Заколдованные ножницы

Давно это было. Ещё бабка моя Пелагея нам маленьким эту сказку рассказывала.

Жил в селе нашем богатый купец Михайло. Скотины держал разной тьма да ещё тьма. Куда не глянь, кругом его поля. У́стали не знал, работал с утра до ночи. Всё у него спорилось, всё ладилось, одно его только печалило: боялся, помрёт, внуков не дождавшись. Сын Алёша — красавец-мóлодец и лицом, и статью хорош, и умён, и пригож. Любой отец свою дочь за такого отдать рад. Девки по нему чахнут, а он петухом ходит да нос воротит. Нет, говорит мол, такой в нашем селе, какая женой моей стать достойна.

Уж и в город ездил с отцом невест глядеть, и в окрестные сёла — всё без толку. У одной лоб высок, у другой коса тонка, у третьей брови не черны.

Не утерпел как-то Михайло, вскинулся на сына:

— Какую же тебе невесту надо, окаянный?! Боярина дочь на что хороша, и то тебе не по сердцу.

— Лицо у ней больно вздорное, тятя! Зачем мне такая жена? Учить начнёт да со свету сживать, как тебя матушка. Мне такого счастья не надо!

Прознала о тех словах боярская дочь, не смогла стерпеть обиду. Решила она жестоко отомстить Алёше. Позвала чернавку и наказывает:

— Пойди, Палашка, к бабке-ведунье, что в соседнем селе живëт. Передай перстень да нитку жемчуга, а взамен проси у неë средство, чтобы Алексей, Михайлов сын, в моей власти оказался. Иди, да смотри: рот на замке держи.

Страшно идти к ведьме, да делать нечего. Перекрестилась девка, сунула драгоценности за пазуху и пошла.

День проходит, другой пролетает. Лишь на третий, под вечер воротилась Палашка. Лицо белое, руки дрожат, глаза вперёд глядят, да ничего не видят.

Отдала девка боярышне мешочек и рассказывает:

— Не взяла старуха ни перстня, ни жемчуга. Плату, сказала, сама выберет в своë время. Велела она тебе, как месяц нарождаться начнёт, ночью пойти к Михайлову дому и повесить на ворота ножницы заговорённые.

— Как же я за ночь в этакую даль добраться успею?

— Брось в печь конский волос из узелка, — отвечает Палашка. — Увидишь, что будет. Только коли окажутся ножницы на воротах, назад уж ничего не воротишь. Каждую ночь будет молодец в зверя обращаться и девицу искать, ножницы в зубах носить, чтобы та шерсть с него состригла. Шерсть стричь сорок ночей надо, только тогда он человеком сделается. Пока не сострижёт с него девица шерсти, ходить ему уродом да каждую ночь маяться. А ежели случится с ножницами что, так на месте ему смерть.

Не испугалась того боярская дочь. Стала выжидать, когда месяц народится.

В нужную ночь достала она из мешочка, как было старухой велено, конский волос и бросила в огонь. Разыгралось тут пламя, потолок горницы лизнуло и разверзлось. Вышел из пламени красный конь. Глаза золотом сверкают, из-под копыт искры летят. Подхватил он боярскую дочь и понëс по тëмному небу к Михайлову дому. Да так быстро, что ни глаз не открыть, не вздохнуть, не вскрикнуть. Вмиг домчал до места. Замер, копытом бить стал, да головой кивать. Делай, мол, дело скорее. Повесила девица ножницы на ворота и умчалась прочь, как и не было еë.

Проснулся утром Алёша сам не свой. Михайло лошадей запрягает, на смотрины ехать велит, а сын на лавку лëг лицом к стенке и вставать не хочет. Рассердился купец.

— Да что ты, сдурел, нехристь?! Вот выпорю!

— Пори, тятя. А лучше вовсе убей.

Михайло так и обмер.

— Что ты, сынок?

— Тяжко мне, — говорит Алёша. — Как удавку на шее затянули.

Ой, беда! Беда пришла в дом купца. По всему селу слух разлетелся: захворал у Михайло сын.

Потянулись денëчки ненастные. Ни работать, ни отдыхать, ни есть Алёша не может — сил нет. Спит с утра до вечера. На глазах у родителей тает. Уж и старух звали его отчитывать[1], и отварами отпаивали, и припарки делали — всë без толку. Не знал никто, что как звëзды на небе загораются, покидает молодец отчий дом, снимает с ворот заговорëнные ножницы да оборачивается чëрным зверем.

И рад бы не идти Алёша, да гонит его ворожба проклятая, руки сами к ножницам тянутся, жжёт шерсть аки пламень адский. Ходит чудище по округе, завывает, людей ищет. Только двери крепки, ставни заперты — в избу ни к кому не забраться.

