Закон Обола: Клеймо

Мокрый снег не просто падал, он бил. Крупный, тяжелый, с водой, как будто кто то наверху решил смыть с города все лишнее и начал с моего лица.

Я бежал не красиво. Не как в кино. Я бежал так, как бегут те, у кого за спиной не погоня, а долг. Долг всегда догоняет, даже если у него пока только ноги.

За углом хлопнула дверь, и чей то голос прорезал двор:

- Держи его!

Я не обернулся. Я уже видел этих двоих минуту назад, когда выходил из подъезда с пустыми руками и мокрой сумкой под курткой. Двое в одинаковых темных куртках. Не милиция, не охрана. Те, кто приходит после того, как ты не принес то, что должен был принести.

Я не должен был сегодня приносить ничего.

По бумаге, по договору, по здравому смыслу. Но бумага не держит удар, а смысл не оплачивает проценты. Я взялся за быстрый заказ. “Забрать пакет. Подняться на третий этаж. Никого не трогать. Выйти и передать”. За три часа работы обещали сумму, которой хватило бы закрыть один из хвостов. Не весь. Один. Но даже один хвост, если его отрезать, дает ощущение воздуха.

Пакета на третьем этаже не было.

Была открытая дверь. Был пустой коридор. Было пятно крови на линолеуме. И был телефон, который завибрировал так тихо, что я услышал его только потому, что в подъезде вдруг стало слишком тихо.

Сообщение пришло с номера, которого нет.

“Не трогай. Уходи.”

Я бы ушел и так. Я ушел. Только теперь за мной шли те, кто был уверен, что я ушел с их деньгами.

Двор был черным, как мокрый уголь. Машины стояли рядами, и между ними лежали узкие тропки, вытоптанные в снегу. Я знал этот район. Я работал здесь охраной, когда еще думал, что охрана это работа, а не тупик. Я знал, где дворы закрыты, где камеры, где собаки, где всегда открыта калитка.

Сегодня мне не повезло. Калитка была закрыта.

Я ударил по ней плечом. Железо не дрогнуло. Я ударил еще раз. В груди вспыхнуло, как будто меня ткнули горячим шилом.

Сзади уже слышались шаги. Не быстрые. Уверенные. Они знали, что я упрусь в тупик, и пришли взять свое спокойно.

Я дернул калитку за цепь, цепь натянулась, брякнула. Замок был новый. Богатый хозяин, бедный я.

Я оглянулся.

Двое подошли ближе. Третий был дальше, у подъезда. Он не бежал. Он смотрел. Такие не бегают. Они просто ставят метку, и потом бегает кто то другой.

- Максим! - крикнул ближний. - Стой, поговорим!

Я почти рассмеялся. Поговорим. Когда тебе говорят “поговорим”, это значит: сейчас ты будешь слушать, а потом платить.

Я развернулся и рванул вдоль ряда машин. Там, где тропка выходила на проезд, светила одна фара. Машина стояла носом ко мне, двигатель работал. Кто то грелся, ждал, курил. На таких местах всегда кто то ждет.

Я побежал прямо на свет.

И только в последний момент понял, что машина тронулась – резко, набрав скорость с места, как на гонках.

Я успел увидеть лицо водителя. Он поднял голову от телефона, глаза расширились. Он нажал на тормоз слишком поздно.

Удар был тупой и тяжелый. Не как в драке. Как молотком в грудь.

Я отлетел на капот, стекло ударило меня в плечо, потом в голову. Мир дернулся, перевернулся, и снег стал черным.

Я услышал свой собственный хрип и понял, что воздух не идет.

Руки попытались подняться, но были чужими. Пальцы скользнули по мокрому металлу. Я почувствовал вкус крови. Теплый, соленый.

- Ты живой?! - кричал кто то.

Шаги. Крики. Мат.

Я хотел сказать “да”, но рот не открылся. Только горло дернулось, и в глаза пошли искры.

Последнее, что я увидел, было то самое сообщение на моем экране. Оно светилось, хотя телефон должен был разбиться.

“Не трогай. Уходи.”

И ниже, новой строкой:

“Поздно.”

Я очнулся от холода. Не от того холода, который снаружи, когда ветер задувает под куртку. От холода, который внутри. Как будто кто то положил лед мне под язык и сказал: дыши.

