Закат в стиле разных эпох.

В процессе написания книг столкнулся с тем, что каждый сюжет требует подбора своего стиля изложения. Где-то вся книга построена на диалогах, где-то лучше только от первого лица. Проще всего писать от третьего лица, там просто — он пошел, он встал, он оделся, он увидел, его увидели, ему сказали.

Хуже, когда повествование смешанное: и от третьего лица, и от первого. Все время приходится напоминать себе держать в голове характер персонажа. После описания чего-то или описания сцены потом вставишь реплику от первого лица, перечитаешь и чувствуешь неправильность — ну не может так сказать человек в этой ситуации, что только что ты описал.

Проще всего писать от первого лица. Это как монолог на кухне вечером для задушевного собеседника. Уже все съедено, выпито, а тебя распирает от желания выложить все секреты глобального заговора, и твоя речь течет плавно и неостановимо...

Кроме того, все время нужно помнить время, в котором происходит сюжет. Вот поэкспериментировал с тем, как можно было бы описать закат для разных эпох, с целью сохранения колорита времени, опираясь на стили архитектуры разных временных периодов. От начала времен и до наших дней:

Древнеегипетский: «Диск Ра завершил свой путь по небесному своду и приготовился к ночному плаванию по подземному миру. Его лучи, словно исполинские колонны-папирусы, на миг поддержали тяжелую лазурь неба, прежде чем она погрузилась в черные воды Ночи. Запад окрасился в цвет охры и песка — цвета вечности и покоя».

Древнегреческий: «Гелиос, управляя своей огненной колесницей, скрылся за линией горизонта, идеальной, как фриз храма. Небо — это мраморный портик, где сумерки оттеняют его совершенную белизну, а первые звезды — это серебряные гвозди, крепящие темную сень к своду мира. Все подчинено гармонии и ясной соразмерности».

Древнеримский: «Солнце, словно триумфатор, склонило свои пурпурные знамёна за арку горизонта. Небесный свод, грандиозный и прочный, как купол Пантеона, медленно погружается во тьму. Тени ложатся чёткими, как кладка акведука, а последний луч подобен факелу, который передают от дня к ночи».

Романский: «Солнце, тяжёлое и плотное, как каменная глыба, низко опустилось за зубцы мировых стен. Его свет не гас, а словно впитывался массивной толщей сумерек. Краски неба, плотные и глухие, напоминали эмаль на алтарной раке — охра, умбра, тёмная лазурь. Исчезновение светила было не угасанием, а утверждением нерушимого, крепостного покоя вечера».

Готика: «Солнце уходило стрельчатым клинком за горизонт, рассыпая по небу витражное сияние — алый, шафрановый, лиловый. Тучи превращались в каменные кружева аркбутанов, поддерживающих лазурный свод, пока он не рухнул в бездну ночи. Казалось, сам свет рвётся ввысь, в последнем порыве пронзая небо багряными контрфорсами лучей».

Ренессанс: «Аполлон, завершив свой путь, скрылся за куполом мира, отполированным до золотого блеска. Тени легли в строгой перспективе, подчёркивая безупречную геометрию холмов. Закат был не буйством, а гармоничным переходом от света к тени, где каждая краска нашла своё предопределённое, ясное место в композиции вселенной».

Барокко: «Солнце, великий театральный режиссёр, устроило феерию ухода! Оно утопало в облаках, как в пухлых, развратных амурах, разрывая их пурпуром и золотом. Свет не гас, а извивался, взрывался и тонул в волнах сумрака, создавая иллюзию бесконечного движения. Это был не конец дня, а его громогласная, полная контрастов, финальная ария».

Рококо: «День, усталый маркиз, томно опустил свои ресницы-лучи. Небо окрасилось в пастельные тона фарфора — нежно-розовый, перламутрово-серый, пудрово-лазоревый. Облачка закрутились в игривые рокайли, позолоченные последним прикосновением светила. Закат был лёгким, кокетливым, как намёк, а не декларация, и ночь вступала в свои права с тихим шелестом шёлкового платья».

