Заключенный № 33

Я тоскливо сижу на холодном каменном ложе. Тюремная камера – пять шагов в длину, четыре в ширину, в верхней части одной из стен забранное решеткой окно. Оттуда задувает сырой ветер, шевелит мое рубище, бывшее когда-то прекрасными белоснежными одеждами. Порт рядом. Я слышу его голос: скрип снастей, крики грузчиков, шарканье тысяч ног, неумолчный шум волн.

Маховое перо на одном из крыльев сломано и качается на ниточке, я боюсь его отрывать. И хотя оно задевает за все, причиняя боль, я думаю, что, оборвав, не сдержу крика. Я боюсь боли так же, как и ОН боялся.

Один раз в день приносят коричневую бурду в жестяной миске, корку хлеба и воду, отдающую тиной, в помятой кружке. Еду выбрасываю в поганую дыру, корку благодарно тащат жалкие тюремные крысы, а воду я выпиваю – она приятно холодит. В камере душно. Мне еще повезло, что это полуподвал, и яростное летнее солнце не нагревает его, как клетушки этажами выше. Тогда каждая болотная капля была бы на вес грешного золота!

Стена над постелью исцарапана – я классическим образом отмечаю дни и недели... Вот только, последние, кажется, забыл. И вообще, сколько я уже здесь? Нет. Не вспомню.

***

- Хочешь яблоко?

Я удивленно возвел очи – с той стороны решетки, присев на корточки, заглядывал внутрь узилища какой-то оборванец.

- Почему ты здесь? – не дожидаясь ответа, жадно спросил он. – Ты же можешь улететь? Лети!

Мои тюремщики крыльев не замечали так же, как и изрядно потускневшего нимба. Их глазам представал заключенный номер тридцать три: невысокий, кучерявый человек с затравленным взглядом. Тот самый, которого я когда-то отпустил.

Вот теперь я разглядел его. Незнакомец был скорбен главою – так говорили мы. Здесь же употребляли другие слова: безумец, сумасшедший, чокнутый. Подобные ему видели мироздание, как оно есть – без прикрас. Отсюда упоминание скорби, этой истинной картины земного мира.

- Хочешь яблоко? – повторил он, кажется, позабыв, что уже спрашивал.

К яблокам мы, по вполне понятной причине, относились с опаской.

- Зачем украл? – укоризненно спросил я, по привычке грозно сверкнув очами.

- Почему украл? – удивился незнакомец. – Мне дали. А я – тебе! Бери, у меня еще есть!

И он просунул сквозь прутья решетки зеленое и, должно быть, кислое яблоко.

С непривычной для меня прытью я вскочил и принял его в ладони, словно только что народившегося младенца. Прижал к лицу. От плода пахло кислинкой свежести, разогретой корой, янтарной смолой полуденного зноя.

- Спасибо, – тихо сказал я и вернулся на свое место.

Но мой странный гость не уходил. Наоборот, уселся, скрестив ноги, прямо на землю перед решеткой и спросил с любопытством, склоняя голову то к одному плечу, то к другому:

- Отчего ты здесь?

Я задумался. Видевший все в истинном обличье, он узнал меня – так надо ли мне скрывать от него правду? Нет. Ангелу света не стоит лукавить.

- Заменяю человека.

- А где же он сам?

- Я отпустил его.

- Почему?

- Он был невиновен.

- Его ждала казнь?

- Нет. Лишь долгие годы заключения. Годы, которые он мог бы прожить, делая мир лучше.

- А ты давно здесь? Вместо него?

Я запнулся, прежде чем ответить. Прошлое укрыто пыльными завесами времени, лишь царапины на стене напоминают, чем я пытался его измерить.

- Давно... наверное.

Незнакомец вдруг вскочил, кивнул, словно мы только что встретились, а не расставались, и исчез. Через несколько мгновений послышались тяжелые шаги охраны, совершавшей очередной обход.

Так мы подружились с этим странным незнакомцем. Он приходил всегда в одно и тоже время, приносил гостинец: яблоко, ракушку, забавный камешек, листок с нацарапанными каракулями, в которых никто, кроме меня и моих братьев, не узнал бы значки математических формул. Мы вели беседу, словно играли в мяч: вопрос-ответ, ответ-вопрос... Иногда он отвечал сам себе и сам же себе задавал вопросы. И постепенно я пролистал его короткую горькую историю, словно потрепанную книгу, о которой он, впрочем, нисколько не сожалел, ибо... ничего не помнил о прошлой жизни.

Однажды он очнулся в городе, который не узнавал, среди людей, показавшихся ему чужими и чуждыми, и, пытаясь вспомнить, где его дом, понял, что не знает ни этого, ни того, кто он и как его зовут? Он и не бился над разгадкой. Как и всякий сумасшедший, свое положение не осознавал и уж никак не считал чудовищным. Он бродил по городу, жил на подачки сердобольных граждан, на ночь прибивался к костерку нищих или спал прямо на причале, укрывшись драной мешковиной. Отчего-то он избегал уходить далеко от порта, и я предположил, что он прибыл сюда на корабле. Чужак в чужой стране, лишенный рассудка – что может быть печальнее? Я сказал «предположил», хотя мог узнать точно, стоило лишь захотеть. Только – зачем? Этот человек чем-то заслужил свою тайну, иначе Господь не одарил бы ею.

Так проходили за днями дни. Я иногда отмечал черточкой прошедшее, иногда – нет. Временами тоска охватывала меня, но я помнил, что отчаяние – самый страшный из смертных грехов, и что ОН терпел – велел и нам.