Я вдохнул резко и закашлялся. В горле что то хрипнуло, боль ударила в ребра.

Я лежал на плитке. Плитка была мокрой. Надо мной висела лампа, и свет у нее был желтый, грязный, как в подвале.

Подвал. Лестница. Подъезд. Я начал складывать картинку. Машина, двор, удар. Значит, меня занесли. Кто то вызвал скорую. Или эти двое решили не добивать, а забрать позже, когда я очнусь.

Я попытался подняться. Руки дрожали, но держали. В голове звенело.

Я сел и понял, что вокруг не подвал.

Коридор тянулся вперед и назад. Длинный, слишком ровный. Стены были не бетонные, а будто покрытые тонким слоем темного лака. По этому лаку шли линии, как вены. Они светились слабо, мерцали.

Запахов не было. Ни сырости, ни плесени, ни кошек. Ничего. Как в стерильной комнате.

Я посмотрел на свои ладони. На костяшках была свежая кровь. На куртке грязь, снег, и темное пятно у ребер. Боль в груди подтвердила: удар был реальный.

Телефон лежал рядом. Целый. Экран светился.

Сигнала не было. Но экран был не пустой.

Там было одно слово.

“Обол.”

Я моргнул. Слово не исчезло. Под ним мигала стрелка вниз, будто предлагала что то открыть, но пальцы не слушались.

Я поднялся на ноги. Коридор под моими шагами звучал глухо, как будто я шел по воде, скрытой под плиткой.

Слева была дверь. Обычная, коричневая, с облупленной краской. На ней не было номера. Но ручка была теплая.

Я дотронулся и вздрогнул. Не от температуры. От ощущения, что за дверью кто то стоит и слушает.

Я медленно нажал.

Дверь открылась внутрь.

И вместо квартиры там была улица.

Не двор. Не подъезд. Улица под потолком. Темная арка уходила вверх, и сверху висели балки, как в старом ангаре. Вдоль улицы тянулись лотки, лавки, двери, вывески без букв. Свет был желтый. Снега не было, но мостовая была мокрой, как после дождя.

Толпа шла плотной массой. Люди. Не люди. Я не мог сразу сказать. Они двигались так же, как на рынке, только глаза у них были другие. Не пустые. Оценивающие. Как у тех, кто привык покупать живое.

Я сделал шаг вперед.

Холод из коридора остался за спиной. Здесь было влажно. И пахло металлом, дымом и чем то сладким, как дешевый спирт.

Кто то рядом рассмеялся.

- Смотри, свежий.

Я повернул голову. Голос принадлежал парню лет двадцати, в тонкой куртке, без шапки. Он стоял у лотка и держал на ладони темную монету с дыркой посередине. Монета звякнула, но звук был не металлический. Скорее костяной.

- Где я? - спросил я.

Спросил спокойно, будто мне действительно ответят.

Парень поднял брови.

- Там, где не задают вопросы бесплатно.

Я хотел сказать еще что то, но толпа вдруг разошлась, как вода. Передо мной появились трое.

Двое в одинаковых куртках. Третий в пальто, дорогом, сухом, как будто он вообще не знает, что такое мокрый снег. Щетина аккуратная. Глаза спокойные. Улыбка тонкая.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на кошелек, который сам пришел в руки.

- Ну что, брат, - сказал он мягко. - Очнулся? Хорошо. Тогда быстро. Это ряд Козлова. Ты здесь проходишь, значит платишь.

Я задержал дыхание и прислушался к себе. Ребра болели, но я стоял. Голова звенело, но я видел четко.

Меня встретили как здесь принято. Быстро, без лишних слов, с уверенностью, что я соглашусь.

Я посмотрел на их руки. У одного пальцы были чистые, как у офисного. У второго ногти черные. У третьего, в пальто, на запястье торчал край татуировки. Не рисунок. Знак.

- Сколько? - спросил я.

- Десять, - ответил он сразу. - Или Оболами. Если есть. Или сумкой. Или телефоном. Или зубами. Тут вариантов много. У нас гибкость.

Он улыбнулся шире, и толпа рядом зашевелилась. Люди делали вид, что идут, но замедлялись. Ждали шоу.

