Заложники Запределья

Мастерская горела. Глаза разъедало едким дымом, виски пульсировали от нестерпимой боли. Кашляя и задыхаясь, я полз к выходу, оставляя за собой кровавую дорожку. Лёгкие, заполненные раскалённым воздухом, агонизировали, голова стала тяжёлой, точно гиря. Но я упорно волочился вперёд. В сознании тлела одна-единственная мысль: выжить любой ценой! Перед глазами проносились фрагменты далёкой, чуждой жизни, один страшнее другого. Раскалённое железо подо мной дышало жаром — ладони покрылись волдырями, брезентовые штаны и куртка зияли дымящимися дырами. Но я не ощущал боли. Перед глазами маячило расплывчатое очертание двери, она была совсем близко. Собрав остатки сил, я рванулся вперёд, откинул задвижку. Обожжённый, беспрестанно кашляя, я вывалился наружу в заботливо подставленные руки.

Меня оттащили подальше, перед лицом возникла противогазная маска пожарного.

— Эй, приятель, там есть кто-нибудь ещё?

***

Память яркими мазками рисовала недавние события. Нависавший надо мной коршуном следователь следил за каждым движением моей выписывающей буквы руки.

— Ну что, написали, Денис Андреевич?

Он забрал у меня лист и ручку.

— Вы меня в чём-то обвиняете? — я жутко нервничал и надеялся, что моё состояние не отразится на голосе. На тот момент меня уже перевязали, но кости всё ещё ломило, стонали синяки и ссадины, ревели от боли ожоги. С великим трудом мне удалось набросать несколько предложений — писать закованной в бинты рукой оказалось отнюдь не просто.

— Нет, а нужно? — задал он, на секунду оторвавшись от чтения объяснительной, ответный вопрос.

Я отрицательно кивнул, отведя глаза в сторону, и, тяжело вздохнув, выдавил из себя:

— Что с Андреем?

— Ничего хорошего. У него ожоги четвёртой степени. Сейчас он в закрытом медучреждении, бредит о каких-то чертях. Называет их охотниками, — он хохотнул, а затем добавил: — Из города никуда не уезжай, я в любое время могу позвонить, и ты должен будешь явиться ко мне по первому требованию. Ясно?

***

Остаться в городе, по улицам которого ковыляют охотники — та ещё идея. Я закрылся на все замки, прекрасно понимая — их они вряд ли задержат. Я боялся уснуть — но измождённое тело всё настойчивее требовало отдыха.

Клюя носом, я сварил кофе, отпил и бросил взгляд за окно. Мысли хаотично скакали, накладывались одна на другую, порождая новые, более странные идеи и опасения. Мне никак не удавалось сконцентрироваться и собрать их воедино.

Солнце затопило улицу солнечным светом — в то время как в квартире стыл прохладный сумрак. Я ощущал себя заживо погребённым в бетонном саркофаге. Первое время я считал, что всему виной деревья, поглощающие солнечные лучи и не дающие теплу проникнуть в комнату. Теперь я точно знал — они не при чём.

В отражении на мутной поверхности стекла я видел маячивший прямо за спиной дымчатый женский силуэт, чьи глаза — блёклые хрустальные шары — смотрели прямо в душу. Пространство позади неё смазывалось и искажалось. Холодные пальцы касались моего плеча — точно несомые безмолвным ветром хлопья пепла всемирной гекатомбы.

Она звала меня с собой.

Никто во всём мире не в силах помочь мне. И, чем дальше, тем меньше мне хочется думать о том, чтобы продолжать борьбу. Всё ближе тот день, когда, устав сопротивляться влиянию чужого присутствия, устав лицезреть во сне и наяву сонмы кошмарных видений, я уступлю и предам свои разум, память и душу Запределью…

***

Из Москвы я приехал на поезде, и, как только снял квартиру, сразу же отправился к брату. Само собой, от предложения пожить у него в однушке я отмахнулся, сославшись на то, что не хочу его теснить.

Мы с Андреем окончили одну и ту же школу, потом поступили в один и тот же институт, после которого долгое время проработали в одной и той же конторе. Правда, в отличие от брата, я был слесарем технологических установок, в то время как он трудился сварщиком. После развала «ГазТоргСервиса» наши пути разошлись, я устроился на работу, переехал в Москву — а он остался, бесконечно пропадая в командировках.