***

Гений идет-идет-идет по каменной земле. Голые пятки стучат-стучат сердцем. А сердца-то и нет! Только красная лужа плещется – плеск-плеск, блюм-блюм. Гений не голоден – хорошо! Гению тепло. Надо залезть в воду, с холодными тварями весело поплавать, проведать зеленоглазого кота, который всегда ждет на бочке у входа на рыбный рынок. У него припасен очередной анекдот: «Встретились мышь и крыса...». Хорошо, когда полно-полно дел! Ноги заняты, значит, голова тоже, она ведь ногами руководит! А раз занята голова, нет времени думать. Думать и вспо...

Птица поет. Красиво пищит, в ярком радужном оперении искрится. Это люди бедные думают, что она серая и невзрачная. А она вон какая – словно радуга с крыльями!

Гений идет-идет-идет. Что он принесет сегодня крылатому? Смотрит под ноги, ищет подарок. Крылатый хорошо улыбается. Радуется, как ребенок, плещет серебряным светом, сияет лицом.

Есть лица светлые, есть темные...

Темное от гнева лицо, гримаса, скорченная ради унижения. Его отражение? Нет – другой.

- Ты, что ли, гений?!...

...Нашел! Перышко легкое, облаку подобное, перышко мягкое, для крыла приятное – ай, песенка получилась. Идет-идет-идет Гений, поет-поет-поет свою песенку, ему монетку дадут, детки камешком кинут, а ему все нипочем, пятки стук-стук, горячая красная жижа плеск-плеск...

...Горячая красная жидкость стекает по пальцам, точно горящая нефть. Жжет, жжет ладони. Боже мой, что это? Отчего бронзовый подсвечник в моей руке красен? Отчего ноги мои утопают в алом?

Ноги – топ-топ-топ-нет-нет-нет, крылатый не обидится на воронье перо! Гений знает, что оно точно-точно подойдет. Он уже просчитал площадь крыла, его профиль, скорость и плотность воздушного потока - размер в самый раз! Умеет считать Гений!

...Чей голос кричит прямо в уши?

- Думаешь, ты – гений? Ха! Твоя великая теорема не имеет решения!

Не могу, не хочу слушать это! Замолчи-замолчи-замолчи! Перед глазами красно от ярости. Не стоит так говорить со мной, не надо! Пальцы сами собой сжимаются вокруг ножки тяжелого подсвечника.

- Она недоказуема! Чего ты добился двадцатью годами сплошных расчетов? Пшик!

...Пшик – камень задел плечо. Не беда! Они не со зла ведь, мелкие эти, по глупости. Убежит-убежит-убежит Гений, язык покажет, вот так!

Вон оно, обиталище крылатого. Светит оттуда... Снизу светит – чудно! Никто не замечает, все мимо идут, шаркают, тюки тащат. Гений близко уже, крылатый, не печалься!

...Господи - печалься обо мне! Кажется-я-убил-человека...

***

Стыдно признаться, но я стал ждать его приходов, трогательных смешных подарков – знаков с воли.

В этот раз он был необычайно взвинчен. Принес черное перо.

- Примерь – на!

Я приложил к крылу. Не заплаткой смотрелось – росчерком чернил в белизне бумажного листа. Он напряженно наблюдал за мной. Отчего так взволновала его моя реакция на подарок? Раньше такого не случалось.

Стиснув зубы, я дернул разломанную болтавшуюся ость. Боль полыхнула, но я сдержал крик – ради своего гостя. Коснулся подарком пустого места в ряду других перьев, прирастил. Теперь навсегда я – меченый. Быть может, это неплохо?

- Пусти меня к себе, – вдруг попросил гость, удивив меня несказанно. – Пусти, мне нужно!

Даже зная о моей силе, он никогда ни о чем не просил. Откажу ли я ему в этой малости?

Вместе с пахучим портовым ветром он оказался в камере, оглядываясь с интересом и немного смущаясь.

Я молча ждал. Теперь я понял, что изменилось в нем: флер безумия местами был разорван, сквозь прорехи проглядывала истинная личность.

Оглядевшись, он залез на кровать и поднял на меня несчастные глаза.

- Теперь улетай! Я буду здесь вместо тебя.

Я протянул к нему руки, хотел убеждать, просить, угрожать, умолять, наконец, не делать этого! Но он закрыл ладонями лицо и закачался, причитая:

- Уходи-уходи-уходи! Место мне здесь, мое-мое-мое!

Я видел – он пытается нанизать обрывки воспоминаний на нить смысла того, что, в конце концов, свело его с ума. Но пока он так и не мог вспомнить подробностей того несчастного дня или ночи!

Погладил его по голове, словно плачущего ребенка. Под моими перстами черты лица его изменились. Глазам предстал заключенный номер тридцать три, невысокий, кучерявый человек. Тот, который отпускал меня. Тот, который вынес приговор себе самому.

Ласково коснулся я его руки, поцеловал в лоб, благословляя на многолетнее ожидание памяти. Быть может, она вернется к нему? Быть может, тайна перестанет быть тайною? И – быть может – он не виновен, но это он должен решить для себя сам!

Миг – решетка осталась позади, и черное перо в крыле пишет на голубом листе небес последнее прости.

Теплая рука у крылатого, легкая! Прогнал боль, прогнал слезы. Ой, дал что-то Гению – подарок.

Заключенный номер тридцать три посмотрел на гвоздик, лежащий в ладони. Потом встал на колени, потянулся к череде палочек, накарябанных на стене над каменным ложем, и прибавил еще одну.