Промается Алëша ночь, а под утро шкуру звериную сбросит, ножницы обратно на ворота повесит и в дом воротится. Ворожба предмет волшебный от чужих глаз бережëт, взгляд отводит, да язык Алëше связывает: никому про беду свою он рассказать не может.

Узнала про хворь его боярская дочь, обрадовалась. Послала гонца к Михайло с грамотой:

«Знаю я, как сыну твоему помочь. Коли женится на мне — исцелится».

Стал купец уговаривать сына на свадьбу согласиться, а тот всё одно твердит:

— Не люблю я её, тятя. Не по-христиански это.

Пришлось отослать гонца обратно ни с чем. Разозлилась боярышня пуще прежнего.

— Никто, кроме меня про беду его не знает. Никто помочь не может. А он всё нос воротит! Пусть тогда помирает как собака!

Так всё и осталось.

Тридцать две ночи мучился купеческий сын в чужом обличье. На тридцать третью чует: нету больше сил, костлявая уж в затылок дышит могильным смрадом. Походил от дома к дому зверь и к лесу повернул.

Лапы едва волочит, а сам думает: «Найдут матушка с батюшкой тело моё бездыханное, горевать начнут. Уйду в глухую чащу, чтоб не видеть им этого. Только бы до рассвета дожить, чтобы человеком Богу душу отдать».

Далеко уж забрался, как вдруг послышалась ему из темноты речь человеческая. Бросился он в ту сторону, да тут же задней лапой в большую кулёмку[2] и угодил. Никак самому не вырваться. Взвыл зверь в последний раз и упал на землю.

А близ того места в старенькой землянке жила девица-сиротка. Хорошо знали её в Михайловом селе. Крестили Настасьей, а люди прозвали Дурочкой.

Услыхала Настасья вой, засветила свечу и побежала в чащу. Добралась до кулёмки. Смотрит: что за чудо? Ни медведь, ни олень, ни лисица. Никогда таких зверей доселе Настасья не видывала.

— Экий ты неловкий. Как же ты в такую беду-то попал?

Скулит чудище, вертится, да на Настасью смотрит. Пригляделась она, а глаза-то у него человеческие, и слёзы роняет точно дитя малое. Пожалела девица зверя страшного. Взяла она с него обещание: не кусаться, да когти не выпускать. А он кивает. Понимает, значит, речь людскую.

Перекрестилась Настасья, подошла поближе да кулёмку и открыла. Вырвался зверь на волю и давай вокруг девицы прыгать, кувыркаться.

Не уходит. Покатается по земле, покатается, как горит на нём, да к Настасье бросается, в руки ножницы суёт. Воет жалобно, будто сказать что-то хочет.

Долго глядела Настасья на его муки. Наконец догадалась, чего зверь от неё хочет. Взяла девица ножницы и отхватила с чёрного загривка клок шерсти. Замер зверь, примолк. Поняла Настасья, что правильно угадала. А он руки ей лижет да скулит. Мало, мол, ещё.

Всю ночь не жалея сил стригла шерсть Настасья, лишь под утро управилась. Расплела косу, лапу больную зверю лентой перевязала и задремала подле него.

Утром проснулась Настасья-дурочка, а рядом нет никого. Пропал зверь чудесный вместе с ножницами, и от шерсти отстриженной следа не осталось. Приснилось, али нет? Непонятно.

Потеряла Настасья покой. Весь день чудо лесное вспоминала.

На следующую ночь, разбудил её тот же вой. Не приснилось, видать, не причудилось. Осенила себя девица крестным знамением и пошла на то же место. Глядь, а зверь её уж там поджидает. Как пёс дворовый длинным пушистым хвостом виляет, в зубах ножницы держит.

— Диво какое! Не уж-то шерсть за день отросла?

Взяла Настасья ножницы, села под сосенкой и принялась наново зверя чудного стричь.

Так и повелось. Каждую ночь стал он к ней наведываться.

Настасья слова дурного никогда не скажет. Пальцы в мозолях, а не пожалуется. Пока стрижёт, приласкает. То песенку какую споёт, то сказку расскажет.

Михайло с женой не нарадуются. Сын ободрился, есть стал, отцу по хозяйству помогать, по селу гулять. Глаза заблестели, щёки порозовели. Любо поглядеть.

Собрался как-то Михайло в город и Алёшу решил с собой взять.

— Раз миновала беда, пора и о женитьбе подумать. Двадцатое лето идёт, а ты всё холост.