- У меня нет десяти, - сказал я.

- Тогда отдавай то, что есть.

- Что есть? - я поднял руки чуть выше, чтобы все видели, что я не лезу в карман за оружием. - Куртка? Ребра? Кровь?

Один из двоих фыркнул.

- Ты умный? Смешной? Мы тебя сейчас научим.

Третий, в пальто, поднял ладонь, останавливая.

- Не надо. Пусть сам выберет. Слушай, свежий. Ты сейчас или платишь, или я тебя кладу лицом в мокрое и ты платишь потом. Только потом будет дороже. Потому что у нас будет работа.

Я посмотрел ему в глаза.

Он был уверен, что я слабый. Потому что я один. Потому что я в чужом месте. Потому что у меня на куртке кровь и грязь, а у него пальто сухое.

В моей жизни сухое пальто всегда было угрозой.

Я не должен был сейчас устраивать драку. Я был ушиблен, возможно, сотрясение, ребра. Но я понимал еще одну вещь. Если я сейчас заплачу, я стану тем, кто платит всегда.

А я уже платил слишком долго.

Я сделал шаг вперед, будто собираюсь достать деньги.

- Ладно, - сказал я. - Держи.

И в этот момент ударил.

Лоб в нос. Коротко. Грязно. Без замаха. Я почувствовал хруст, и парень слева отшатнулся, взвыв, руки взлетели к лицу.

Второй дернулся, пытаясь схватить меня за плечо. Я повернулся и ударил локтем ему в горло. Он захрипел, согнулся, как складной нож.

Третий, в пальто, отступил на полшага. Улыбка исчезла.

- Ты что творишь?!

Я не ответил. Ответом был мой следующий шаг.

Он полез в карман. Я видел это движение тысячу раз. Нож. Пистолет. Баллончик. Любое, что дает преимущество тем, кто привык, что преимущество их по умолчанию.

Я схватил его за кисть и вывернул так, что пальцы пошли белыми. Он дернулся, пытаясь удержать что то в руке. Лезвие блеснуло и упало на мокрую плитку.

Я ударил его коленом в бедро. Не чтобы сломать. Чтобы он просел.

Он просел. И я увидел в его глазах не боль. Страх. Потому что все вокруг смотрели, и он понял, что сейчас он может потерять не деньги, а лицо.

Парень с носом уже пошел на меня, рыча, как зверь. Он хотел вернуть свое. Вернуть власть.

Я наклонился, поднял нож. Лезвие было маленькое, складное, но острое. В руке оно сразу стало правильным, как будто я держал его всю жизнь.

Я не любил ножи. Нож слишком близко. Но иногда именно близко и нужно.

Парень кинулся. Я сделал шаг в сторону и ударил сверху вниз, в плечо, туда, где рука соединяется с телом. Не в шею. Не в живот. Я не хотел труп. Я хотел крик.

Он закричал. Громко. Так, чтобы слышали все.

Второй попытался ударить ногой, уже приходя в себя. Я ударил носком ботинка по его колену. Колено хрустнуло сухо, как ветка. Он рухнул и заорал так же громко.

Толпа вокруг разошлась еще шире. Никто не вмешался. Никто не побежал. Здесь это было нормально. Здесь смотрели. Здесь запоминали.

Третий, в пальто, поднял руки.

- Стой! - сказал он. - Стой, брат! Давай без…

- Имя, - перебил я.

Он моргнул.

- Что?

- Имя, - повторил я. - Как тебя зовут?

Он сглотнул. Глаза метнулись к толпе. Он понял, что если сейчас промолчит, то станет никто.

- Ринат, - сказал он.

- Громче, - сказал я.

Он побледнел.

- Ринат! - крикнул он, и голос сорвался. - Я Ринат!

Кто то в толпе прыснул. Кто то тихо свистнул. Я видел, как люди переглядываются. Это было лучше денег. Это было топливо.

Парень с ножом в плече стонал на коленях. Второй катался на боку, держась за колено. Ринат стоял передо мной, сухой, но уже не сухой внутри.

Я наклонился ближе, чтобы только он слышал.

- Чей ряд? - спросил я тихо.