Классицизм: «Светило совершило свой разумный и необходимый уход за горизонт, подобно величественному портику, скрывающемуся в тени. Сумерки легли строгими, симметричными колоннами. Вечерний румянец неба — не более чем сдержанный, благородный декор на ясном челе природы, подчиняющийся законам здравого смысла и порядка»

Эклектика (Неоготика): «Закат напомнил мне иллюстрацию из старого романа. Солнце, подобно раскалённому гербу, закатилось за рыцарский замок туч, чьи башни были подёрнуты романтическим багрянцем. Всё небо стало полотном, стилизованным под витраж: здесь — мазок в духе готики, там — отсылка к барокко, а в целом — благородная старина».

Модерн (Ар-нуво): «День истёк, как стебель, и уронил свой тяжёлый, пламенный бутон за край земли. Последние лучи извивались, словом стебли диковинных лиан, обвивая силуэты деревьев. Небо стало огромным панно: мазки тёплой охры, волнистые линии лилового, причудливые узоры облаков — всё подчинено единому, плавному, органическому ритму угасания».

Конструктивизм: «Световая единица «Солнце» отключена согласно суточному графику. Западный сектор неба демонстрирует эффективную схему затемнения: чёткие геометрические секторы алого, оранжевого, серого. Тени ложатся под строгими углами, оптимизируя пространство для ночной смены. Процесс завершён функционально и без декоративных излишеств».

Хай-тек: «Натриево-гелиевый плазменный источник (Солнце) плавно снизил мощность и скрылся за линией горизонта, являющейся условным разграничителем зон дня и ночи. Его утилизируемые лучи отразились на стеклянных фасадах облаков, создав временную инсталляцию с преобладанием красного и оранжевого спектров. Процесс контролируется и предсказуем».

Деконструктивизм: «Закат? Нет, коллапс дневной структуры. Свет не угас, а разорвался на острые фрагменты, вонзившиеся в кричащее небо. Линия горизонта заломилась, цвета столкнулись в диссонансе, не желая образовывать плавный градиент. Это не гармоничный конец, а взрыв, после которого привычный мир висит в неопределённости, собранный из обломков багрянца и синевы».

Био-тек (Неоорганическая): «Солнце совершило мягкое погружение в биом земли, как семя в почву. Его последняя энергия проявилась не линиями, а плавными, дышащими переходами цвета, похожими на переливы на крыльях тропической бабочки или в глубине морской раковины. Сумерки обволакивают мир, как мембрана, повторяя его изгибы, подготавливая к переходу в иное, но столь же естественное состояние».

И отдельно любимое

Декаданс.

«День испускал дух. Он угасал не героическим багрянцем, а медленным, томным истеканием золота, словно из открытой вены усталого бога. Солнце, огромное, вялое и размягчённое, как перезрелый персик, тягостно сползало за горизонт, оставляя на краю неба гнойно-лиловую кайму.

Облака застыли в неестественных, вычурных позах — то ли опиумные видения, то ли гниющие гроздья гиацинтов на небесном кладбище. Воздух наполнился тяжёлыми, почти осязаемыми ароматами: пыль заката пахла старой парчой и увядающими розами, брошенными вчера на балконе; ветерок нёс привкус влажного пепла и сладковатый запах разложения, столь милый утончённым нервам.

Каждая краска была отравлена собственной роскошью. Алый переливался в цвет запёкшейся крови, позолота — в цвет пота на ложе смертельно больного сибарита. Тени не ложились, а ползли, бархатные и густые, как чёрный абсент, поглощая мир с извращённой нежностью.

Это не был конец. Это был пир во время чумы, последний, изнемогающе-прекрасный аккорд симфонии тления. И в этой удушливой сладости умирающего света, в этой болезненной гармонии распада была своя возвышенная, порочная истина — истина конца, который прекрасней начала».