прошла в суете. - это мысль пришла к нему неожиданно.

Суета... Как будто в памяти всплыл поплавок, когда рыба обрывает наживку. А ведь он всю жизнь куда-то бежал. В детстве - спешил на речку, обгоняя друзей. В молодости бегал за девушками, за счастьем, за первым рублем. В зрелости - бежал от бедности, от безденежья, от косых взглядов начальников, от чужих ожиданий. Он строил дом, растил детей, копил, терял, снова находил и снова копил. И всё это время, все эти шестьдесят с лишним лет работы, забот, хлопот, где-то за его спиной точно так же садилось солнце. Каждый день. И он не обращал на это внимания. У него не было времени.

Он обернулся. На востоке небо было уже глубоким, синим, почти черным. Там, в этой темноте, проступали первые, еще робкие звезды. А здесь, на западе, всё еще полыхало. И между этим умирающим светом и нарождающейся тьмой находился он - маленькая точка, человек в деревянной скорлупке.

Ему вспомнилась жена. Она часто звала его вечерами на берег, когда они были молоды:

- Посмотри, какая красота, — говорила она, беря его за руку.

А он отводил взгляд, смотрел на часы, думал о том, что завтра рано вставать, что нужно доделать калитку, что времени нет на эти нежности. Времени нет на нежности... А теперь времени - хоть отбавляй. Теперь он здесь, в лодке, один, и калитка та давно сгнила, и дома того уже нет, и её нет. Только солнце всё так же садится в море. Оно никуда не торопилось тогда и не торопится сейчас. Только он, дурак, торопился всю жизнь.

Что осталось от той гонки? Дом, который он построил, теперь принадлежит чужим людям. Дети разъехались, у каждого своя суета, свои города, свои проблемы. Конечно, они звонят по праздникам, говорят громко и бодро, но в их голосах он слышит ту же самую спешку, от которой когда-то не мог избавиться сам. Они тоже бегут. Бегут к своему закату, не замечая его именно в этот момент.

Старик вздохнул. Вдох этот был глубоким, почти беззвучным, и смешался с соленым запахом моря. Лодка качнулась сильнее - видно, где-то далеко прошла большая волна. Возможно это эхо дальней бури. Ему не было страшно. Страх тоже остался там, на берегу, вместе с суетой. Здесь, посреди этого огромного, дышащего пространства, страх казался таким же мелким, как те хлопоты, из которых состояла его жизнь.

Солнце коснулось воды. Край его сплющился, деформировался, словно нехотя входя в иную стихию. На миг оно задержалось, повисло на самом краю света, и в этот момент всё вокруг - небо, море, даже потемневшие борта лодки - окрасилось в какой-то невероятный, густо-фиолетовый цвет с золотой каймой. Это была минута абсолютной тишины. Даже чайки, которые кружили неподалеку в поисках добычи, замерли в воздухе, превратившись в темные, неподвижные иероглифы на светящемся небе.

И в эту минуту старик вдруг ясно, до кристальной прозрачности, понял одну простую вещь. Вся его суета, все его беды, радости, потери и приобретения - всё это было лишь рябью на воде. Важным было только то, что он чувствовал сейчас. Это спокойствие. Это умиротворение. Это понимание того, что он - часть этого огромного мира, этой воды, этого неба, этого уходящего светила.

Ему не нужно было больше ничего доказывать. Ни себе, ни другим. Не нужно было бежать. Не нужно было хватать. Нужно было просто быть. Быть здесь, в этой лодке, смотреть, как угасает последний луч, и чувствовать, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с жаром уходящего солнца.

Диск солнца скрылся. Яркость померкла мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем. Золотая дорожка погасла, и море стало темным, тяжелым, стальным. Только на западе, там, где только что полыхало пламя, осталась широкая бледно-зеленая полоса. Как последний вздох дня, свет, уходящий за горизонт. Эта полоса всё еще отражалась в воде, но с каждой минутой становилась всё уже, всё бледнее.

Старик поежился. Появился ночной бриз, ветер стал прохладнее, влажнее. Он хотел оттолкнуться шестом, но руки замерли на полпути. Он вспомнил, как в детстве ловил вот такой же закат, сидя на причале с удочкой. Тогда он тоже не думал о времени. Тогда он просто жил. И вот сейчас, спустя почти век, он снова вернулся в это состояние. Круг замкнулся.

Он всё-таки направил своё судёнышко к берегу. Лодка, послушная его воле, медленно тронулась в путь. Берега не было видно, только редкие огоньки далекого поселка мерцали, как те первые звезды, что он видел на востоке.

Каждый толчок шестом давался ему теперь не тяжело, а весомо. Он чувствовал сопротивление воды, ее силу, и в этом движении тоже было успокоение. Он плыл не домой. Он плыл к огням, к людям, к той самой суете, которая ждала его на берегу. Но теперь она его не пугала. Теперь он знал, что внутри него, в самой глубине его души, отныне всегда будет этот закат. Это безмолвие. Это понимание того, что главное - не успеть, а увидеть. Не схватить, а почувствовать.

Когда лодка ткнулась носом в песок, было уже совсем темно. На небе высыпали мириады звезд, и Млечный Путь, как серебряная дорога, уходил в бесконечность. Старик выбрался на берег, привязал лодку к старому, вросшему в землю столбу и, не оглядываясь на море, пошел к дому. Он шел медленно, осторожно ступая по камням, и впервые за долгие годы не думал о том, что будет завтра. Он всё еще был там - в той лодке, посреди заката.

- А суета... - прошептал старик. - Что ж, суета подождет...

Да, она никуда не денется. А таких закатов больше не будет. И он его не пропустил...