В те далёкие времена Андрей значился одним из ведущих специалистов. Железо и сварка были подвластны ему как молнии Юпитеру. В свои двадцать брат аттестовался едва ли не на все категории, объездил всю страну, и даже побывал в Европе — по обмену опытом. К двадцати трём он, помимо прочего, успел поработать подводным сварщиком. И лишь в строительстве космических кораблей ему так и не удалось до сих пор принять участие. Насколько мне было известно, он завалил медкомиссию, не пройдя психиатра. С его любовью к эстетике ужаса это было неудивительно. Он смотрел все фильмы, снятые в любимом жанре, читал все книги, до которых мог дотянуться, слушал только голосящий о мертвецах и демонах хеви-метал. Одежда, которую он носил, была украшена принтами и нашивками с раззявленными взлохмаченными черепами и иными символами его круга интересов.

Наше и без того редкое общение практически полностью прекратилось. Однако мы списывались в соцсетях, хотя он появлялся там едва ли раз в месяц. Пару раз Андрей отправлял свои фото — и мне было жутко наблюдать происходившие с ним изменения. Он исхудал, превратившись в обтянутую пергаментной кожей мумию, лазурный холод широко открытых некогда глаз плескался теперь двумя крохотными морями в берегах чёрных, точно вычерченных углём, кругов. Неухоженная растительность на лице навевала мысли о заросшем парке, а давно забывшие шампунь и расчёску волосы — о безумном отшельнике, годами не покидающем свою уединённую горную келью. На узких губах читались истерия и помешательство. Когда он выходил онлайн, то говорил о заказах и своём новом хобби, даже присылал свои работы, при виде которых ладони покрывались липким потом, а волоски на коже, точно наэлектризованные, поднимались дыбом.

Это были картины, написанные электродами по железным пластинах. Омерзительные чудовища, женщины-змеи, смутно-человекоподобные твари, ракообразные черепа с шипами на панцирях и огромными клешнями… От одного взгляда на них бросало в дрожь. На каждой картине брат оставлял странную угловатую подпись в правом верхнем углу: «НЕОН».

Три дня назад он позвонил. Попросил приехать; ему очень хотелось познакомить свою избранницу со мной. До того момента мне не доводилось слышать о каких-либо девушках в его жизни. А тут сразу невеста. Поэтому я никак не смог ему отказать. Мы так долго не виделись с ним, что порою я начинал забывать, что у меня есть родной брат.

И теперь появился отличный повод для встречи.

***

Вначале я думал, что будет просто замечательно пройтись пешком, но вскоре резко набежали тучи, и я попросил Андрея вызвать мне такси.

Свирепый дождь хлестал, размазывая унылый, наполовину сельский пейзаж по стеклу машины. Таксист, угрюмый молодой парень, молчал всю дорогу, за что я его мысленно поблагодарил. В пакете лежал маленький презент, купленный ещё до приезда: бутылка недорогого коньяка и книга с сюрреалистическими картинами, вдохновлёнными творчеством американских мастеров химерной прозы прошлого столетия.

Не сразу, но я заметил, что в салоне повисло тревожное напряжение. К дребезжанию двигателя прибавился ещё один звук — точно на заднем сиденье собака вгрызается крепкими зубами в мозговую кость. Обернувшись, я обмер от охватившего меня ужаса. С заднего сиденья на меня пялилось узкими прорезями жёлтых глаз какое-то отвратительное существо. Оно было горбатым — или же ему приходилось горбиться, поскольку обладателю столь огромной спины, утыканной костяными наростами, грозившими разорвать обшивку, было тесно внутри маленького автомобиля. Обезьянья голова скалилась утыканной собачьими клыками пастью, густые слюни которой медленно стекали на спинку водительского сидения. Однако парень, по всей видимости, не видел того, что могло бы враз откусить ему голову.

Потрясённый, я зажал рот рукой, едва сдерживая вопль ужаса.

— Что-то не так? — таксист тоже обернулся, а потом посмотрел на меня, откровенно не понимая, в чём дело. Я же ощущал затхлое дыхание чудовища, разрывающего сиденье задними лапами, видел, как оно потянулось ко мне — а затем замерло и медленно растаяло в воздухе. После себя оно оставило разорванную обшивку, из которой, словно выпущенные наружу внутренности, торчал синтепон. Через пару мгновений сиденье приобрело ветхий, истлевший, достойный автосвалки вид.

