Закрой за мной дверь

Дверь была зелёной. Старой, с паутинкой трещин по всей поверхности и потемневшей от времени латунной ручкой. Но если внимательно присмотреться, можно было заметить крохотные песчинки чего-то блестящего, замешанного в краску покрывающую дверь, и теперь искрящегося под солнечными лучами.

А ещё она была нарисованной.

- Дурь кому-то некуда девать, - недовольно пробурчал Степаныч.

Низенький, но неимоверно широкий мужчина в грязном рабочем комбинезоне, который когда-то был синим, разгладил густые усы на почти идеально круглом лице и ещё более недовольно крякнул.

- Красиво же, - негромко сказал его юный напарник.

В противовес своему старшему коллеге, он был высоким, худым, его спецовка, хоть и далеко не новая, выстирана, а где того требовалось даже подшита.

- Кому красиво, а кому теперь весь день закрашивать! - рявкнул Степаныч на парня и зажал в зубах мятую сигарету. - Ночью спать надо, а не казённое имущество портить!

В том, что рисунок появился на стене только этой ночью, он не сомневался - краска подсохла совсем недавно, а саму дверь ещё не успели декорировать кривыми похабными надписями.

- Вот ещё бдительный нашёлся кто-то, позвонил же ни свет ни заря со своей дурацкой дверью! - продолжал бурчать мужчина.

Его юный коллега не поддерживал приступ праведного гнева. За месяц совместной работы Олег уже успел усвоить, что Степаныч отличается высоким уровнем недовольства по отношению абсолютно ко всему. На улице безоблачная погода? Дурацкое солнце жарит как не в себя, от жары не продохнуть! Начальство выдало новые инструменты? Понакупили дешёвки, сломается в первый же день! Словом, добродушие Степаныча, как правило, имело лишь два приемлемых повода - получение зарплаты и возможность увильнуть от работы.

Мужчина сделал затяжку, другую, выдохнул облако густого, противно пахнущего дыма, и огласил свой приговор:

- Значит так, Стажёр, бери кисти, краску, и замазывай это безобразие. Через два часа приду и проверю.

После чего вразвалочку отправился куда-то по своим делам.

Олег не стал возмущаться и пытаться остановить его. А смысл? Степаныч был птицей независимой и вольной, а переспорить и перекричать мог вообще кого угодно. Без шуток, с этим ушлым мужичком отказывались связывать не только коллеги, но и руководство их ЖЭКа. На все его выходки и хитрые схемы, как правило, просто махали рукой и забывали как страшный сон. Как говорится, не буди лиха, пока оно тихо.

Олег повернул козырёк форменной бейсболки к затылку, вставил в уши наушники с уже включенной музыкой, и принялся за работу.

Закрашивать нарисованную кем-то неизвестным дверь ему было безумно жаль. Художник-недоучка, отчисленный с факультета искусств местного ВУЗа за низкую успеваемость, при всём при этом он очень любил живопись и успел выработать у себя какой-никакой вкус к ней. Поэтому он не мог не отметить, что работа была очень профессиональной, практически фотореалистичной, издалека дверь было бы сложно отличить от настоящей.

Но начальству и неравнодушным жильцам не было дела до таких тонкостей. Видимо их до глубины души оскорбляла “несанкционированная мазня” на священных стенах образцового дома. А Олег был человеком подневольным, сказали закрасить, значит бери в руки кисточку, зарплата, и без того небольшая, сама себя не заработает. Тем более, до Степаныча ему было как до луны пешком прихрамывая, за неисполнение трудовых обязанностей могут и уволить. А ему эта работа была ой как нужна.

Спустя полтора часа до тошноты серая краска несколькими слоями полностью скрыла под собой все воспоминания о чьём-то кропотливом труде. Олег присел на асфальт тут же, рядом с плодом своих трудов, достал из стоявшего неподалёку рюкзака блокнот и принялся за очередную попытку набросать хоть что-то. Да, он не оставлял надежды реализовать и развить в себе то, что принято называть “талантом”, благо таковой и правда имелся. Но вот найти тему для рисунка, вдохновение, с этим у Олега были большие проблемы.

Ещё через тридцать минут, как и обещал, вернулся его напарник, сытый и хорошо выспавшийся. Бросил мимолётный взгляд на закрашенный кусок стены, прокомментировал кривые и дырявые олеговы руки, которые по его мнению лучше было вообще из карманов не доставать, сказал собирать инструмент и возвращаться на рабочее место.

- Издеваются, сволочи! - прорычал Степаныч.