Ринат дернулся, но не отступил. Он понял, что вопрос не для шуток.

- Козлова, - прошептал он.

- Громче.

Он зажмурился на секунду, потом выдохнул и сказал так, чтобы услышали все вокруг:

- Ряд Козлова! Я не знал! Я думал… Я…

- Ты думал, что я заплачу, - сказал я.

Я выпрямился и повернулся к толпе.

- Все слышали? - спросил я. - Он сам сказал. Я не заставлял.

Толпа молчала. Но молчание здесь было согласием. Я видел в глазах некоторых одобрение. В глазах других раздражение. В глазах третьих расчет.

Кто то прошептал рядом:

- Правильно ли сделал…

Другой голос ответил:

- Если не так, то тебя тут съедят.

Третий, чуть дальше, сказал с усмешкой:

- Теперь Козлов придет.

Вот это мне и было нужно. Чтобы имя прозвучало не один раз, а три.

Я присел рядом с Ринатом и вытащил из его кармана бумажник. Он дернулся, но нож в моей руке убедил его не спорить.

Внутри были наличные, мелкими купюрами. И маленький мешочек.

Я вытряхнул его на ладонь. Шесть темных монет с дыркой.

Они были холодные. Холоднее, чем должны.

- Что это? - спросил я.

Ринат смотрел на монеты, как на яд.

- Обол, - сказал он хрипло. - Не твое.

- Теперь мое, - сказал я.

Я поднялся. Положил наличные в свой карман. Мешочек с монетами туда же. Нож тоже.

И понял, что впервые за долгое время у меня есть не только долг, но и ресурс. Пусть маленький. Но свой.

Я посмотрел на двоих, которые лежали на мокрой плитке.

Один пытался дышать через кровь и сопли. Второй стонал и шептал что то матерное.

Я мог добить. Мог оставить. Мог вызвать помощь, если бы тут была помощь.

Я сделал то, что будет обсуждать толпа.

Я наступил ногой на руку тому, кто лежал с коленом. Он взвизгнул. Я наклонился к его уху.

- Если вы придете за мной, - сказал я спокойно, - я заберу у вас не деньги. Я заберу у вас то, чем вы их берете.

Я отпустил. Он застонал, но уже не орал. Он слушал.

Это было грязно. Это было жестко. Это было правильно для места, где меня встретили с улыбкой.

Я пошел дальше по ряду.

Я нашел взглядом ту дверь, из которой вышел. Хотел убедиться, что у меня есть путь назад.

Двери уже не было.

На ее месте стояла лавка с пустыми ящиками и женщина в сером шарфе, ругающаяся с продавцом. Никакой щели, никакого проема. Просто ряд, мокрая мостовая, люди.

Никакого “назад” не существовало. По крайней мере, сейчас.

И это означало, что платить придется не деньгами. Решениями.

Первые сто метров я ждал удара в спину. Не удара кулаком. Удара ножом. Такого удара, после которого ты падаешь и уже не встаешь.

Никто не ударил.

Толпа расползалась, но не расходилась. Я чувствовал, как вокруг меня движется воздух. Слухи. Шепот. Мелкая волна, которая уходит вперед быстрее меня.

Я прошел мимо лотка, где жарили темное мясо. Запах был таким, что желудок свело. Я вспомнил, что не ел с утра. На поверхности это было неудобство. Здесь это было слабость.

Продавец посмотрел на меня и на мою кровь.

- Обол, - сказал он. - Один.

Я достал монету. Подержал. Холод впился в пальцы.

- Почему один? - спросил я.

- Потому что ты еще живой, - ответил он и усмехнулся. - Мертвым дороже.

Я бросил монету на прилавок. Он взял ее так, будто она могла обжечь. Протянул мне мясо на деревянной палочке.

Я откусил. Мясо было жесткое, соленое, но горячее. Горячее было важнее вкуса.

Я жевал и смотрел по сторонам.

Слева сидел парень, перебирал монеты и что то шептал. Справа двое спорили, показывая друг другу на ладонях какие то знаки. В дальнем конце ряда стояла женщина в длинном пальто и смотрела, как на коленях стоит мужчина. Она держала в руке печать или что то похожее на печать. И мужчина не поднимал головы.