У водителя мелькнуло что-то вроде озарения.

— Давно хочу их перетянуть, да всё денег не хватает, — хмыкнул он. — Надеюсь, они вас не сильно смущают?

— Всё в порядке, — успокоил я таксиста. — Просто вспомнил, что забыл дома кое-что.

Я говорил, а внутри все тряслось, словно прокисшее желе. Я пытался успокоиться, сжимая дрожащие пальцы в кулаки. Но смрад из пасти, бездонные зрачки, весь облик этого существа и то, как оно растворилось в воздухе, отчаянно не хотели отпускать мои мысли. Таксист видел мою нервозность, но до конца пути старался не обращать на неё внимания.

Когда мы остановились, я кое-как, на дрожащих ногах, заставил себя выползти из салона. В глазах потемнело, под шелест колёс удаляющегося автомобиля меня вывернуло наизнанку. Дождь стих, но капли–последыши то и дело падали на мою голову, скатывались за шиворот, неприятно холодя кожу. Ветерок, донёсшийся со стороны гаражного массива, наполнил мои ноздри гнилостным запахом отходов.

Шлёпая по раскисшей земле, я направился к ветхому четырёхэтажному зданию, на первый взгляд, не жилому. Оно было слегка покосившимся, с облупленной жёлтой краской по фасаду. На треугольной крыше топорщились давно ставшие раритетом антенны. В тёмных, заключённых в деревянные рамы глазницах окон вздыхало запустение. Войдя в отверстый зев просевшей двери, я оказался будто в утробе медленно разлагавшегося гиганта. Тёмно-коричневые половицы скрипели и прогибались, вторя каждому моему шагу заунывной песней. Повсюду царили влажность, стойкий запах грызунов и снующие тут и там членистоногие твари. Из подвала поднимались клубы каких-то зловонных тягучих испарений.

Я поднялся на последний этаж. Приоткрытую дверь охранял усыпанный рогами демон, из чьей пасти вырывался столб голубого пламени. Подивившись очередному произведению жуткого братова искусства, я прошёл в квартиру, на звуки призывного громогласного рёва Лемми Килмистера.

Хозяина квартиры, облачённого в засаленный халат и сжимавшего в руках початую бутылку водки, я увидел сразу. С минуту мы смотрели друг на друга, затем обнялись. От Андрея пахло горелым металлом и, почему-то, прокисшими щами. Книгу он поставил на полку, а коньяк взял с собой. Мы расположились на кухне. Первую, как принято, выпили за встречу. Говорили о разном, но, в основном, о его творчестве.

— В этом определённо что-то есть, — на самом деле я лукавил. От картин брата я подолгу бывал в ступоре. Омерзительные создания пробивали себе дорогу через глаза прямиком в душу, переворачивали сознание вверх дном — и вот ты уже разглядываешь каждую деталь, каждый шов, каждую плотно подогнанную чешуйку. Каждый штрих оставленный электродом, имел свой — изумрудный, рубиновый — цвет. Некоторые переливались, точно кожа ящерицы на солнце. В этом была вся прелесть его работ. И, самое главное, каждую картину Андрей писал ручной дуговой сваркой, что в разы повышало их ценность.

Неприятным было то, что, когда я делился событиями, произошедшими со мной за всё это время, то видел, что они ему совсем не неинтересны. Он то и дело прикрывал рот, кивал или закуривал, делая вид, что слушает. Я понимал, что брату нужно выговориться. Так было заведено с самого детства: я слушал, а он говорил. И, на самом деле, это было прекрасно. Но только в детстве. Теперь и я хотел рассказать больше, а его болтовня меня бесила.

Пару часов спустя, усталый и раздражённый, я осмелился высказать предположение, что невесты, ради знакомства с которой я, собственно, и приехал, просто не существует.

— Брось. Завтра ты её увидишь. Лика помогает мне в одном деле. Она настоящая героиня. Правда. Не каждая согласиться на такое, — с неимоверной гордостью в голосе заявил Андрей, опровергая мои сомнения.

Я попытался выведать хоть что-нибудь дельное о его избраннице, но брат лишь отмахнулся, мол, завтра всё узнаешь. Сгорая от интереса, я клятвенно пообещал вернуться сюда на следующий день.

Ближе к ночи брат вызвал мне такси. По возвращении к себе я ещё где-то час потягивал пиво и размышлял о том, что меня ждёт завтра.