Старательно закрашенная накануне дверь красовалась на том же месте. Более того, её не нарисовали поверх безобразно уставной серой краски, а как будто бы сняли все слои, что ответственно нанёс Олег. Вот только следов этого, ни химических, ни физических, на многострадальной стене не было.

- Выговор тебе, Стажёр! Кто так закрашивает? !

- Нормально я всё сделал, - не стал молчать Олег и попытался оправдаться в ответ на претензии старшего коллеги, - Сами же видели вчера. Кто-то просто счистил нашу краску и подправил рисунок.

- Руки бы тебе подправить, - не унимался Степаныч. - Бери, давай, инструмент, и реабилитируйся в глазах начальства!

Под "глазами начальства" он, естественно, имел в виду свои мутные голубые очи с красными прожилками капилляров.

Когда Олег закрылся от коллеги наушниками, его посетило стойкое чувство дежавю. Как и вчера он взял замусоленный и кое-как отмытый от казённой краски валик, открыл банку, бледная серость внутри которой обдала едким ароматом всей таблицы Менделеева и вылил её содержимое в специальный поднос.

Степаныч ещё что-то говорил сквозь плотную щётку усов, но в итоге развернулся и отбыл в неизвестном направлении как только “стажёр” обмакнул инструмент в краску.

Олег уже хотел было начать, но вдруг его глаз заметил что-то. Какое-то несоответствие вчерашней картине смутило его внутреннее неоконченное художественное образование. Юноша присмотрелся повнимательнее, и наконец заметил, что сегодня в двери была изображена новая деталь. Из замочной скважины теперь торчал длинный ключ, на вид как будто бы медный. Неизвестный художник даже сумел изобразить на нём реалистичный блеск потёртостей, какой бывает от частого использования.

- А молодец, - не удержавшись похвалил Олег работу своего, казалось бы, противника.

Смеха ради он протянул руку к ключу. Прикоснулся кончиками пальцев к тому месту на стене, где была изображена круглая головка со сквозным отверстием овальной формы и изобразил поворот, как будто бы открывал злосчастную дверь.

От резкого звука щелчка, раздавшегося тут же, Олег вздрогнул и отпрыгнул в сторону от стены. Он огляделся вокруг, в поисках источника шума, но никого не обнаружив, снял наушники, полагая, что в их работу закрался какой-то глюк. Или может кто-то другой смог подключиться к ним и случайно запустил какой-нибудь аудиофайл.

Ну не нарисованный же ключ щёлкнул замком нарисованной же двери!

Правда, когда Олег поднял глаза на дверь, ключ уже изменил своё положение. Теперь он был повёрнут на бок, словно кто-то и правда попытался открыть замок.

Олег очень быстро задышал, сердце забилось в груди в бешеном темпе.

- Это как так? - спросил юноша у пустоты, но она, к счастью, не ответила.

Он подхватил уроненный случайно валик, обмакнул его в краску и стал скорее закрашивать дверь, не жалея сил и не считая слои. В итоге остановился он только тогда, когда банка полностью опустела, а на месте рисунка теперь красовалось густое тёмное пятно. Олег не отрывал от него взгляда, понемногу успокаиваясь.

- Ты куда столько краски извёл, олух? ! - раздалось у него за спиной, и впервые за всю свою недолгую работу в ЖЭКе Олег был рад услышать голос Степаныча.

Ночью ему снилась дверь. Он стоял перед ней и не мог оторвать взгляда от её искрящегося изумрудного цвета. Потёртая латунная ручка медленно поворачивалась сама собой, щелчки запорного механизма разносились эхом вокруг. Олег не мог пошевелиться, тело словно было подчинено чужой воле, и единственное, на что он был способен это смотреть, как открывается злополучная дверь выросшая посреди густой темноты, а из-за неё просачивается ослепительно яркий свет.

К счастью, он проснулся до того, как она открылась полностью. Простыня и подушка были насквозь мокрыми от пота, он дышал так, как будто только что в одиночку затащил на десятый этаж тяжеленный рояль. Взял в руки телефон - на экране горели четыре цифры - 06: 00. Пора собираться на работу.

- Лучше бы на камеру разорились, - прорычал сквозь клубы табачного дыма Степаныч.

В руках они с Олегом держали по только что выданной на складе банке с краской и новые кисточки с валиками. А перед ними была всё та же стена, на которой была нарисована всё та же, закрашенная накануне дверь.

Степаныч ещё что-то говорил, сам взялся за кисти и краску, что было событием из ряда вон выходящим. А Олег стоял рядом с ним, и смотрел на приоткрытую зелёную дверь, из-за которой пробивался мастерски нарисованный яркий до рези в глазах свет.