Я проглотил и сказал сам себе, без пафоса, просто как факт, чтобы закрепить.

Теперь у меня было: нож, пять Оболов, восемнадцать тысяч наличными и имя Козлов, которое уже идет впереди меня.

Я услышал, как кто то рядом сказал:

- Слишком быстро поднялся.

И другой ответил:

- Не поднялся. Его подняли. Слышал, как он упал? Свежий всегда падает.

В кармане завибрировал телефон.

Я дернулся. Сигнала не было. Но вибрация была.

Я достал телефон. Экран загорелся мгновенно.

Сообщение снова было с номера, которого нет.

“Первый Обол взял.”

Я уставился на эту строку. Она не была вопросом. Она была фиксацией. Как отметка в журнале.

Я хотел написать “кто ты?” Но пальцы остановились. Здесь вопросы стоят дороже.

Следующая строка появилась сама.

“Не трать все. Тебя уже считают.”

Я убрал телефон.

Я поймал первого, кто смотрел на меня не как на добычу, а как на сделку. Невысокий мужик в жилетке, с двумя телефонами на шнурке.

- Новенький, - сказал он. - И уже шумный.

- Что тебе надо? - спросил я.

- Не мне. Рынку, - он кивнул на мой карман. - Оболами не разбрасываются. Взял значит вошел в счет.

- Кто ты?

- Тихон. Продаю маршруты и имена. Одно имя дам бесплатно, чтобы ты завтра купил другое.

- Говори.

- Козлов берет с рядов. Но метки ставит не он. Метки ставят сверху. Если полезешь не туда, тебя не Козлов съест. Тебя спишут.

Он растворился в толпе.

Я не понимал, кто это пишет. Я не понимал, как он знает про Обол. Но я понимал другое. Мое попадание сюда было не случайным. И мой выход, если он существует, тоже будет не случайным.

Я доел мясо, вытер рот рукавом и пошел дальше.

Улица ответвлялась. В каждом ответвлении было чуть другое. В одном играли в кости. В другом продавали ножи. В третьем стояли люди и молча смотрели, как кто то подписывает бумагу на колене.

Я шел туда, где было светлее. Туда, где люди держались увереннее. Там обычно сидит тот, кто считает.

Через пару минут я увидел дверь.

Она была матовая, темная, металлическая. И на ней светился знак. Тот же, что на монетах. Только ярче, как если бы монета внутри была живой.

Знак притягивал взгляд. Не как реклама. Как рана.

Я остановился в двух шагах. Не потому что мне стало страшно. Потому что я почувствовал, что если я сейчас сделаю шаг, то назад уже не вернусь.

Рядом стоял старик в тонкой шапке. Он курил, и дым почему то не поднимался вверх. Он стелился по мостовой, как туман.

Старик посмотрел на меня, потом на знак, потом на мои руки.

- Не трогай, - сказал он.

- Почему? - спроссл я.

Старик усмехнулся, обнажив желтые зубы.

- Потому что это чужое. А чужое здесь помнит. Дотронешься и тебя запишут.

- Кто? - спросил я.

Старик выпустил дым.

- Те, кто приходит, когда ты нарушаешь. Приставы. Или те, кто над ними. Тебе все равно. Тебя просто не станет.

Я смотрел на дверь.

Слова “просто не станет” я слышал и раньше. Дома их говорили другие люди, другими голосами. Но смысл был тот же.

Я сделал полшага назад. Не потому что поверил. Потому что почувствовал: старик не врет. Он может торговать страхом, но страх здесь тоже валюта.

В этот момент знак на двери мигнул.

Один раз. Как глаз.

Я замер.

Старик перестал улыбаться.

- Поздно, - сказал он тихо.

Я не понял.

И тут в толпе, где то за моей спиной, прозвучал голос. Спокойный. Даже довольный.

- Козлов уже знает.

Я медленно вдохнул.

И понял, что это место не ждет, пока ты разберешься. Оно просто ставит тебя в очередь. На проверку. На покупку. На смерть.

А я еще не решил, что мне выгоднее.

От автора

История про цену решений. Про власть, которую не дают - ее берут. И про город, где каждый шаг либо делает тебя сильнее, либо ставит на тебе клеймо.