***

Ночью ко мне вернулись кошмары, последний раз изводившие меня пару лет назад.

В них был Андрей. Мы вместе находились в родительском доме. Я вновь был маленьким мальчиком, помнящим каждый уголок родового гнезда. Помнящим все его запахи и звуки. Помнящим облезлые обои, кухонный стол со спичечными коробками под одной из ножек, наклейки на холодильнике, стоящем на покрашенном морилкой деревянном полу. Я проходил из комнаты, в комнату, цепляясь за каждую деталь воспоминаниями, очертаниями тогда ещё не забытых мною лиц отца и матери.

Брат, одетый в сварочную робу, гремел посудой на кухне. Что-то беззаботно напевал. А потом из его спины вырывались когтистые многосуставчатые отростки цвета выбеленной солнцем кости. Андрей оборачивался ко мне, и из-под его сварочного щитка выползали склизким клубком червей лишённые присосок щупальца. Толстые, сочащиеся, они прощупывали себе дорогу под одежду, брат сипел и стонал, упирался в стол одной рукой, другой пытаясь расстегнуть огромные моргающие глаза-пуговицы сварочной куртки.

У его ног юлила какая-то тень, безликий карлик, закутанный в чёрное рубище. Она чего-то ждала от меня, каких-то то действий — но я лишь прятался, забивался в самый дальний угол, например, под свою кровать, наблюдая оттуда, как меняется облик брата. Тень рыскала по квартире и, в итоге, настигала меня. От неё несло… нет, не смертью. Большим, чем смерть. Забвением. Истоком, от которой смерть брала свои начала. Тень вырастала, заполняя собой комнату, квартиру, всю вселенную — и проглатывала меня, точно песчинку, растворяла в себе, как кусок рафинада в чёрном кофе.

Каждый раз я просыпался с криком и головными болями, глушить которые мне помогал только «Андипал».

***

Мастерская, в которой работал брат, находилась за лесополосой, в двух километрах от его дома. Идти туда пешком оказалось тяжким испытанием. Солнечный, душный день, разительно контрастирующий с днём вчерашним, наваливался на мои плечи. Раскалённая земля, казалось, плавила подошвы моих дешёвых китайских кроссовок.

Андрей выглядел довольно бодро. Однако в его тяжёлом задумчивом взгляде читались глубокие размышления, что только подогревало мой интерес.

Глядя на него сейчас, я неожиданно и полно осознал, насколько мы разные. Андрей был первым во всём и везде, он был старшим, у него ладилось всё, к чему бы он ни приложил руки. В отличие от меня. К своим сорока я накопил больше провалов, чем успехов; и даже той жалкой горсти побед я добился благодаря брату. В голову закралась странная мысль: а что, если Андрей и не брат мне вовсе? Я знал множество случаев, когда кровные родственники узнавали о том, что их подменили или перепутали, в свои сорок с хвостиком лет. Родителей ни я, ни он не помнили; мы выросли в приюте, но это не отменяло того, что мой брат мог оказаться совершенно чужим человеком.

Невольно вспомнился вчерашний сон. Можно ли было считать его знаком? Я остановился перевести дух. Андрей тоже встал и повернулся ко мне. Я вновь взглянул в его глаза. Он вытащил из пачки сигарету, прикурил.

— Как думаешь, мы с тобой действительно братья? — сам не знаю, как эти страшные слова сорвались с моих губ. Возможно, виной тому были глодавшие меня продолжительное время тягостные размышления. Андрей всё понял; он пригладил свои патлы, подошёл, крепко обнял. По-отечески хлопнул по плечу.

— Мы с тобой одной крови, Маугли, — сказал он и рассмеялся.

Мастерскую я заметил ещё издали; ею служил просторный бетонный ангар. Внутри царил порядок, какого я никогда не мог добиться в своей квартире. Чего здесь только не было: новейшее сварочное оборудование, всевозможные инструменты и вспомогательные приспособления по типу подвесных лебёдок и тросовых талей, лежащие аккуратными стопками электроды, сварочная проволока, толстыми бухтами переливающаяся медью на крюках. Баллонам с кислородом, пропаном и углекислотой было выделено отдельное место.