Дверь была необыкновенно тёплой. Рациональная часть разума Олега пыталась объяснить это тем, что стена банально нагрелась на ярком летнем солнце. Но опыт прошлых дней, и что-то притаившееся не в разуме, но где-то между рёбер, мягко шептало ему, что это тепло того чудесного света, который исходил прямиком из-за приоткрытой двери.

И Олег был абсолютно уверен, что именно в таком, приоткрытом положении он оставил дверь в своём давешнем сне. И именно такой свет, со всеми его оттенками и переливами, пробивался из-за неё. Но что ещё было странным - ему не было страшно. Больше того, когда они с напарником в четыре руки в очередной раз закрашивали таинственный рисунок, Олег невольно испытывал что-то похожее на… Печаль? Грусть? Тоску?

Да, “тоска” - самое подходящее слово.

Каждое прикосновение кисти, оставлявшее за собой тягучий серый след на рисунке, таким же широким мазком отмечалось и где-то внутри него, скрывая под собой то самое тепло.

Вдвоем они управились быстро. Степаныч закурил очередную сигарету, подхватил краску и кисти и молча поспешил удалиться отсюда. А Олег ещё раз посмотрел на серое пятно, аккуратно прикоснулся кончиками пальцев к тому место, где, как он точно помнил, был нарисован дверной косяк.

Стена была тёплой.

Уже вечером, придя домой после работы и сидя за кухонным столом Олег допивал третью чашку кофе и смотрел на лист бумаги перед собой. Между пальцами правой руки гулял сточенный чуть не наполовину карандаш. А на листе быстрыми штрихами и лёгкими линиями была нарисована распахнутая настежь дверь. В открывшемся проёме Олег изобразил иное место, которого не могло быть в этом мире. Чудные дома, замысловатые мостовые, птицы о четырёх крыльях где-то в уголке неба, тени пассажиров в окнах трамвайчика, размеренно бегущего по набережной, зацепившись витиеватыми рожками за провода.

Спроси кто его сейчас, откуда в его голове появился этот образ и Олег не смог бы даже соврать. Рука сама выводила рисунок, ведомая одним лишь ей известным вдохновением. И Олегу очень нравилось то, что у него получилось. Впервые за очень долгое время.

Степаныч уволился спустя три дня. Три дня, каждый из которых начинался с того, что они видели дверь на прежнем месте. Крепкий мужик как от огня сбежал от неправильности всей это ситуации. Просто пришёл к начальству, хлопнул по столу ладонью с заявлением, прорычал что-то про безобразие и бардак, и ушёл. Ему даже про положенные к отработке две недели никто не стал напоминать.

А Олег каждый раз приходил к двери и на душе у него становилось всё ярче и теплее. Каждую ночь он видел, как она открывалась всё больше и больше. Видел кусочки того, что могло за ней скрываться. Просыпался, бежал зарисовывать, а потом уже воочию лицезрел то, что явилось ему в сновидении.

На седьмой день он пришёл к двери сам, не дожидаясь задания от начальства. Солнце только-только начало проглядывать сквозь плотный строй многоэтажек, и даже звёзды и луна ещё не успели уступить ему целиком небосвод. Олег стоял перед дверью. В этот раз форменная спецовка останется висеть в его шкафчике на работе, а потом её, наверное, передадут тому, кто придёт на его место. Сам он одел в меру тёплую куртку, джинсы, ещё крепкие и надежные, хоть уже давно не новые, ботинки. Свитер и ещё кое-что из одежды забросил в рюкзак, к заготовленным загодя бутербродам и термосу с кофе. А ещё там лежали его блокноты. Два изрисованных за эти дни, и один новый. И пачка карандашей, конечно.

Он стоял перед раскрытой настежь нарисованной на стене дверью. Вокруг неё клубились бессчетные слои серой краски всех возможных оттенков, но от этого она лишь явственнее выделялась в темноте предрассветных сумерек. Олег смотрел на домишки и каменные мосты. Смотрел на чужое, но такое манящее небо. Он вглядывался в силуэты прохожих, расставленные то тут, то там, и был готов поклясться, что они едва заметно шевелятся. А ещё слышал голос ветра, дующего ему прямо в лицо со стороны реки неземного изумрудного цвета.

Вдох. Выдох. Олег закрыл глаза, прямо как в бесконечно далëком детстве, когда боялся идти на осмотр к врачу, но шёл. Потому что настоящие герои идут вперёд несмотря на свой страх. Потому что тогда искренне верил в чудеса и сказки.

А потом сделал шаг прямиком в стену, к несуществующему городу за порогом нарисованной двери.

И в лицо ему дохнуло прохладой речного воздуха…