Вывел Алексей лошадей за ворота. Смотрит, а по дороге Настасья идёт, туесок ягод несёт. Одёжа пёстрая, ноги босые, космы рыжие по ветру развеваются. Идёт счастливая, песни поёт — правда, дурочка. Да только показалась Алексею эта дурочка лучше и краше всех девиц на свете. Понял он вдруг, что не к чему ему в город ехать.

Пришёл к отцу и говорит:

— Нашёл я себе невесту, тятя. Хочу жениться на сиротке-бесприданнице Настасье.

— На Дурочке?!

— Говори, что хочешь, а на других глядеть не стану.

Погоревал купец, да делать нечего. Сын упрямый. Раз решил — от своего не отступится.

Приготовил Михайло подарки богатые, заслал сватов к Дурочке, а сам по делам в город один уехал.

Весь извёлся Алëша. День прождал у ворот - проглядеть боялся, как его ненаглядную в шелках, в парче привезут. Да только зря. Вернулись сваты с чем уехали. Отказалась Настасья за купеческого сына идти, а почему — не сказала.

Закручинился Алëша. Что делать не знает. Не мила ему жизнь без Настасьи.

Закатилось красно солнышко, поднялась луна. Обернулся молодец чёрным зверем и побежал в лес, к знакомой землянке. А Настасья его уже ждëт, руки тянет, улыбается ласково.

— Тридцать девять раз ты ко мне приходил уже, милый друг, а кто ты есть, до сих пор я не ведаю. Креста Животворящего не боишься, значит не от бесов ты. Только нет таких зверей на свете. Приходили ко мне нынче. Алёша, Михайлов сын сватался. Люблю я его пуще жизни. Да только куда мне, Дурочке, за сына купеческого. Люди Алёшу на смех поднимут, если я за него пойду. Да и он, верно, пошутил надо мной.

Встрепенулся зверь от этих слов, бросился щёки и руки Настасье лизать. А она смеяться.

— Да что ты? Дай достригу-то тебя, чудо лесное.

Не дождался зверь, пока она дело кончит. Положил смиренно голову ей на колени и заснул крепким сном. Позабыл он от радости, что до рассвета ножницы надо на ворота вернуть.

Лишь на утро почуял Алёша, что шерсть обжигать стала. Вскочил, да поздно. Солнышко уже над землёй показалось. Обернулся зверь красным молодцем, схватил ножницы из рук спящей девицы и бежать бросился.

— Погоди, солнце! Не вставай! Не успеть мне до дому!

Заспешил Алёша и оступился. Уронил волшебные ножницы на камень. Звякнули они как хрустальные и пополам раскололись. Затянулась петля нерукотворная. Упал молодец замертво рядом с любимой Настасьей.

Проснулась девица. Смотрит: на месте чудища лесного Михайлов сын, рядом с ним — сломанные ножницы. Лежит молодец да не шелохнется, а на руке у него лента алеет, та, которой Настасья зверю лапу перевязала. Догадалась девица, кто к ней каждую ночь наведывался.

Кинулась она Алёшу будить. Зовёт — нет ответа. Лежит добрый молодец как из камня высеченный, спит мёртвым сном. Бросилась ему на грудь Настасья, разрыдалась. Щёки да губы холодные целовать стала.

— Ты проснись, Алёшенька! Ты проснись, родименький!

Обратила очи голубые к небу, зашептала молитвы Богородице. Обернулись слёзы её горючие живой водой, попали на разбитые ножницы. Вздрогнули две половинки, в одно соединились и растаяли в воздухе, как не было их никогда.

Вздохнул Алёша, открыл глаза и рукой к горлу потянулся. Смотрит на Настасью и сам не верит.

— Нет её больше, Настенька. Пропала петля с моей шеи!

Обнял он крепко девицу.

— Не шутил я. Будь мне женою перед Богом и перед людьми. Никто мне кроме тебя не нужен. А что другие скажут, мне дела до того нет.

На сей раз дала Настасья своё согласие.

После петровского поста сыграли свадьбу. Три дня гуляли на ней наше село, да ещё две окрестные деревни. Мёд, квас, зелено вино рекой лились.

Говорят, как узнала о том боярская дочь, так в тот же час на сто лет состарилась. От злости, или бабка-ведунья плату свою взяла — этого уж я не ведаю.

Было то, али не было сами думайте. Да только в селе нашем по сей день, если беда какая в семье случается, первым делом ворота осматривают. Как бы не повесил кто на них заколдованные ножницы.

[1] Отчитка — церковный чин, в котором произносятся особые заклинательные молитвы с целью изгнания из одержимого человека нечистой силы.

[2] Кулёмка — ловушка давящего типа.