Но больше всего меня поразило то, как брат украсил стены мастерской. Они были увешаны сделанными из нержавеющих листов разных размеров картинами его авторства. Некоторые из них, точно паззл, соединялись друг с другом в нечто новое и единое. Ревели извергающиеся вулканы, выплёвывая из жерл странных паукообразных тварей, клацающие когтями горгульи рыскали по ночному городу, подлинно готические вампиры поднимали наполненные кровью кубки, приветствуя вечную ночь, двуглавые ламии заплетали свои змеиные тела в узлы страсти и смерти... Казалось, не хватит и месяца, чтобы в подробностях изучить каждую из картин галереи брата. Все они располагались под уникальным ракурсом, что делало цвета насыщенными, сияющими, живыми. До сих пор я никогда не видел ничего подобного. Это было ни капли не похоже на те размытые фотографии, что присылал мне Андрей. Что-то потустороннее пряталось за этими работами, зловещее, недоступное обычному человеческому пониманию.

Квинтэссенция зла.

Сказать, что я был шокирован, значило ничего не сказать. Я был разбит, опустошён. Меня словно окунули в колодец, наполненный всеми нечистотами мира.

Брат переодевался в сварочную робу, со спины которой, придавленное угловатой надписью «IRON MAIDEN», сардонически скалилось выставившее вперёд «фак» бледнокожее отродье. Он ухмылялся, по-видимому, прекрасно понимая мои чувства.

— Как тебе удалось добиться такого результата? — сдавленным шёпотом спросил я.

— Я использовал масло, смолы и аэрозоли, химический состав которых засекречен, различные вещества, придающие глянец и не допускающие ржавчины на металле. Но это ещё не всё. Сзади я прикрепил поддерживающий температуру аккумулятор. Да-да, они до сих пор не остыли. Поэтому тебе может показаться, что они сварены недавно, но, на самом деле, этим работам уже больше года. В самой мастерской я поддерживаю минусовую температуру, это замедляет процесс деградации металла. Смекаешь, братец? — он ядовито улыбнулся, будто поведал мне свою самую страшную тайну.

Дотрагиваться до картин было очень страшно. Едва я поднёс руку к одной из них, как ощутил тепло, исходящее от сварных соединений. Казалось, картины жили своей, пламенной, жизнью, дышали жаром, грозившим прожечь кожу и превратить кости в дымящиеся уголья. Теперь я действительно видел множество канатиков-кабелей, убегающих незаметно вдоль полов куда-то в сторону, туда, где должна находиться щитовая. Я отметил, что, если отдалиться от картин, в мастерской и правда ощущалась неестественная прохлада.

— Так реалистично… — задумчиво проговорил я, ощущая прилив какого-то неведомого доселе страха. Меня посетило странное, жуткое осознание, что все эти адские существа просачиваются в наш мир сквозь начищенный до блеска металл. Мой брат улыбался, явно довольный тем, что вновь заставил меня испытать страх. Неожиданно вспомнилось то чудовище, которое я видел вчера в такси. Повинуясь секундному порыву, я рассказал брату об этой отвратительной встрече. Брат перестал улыбаться, отложил сварочную маску в сторону, подошёл ко мне.

— Слушай, я не знаю, откуда берутся мои чудовища, я просто представляю их — и всё. Ты поступил правильно, что поделился своими видениями, но на твоём месте я бы сходил к специалисту. Одно дело сублимация, другое — сумасшествие.

Извиняющийся тон, которым он это сказал, смутил меня, и мне стало даже как-то неловко от своего признания.

Продолжая осмотр мастерской, я очень заинтересовался маленькими статуэтками, сделанными из меди и латуни. Брат объяснил, что этим крохам будут соответствовать копии примерно его роста. Кивнув в сторону дальнего угла, он сообщил, что в данный момент как раз работает над ними. Там, куда он указал, действительно находилось что-то, накрытое сварочным пологом.

Спустя минут двадцать экскурсия, резко и неожиданно, подошла к концу. Андрей выставил меня за дверь, сославшись на прилив вдохновения и попросив вернуться на следующий день. Когда я уходил брат показался мне рассеянным и немного взволнованным, словно ждущим чего-то.

Отойдя на значительное расстояние от мастерской, я увидел, что навстречу мне целеустремлённо движется какая-то невысокая девушка с взъерошенными чёрными волосами, выбивающимися из узорчатого платка. На ней было лёгкое сиреневое платье. Несмотря на опускающийся вечер, она не спешила снимать непроницаемо чёрные «Авиаторы».

При взгляде на неё я, наконец, вспомнил о подлинной цели своего сегодняшнего визита в мастерскую.

— Здравствуйте, вы же Денис, да? — голос девушки, остановившейся в метре от меня, оказался приятным, заботливым, с трепещущей каденцией.

— Да, — я немного замешкался. — Мы знакомы?

— Нет, но ваш брат, Андрей, должен был сегодня нас познакомить. Я Лика, — представившись, она протянула мне руку, её кисть едва заметно дрожала, по всей видимости, от волнения. Второй рукой она постоянно поправляла так и норовивший сползти с головы платок. Я заметил, что её ногти, коротко и аккуратно остриженные, никогда не знали маникюра. Сейчас девушка, не красящая или же просто не наращивающая ногти — большая редкость. Слегка сжав мою руку, она достала пачку тонких сигарет, неловко извлекла одну, попыталась прикурить, но не смогла. Я помог ей с этим.

— Ну, вот и познакомились, — попробовал пошутить я. Сложно разговаривать с человеком, чьи глаза скрыты чёрными очками, особенно, если видишь его в первый раз. Мне почему-то подумалось, что девушка попросту незряча. Впрочем, в нынешнее время нравы были у всех разные — например, «Авиаторы» могли скрывать подбитый глаз.

— Вы знаете, что такое страх? — довольно неожиданный для первого знакомства вопрос был брошен мне в лицо вместе с клубами ароматного яблочного дымка. Пока я думал, что на это ответить, Лика сняла очки. Я невольно отпрянул в сторону — девушка и вправду была слепа. — Я — знаю, — продолжила она. — Он — мой вечный спутник, и я изведала самые тёмные его глубины. Мы, слепые, воспринимаем мир с помощью осязания, — с этими словами она потянула ко мне руки. Я почувствовал, как нежные подушечки пальцев стайкой крохотных мышат пробежали по моему лицу, ненадолго задержавшись в области носа. — Вы совсем не похожи на Андрея. Это прекрасно. Прошу, уговорите его бросить свою затею с этими проклятыми статуями! Вы не представляете, какой ужас я испытываю всякий раз, когда касаюсь их! Словно все бездны адовы смотрят в мою душу… Это зло, чистейшее зло! Они не принесут ничего хорошего никому из нас — никому во всём мире! О, пообещайте, что остановите это!

— А почему вы сами не сделаете этого? — спросил я, растерявшись от такого неожиданного напора.

— Потому что я всем сердцем люблю Андрея и не могу ему отказать. Но то, что он делает, против самой природы! Понимаете?! Он вынуждает меня испытывать страх, и, когда тот полностью охватывает меня, подпитывается им, а затем часами трудится над своими монстрами, точно заряжая их. Разве вы не чувствовали, какая в его мастерской гнетущая атмосфера? Пообещайте — поклянитесь! — что заставите его бросить эту работу, покуда она не закончена. Он ваш брат, он послушает, он должен!

Сорвавшись под конец этой тирады на истеричный крик, Лика спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Мне не оставалось ничего другого, как пообещать ей, что я поговорю с братом — но не сейчас, а чуть позже, возможно, вечером по телефону. Она немного успокоилась, поверив моему обещанию, вытерла слёзы и, попрощавшись, продолжила свой путь в мастерскую.

Снедаемый тяжёлыми думами, я шагал на съёмную квартиру. Хотя я и пообещал, что поговорю с Андреем, затея была обречена на провал — он не стал бы исполнять подобной просьбы, тем более от меня, даже под страхом смерти. Возможно, Лика немного не в себе; то, что и с какими интонациями она говорила, явственно отдавало каким-то психическим расстройством. Да, картины брата были ужасны и отвратительны. Да, я сам испытывал странные ощущения, смотря на них, касаясь их. Но они были лишь картинами, прекрасными образцами своего жанра, и я просто не мог представить, каким образом они могли принести в мир зло. Статуи, которые я пока что не видел, наверняка являются всё той же смесью металла и ядовитого вдохновения Андрея. Следовательно…

Заходя в подъезд, я принял решение ничего не говорить брату — пока что. В конце концов, завтра я увижусь с ним, смогу взглянуть на сами статуи — и, заодно, аккуратно сообщу ему о просьбе Лики.

Невыносимая усталость охватила меня, едва я переступил порог квартиры, и потому я, толком не раздеваясь, почти сразу же лёг спать.

***

Мой сон вновь был перемолот мельницей кошмара.

Омерзительные чудовища, вцепившись в меня, словно бесы в святого Антония, тянули меня в смрадную воронку чёрного вихря, вырвавшегося из самого нижнего дна преисподней. Втягиваясь в неё, моё тело превращалось в невообразимо длинную спираль раскалённых атомов, остывающих по мере своего движения и становящихся хлопьями пепла. Когда всё, что находилось ниже моей груди, перестало существовать, нежные женские руки подхватили меня и вытянули из воющего смертоворота.

— Я же просила, чтобы ты отговорил его! Почему ты даже не позвонил?! Будь ты проклят!!!

Лика отпустила меня, и на секунду я повис в воздухе, разглядывая её лицо. Она больше не была слепа — в её глазницах вращались глаза моего брата. Она видела меня. Ненавидела меня.

Взмахнув руками, я низвергся вниз, и более ничто не препятствовало моему распаду.

Проснувшись в холодном поту, я до утра пялился в беспредельную тьму натяжного потолка. Засыпать вновь было страшно. Смертельно страшно.

***

Где-то в восемь утра я позвонил Андрею. Его голос, несмотря на ранний час, был бодрым, однако, сославшись на неотложные дела, он попросил меня прийти ближе к шести вечера.

Возможно, меня что-то насторожило в его интонации. Возможно, я не поверил в то, что у него могут быть неотложные дела на весь день. Возможно, я никак не мог забыть свой последний сон.

Но я решил выдвинуться к мастерской прямо сейчас.

На подходе к ангару я услышал пронзительные прерывистые крики. Быстро и бесшумно подобравшись ближе и замерев у дверного проёма, я увидел обнажённую Лику, которую обступили шесть скульптур из арматурных прутьев. Горгульи и демоны, будто сошедшие со страниц какого-то средневекового оккультного бестиария; они нависали над девушкой, протягивали к ней свои когтистые лапы. Они были незакончены, прямо сейчас Андрей приваривал новые детали, орудуя электродом в опасной близости от девушки. Лика касалась железа, её озарённое сварочным пламенем лицо искажала болезненная гримаса — и она начинала громко кричать, хвтааясь за волосы и содрогаясь всем телом.

Кипучий фейерверк сварки то и дело выплёвывал искры на кожу девушки, но та словно не чувствовала их, всецело поглощённая болью и ужасом своих неведомых видений. Её кожа приобрела синюшный оттенок. Она касалась одной статуи, другой, третьей, и так по кругу. Вскоре силы покинули её, и она рухнула на колени среди них, утопив лицо в ладонях. Невыносимые рыдания сотрясали стены мастерской.

Не в силах вмешаться, я прокрался к верстаку и спрятался за ним, продолжая наблюдать. Охваченная страхом, озарённая голубым пламенем, Лика была прекрасна. Россыпи искр ниспадали на её мраморные груди, на плоский живот, тут же гасли — точно звёзды, осыпающиеся с осенних небес в ледяную мглу горного озера. Она повернулась в мою сторону, её незрячие глаза посмотрели прямо на меня — словно она внезапно прозрела. Её губы дрожали, она силилась произнести что-то. Вспышки придавали странное свечение её белёсым глазам.

Я видел, что скульптуры были закончены. Андрей приварил последний прут. Сейчас он должен выключить аппарат, прекратить эту пытку. Но он был недвижим. Он словно уснул с раскалённым электродом в руке.

И тут я кое-что заметил.

Поначалу я решил, что мне померещилось, что это иллюзия, порождённая слепящими вспышками сварки специально для моих измученных прошедшей ночью глаз. Но нет, это действительно происходило: стальные пластины и арматурные стержни лопались, обнажая скрытую под почерневшим металлом клочковатую шерсть и крепкую, покрытую хитином кожу.

Я замер от ужаса, когда одна из горгулий расправила плечи и шагнула к Лике. Та больше не плакала, лишь закрывала лицо руками. Больше всего мне хотелось выскочить отсюда, но ноги словно приросли к полу. Я поглядел на брата. Он, казалось, не замечал происходящего, и мне пришло в голову, что, возможно, он парализован — или даже мёртв.

Вокруг бушевало электрическое море. Пол и стены искрили ветвистыми разрядами молний. Я боялся пошевелиться, чтобы не изжариться заживо. Одна за другой, пресыщенные током картины разрывались на мелкие части, выпуская из своих глубин в мастерскую клубящуюся разъярённую тьму.

Чудовище сжало Лику в своих объятьях, но та, к моему ужасу и удивлению, не сопротивлялась, точно погружённая в электрический транс.

Наконец, пошевелился Андрей. Замкнув остаток электрода, он обернулся в сторону оживших статуй. Его движения были тяжёлыми, вязкими, словно он пытался вырваться из трясины. Всё, что он успел сделать, это снять сварочную маску. Удар неестественно длинной лапы чудовища отбросил его на несколько метров, впечатав в стену.

Я умолял небеса, чтобы ожившие твари не заметили меня. От нарастающего в мастерской жара с каждой секундой становилось всё тяжелее дышать. Вырвавшаяся из недр картин тьма образовала вихрящуюся воронку, исторгавшую из себя длинные языки пламени, выжигавшие остатки кислорода. Начался пожар.

Сварочная дуга поддерживалась от замкнутого Андреем электрода, застрявшего в держателе, который теперь плавился и трещал. Мне можно было бы попытаться проползти до этого места, чтобы разомкнуть цепь. Но я был слишком заворожён происходящим. Ожили не только статуи; обитатели разорванных картин покидали свои временные жилища, воплощаясь в трёхмерном пространстве во всём своём кошмарном великолепии. Мастерская наполнилась воем, рычанием, шипением и глумливым хохотом.

Чудовища облепили Лику со всех сторон — но не причиняли ей вреда. Наоборот, в том, как они приподнимали девушку за руки и за ноги, как тащили её к огненному жерлу непроглядного вихря, чувствовалась какая-то запредельная нежность.

Возглавлявшая процессию чудовищ горгулья коротко щёлкнула своим костяным клювом — и Лика, коротко вскрикнув, исчезла в чреве воронки.

Глаза пришедшего в себя Андрея, безмолвно наблюдавшего за этим, расширились от ужаса и горя. Мгновением спустя он, не издав ни единого звука, бросился к движущейся в глубины огненной тьмы процессии чудовищ, растолкал их и прыгнул вперёд. Воронка поглотила его. Ропщущая толпа чудовищ разделилась; часть их заковыляла к выходу из мастерской, остальные же продолжили шествовать в тёмные глубины.

Лишь когда последняя из тварей покинула мастерскую, я осмелился выйти из своего укрытия и разомкнуть электрическую цепь. Воронка расточилась чёрным дымом, смешавшимся с дымом разгоравшегося в мастерской пожара. На её месте лежал Андрей — без волос и ресниц, опалённый нездешним пламенем. Его роба дымилась и тлела. Он рыдал, размазывая трясущимися руками сажу по обожжённому лицу.

— Они давно присмотрели её, шептали мне об этом прямо в моей голове, охотились… за ней одной, понимаешь?! Я был лишь орудием в их хищных лапах! — непрерывно твердил он, сопротивляясь любой моей попытке поднять его. Он задыхался, расцарапывая лицо и шею ногтями, рычал что-то нечленораздельное, пускал пену изо рта. Наполненные безумием глаза готовы были выпрыгнуть из истекающих кровью глазниц. На него было страшно смотреть; казалось, что там, где он побывал, с ним произошло нечто, уничтожившее в нём всё человеческое.

Мастерская всё больше заполнялась дымом и гарью.

— Я позволил этому случиться! Я больше никогда не увижу её! Какое же я чудовище! Что же я наделал! — он начал биться головой об пол. На висках проступили пульсирующие вены. — Я должен вернуться туда! Должен спасти мою любимую Лику! Но как?!

Нужно было выбираться из мастерской. Я не оставлял попыток поднять брата. Он продолжал отталкивать меня — а потом неожиданно распрямился, ударил меня в грудь и навалился, вдавливая в пол. Его дыхание обожгло мне лицо. Не прекращая рыданий, он принялся избивать меня, затем поднялся, пошатываясь. Окованный железом носок его сапога, выбивший из меня весь воздух, заставил хрустнуть рёбра. Скорчившись от боли, я беспомощно прикрывал голову, не видя, что происходит вокруг.

Однако я слышал, как Андрей отошёл в сторону. Я слышал, как он поднял с пола кусок арматуры. Затем раздался его голос — неожиданно ровный и спокойный:

— Кажется, я понял, как вернуть Лику, братец. Но без твоей помощи мне не обойтись.