Замерзшая кровь света

Глава I: Завоеватели и Пророчества

Пролог: Красная Жатва

Звук – вот что оставалось, когда разум отказывался принимать картинку. Не крики, уже нет. Они стихли час назад, растворившись в хриплом предсмертном хрипе сотен глоток. Остался гул. Гул земли, вбиваемой в плоть копытами. Гул воздуха, рвущегося в легкие. Гул собственной крови, бешено стучащей в висках. И треск. Бесконечный, мерзостный, влажный треск – хрящей, щитов, костей. Он висел в воздухе, как проклятие, гуще запаха железа и развороченных внутренностей.

Поле боя под Доролонгом было не просто полем. Это была гигантская, безбожная мясорубка, созданная из грязи, стали и отчаяния. Трава, еще утром зеленая и упругая, теперь представляла собой буро-красную жижу, в которой тонули сапоги, копыта и брошенные тела. Небо, чистое и безразличное, отражалось в лужах крови, превращая их в осколки грязного зеркала. А в них, в этих зеркалах, мелькали отражения последних судорог: конь, пытающийся встать на перебитые ноги; рука, судорожно сжимающая обломок знамени; пустое, застывшее в ужасе лицо мальчишки в чужой, не по размеру, кирасе.

И повсюду – щиты. Серые, непоколебимые, как скалы, посреди этого ада. На каждом – рельефный, яростный лик Цербера, трехголового стража преисподней, отлитый из черненой стали. Волколак на щите. Для врага – предзнаменование скорой смерти. Для того, кто держал его – не щит, а крест. Напоминание о том, кому он служит. Империи. Порядку. Свету, который, чтобы пробиться, должен сначала утопить мир в тени.

Удар. Не свист клинка, а именно удар – тяжелый, сокрушительный, как удар ветра в парус. Протей Войдсонс встретил его не движением, а телом. Вернее, своим щитом. Грохот оглушил, отдаваясь болью в предплечье, сведенном до каменной твердости. Ноги на миг врезались в грязь по щиколотку. Сквозь узкую прорезь забрала он увидел искаженное яростью лицо доролонгского тяжеловеса в рогатом шлеме. Тот уже заносил для следующего удара секиру.

Мысли тексли с обманчивой ясностью и медлительностью, будто под водой. Слишком широкий замах. Открывает правый бок. Броня – кольчуга на кожаном поддоспешнике. Слабое звено – подмышка.

Протей не отшатнулся. Он пошел вперед, вонзив нижний край щита, весившего как взрослый человек, в грязь, приняв на его поверхность скользящий удар секиры. В тот же миг его правая рука, будто сама собой, совершила короткий, экономичный рывок. Не нужно было размахиваться. Огромный клинок, который для обычного воина был бы неподъемным двуручным мечом, в его руке был продолжением кости и мышц. Длинная, идеально отточенная полоса дамасской стали пронзила кожу, кольца кольчуги, плоть, еще раз кожу – и вышла с другой стороны, у самого плеча противника.

Треск. Влажный, негромкий. Не от кости. От разрезанного сухожилия.

Секира выпала из обмякших пальцев. Ярость в глазах врага сменилась шоком, затем невыразимой болью. Протей выдернул клинок, и тело тяжеловеса рухнуло, смешавшись с другими.

— Протей!!!

Крик пробился сквозь гул битвы не потому, что был громким, а потому, что был знакомым. Хейме. Протей даже не обернулся, инстинктивно приседая и поднимая щит вверх. На его поверхность с лязгом свалился второй огромный меч, брошенный через строй, как копье. Меч его напарника, Грандволсона. Значит, там, откуда летел клинок, было слишком жарко, чтобы подбирать оружие.

Протей схватил и второй меч. Теперь в каждой руке у него был клинок, способный разрубить коня пополам. Он стал вращаться, не центром, а всей своей массой. Это был не танец, а работа мельничного жернова. Щит на левой руке прикрывал спину и бок, мечи описывали вокруг него круги смерти. Он не рубил – он косил. Прорубая себе путь к тому месту, откуда прилетел меч Хейме.

Со стороны вражеских рядов понеслись уже не боевые кличи, а вопли ужаса, прорывавшиеся сквозь дисциплину.
— Щиты! Щиты Цербера!
— Это же Военное Подкрепление! Отходи!
— Чертовы волколаки! Их не остановить!

Их и не останавливали. Гильдия «Цербер» была не просто элитой. Она была последним аргументом короны. Их бросали туда, где обычная армия давала сбой. Где нужно было не сражаться, а устраивать бойню. Они были живым тараном, молотом, который вбивал волю Императора прямо в плоть сопротивляющегося мира. И сейчас этот молот обрушился на последний рубеж обороны Доролонга.

Протей пробился сквозь стену тел. Перед ним оказалась небольшая площадка, усеянная телами в серых плащах Цербера. В центре, спиной к спине, стояли трое, отбиваясь от десятка доролонгских ветеранов. Один из них, самый крупный, был без меча, отмахивался от ударов только щитом и кулаком в стальной перчатке, но каждый его удар, если достигал цели, ломал кости.

— Возьми! – крикнул Протей, швырнув один из своих мечей. Он описал в воздухе плоскую дугу и рукоятью пришелся точно в раскрытую ладонь великана.

Тот, не глядя, схватил его, и в следующее мгновение клинок, словно ожив, прочертил в воздухе полумесяц, сняв головы с двух ближайших противников.

— Обдумывал философию? – рявкнул Хейме Грандволсон, его бас ревел даже сквозь шлем. Он был на голову выше Протея, и шире его в плечах. Его доспех был покрыт не просто кровью, а целыми лоскутами плоти и мозгами. – Мне показалось, ты замечтался!

— Показалось, – буркнул Протей, вставая к нему спиной. Напряжение спало. С Хейме за спиной можно было не смотреть назад. Можно было просто убивать. И это было самым страшным.

Именно в этот момент гул битвы на мгновение изменил тембр. Он прорезался новым звуком – чистым, серебряным, безумным. Звуком рога. Но не сигнального, а того, в который трубят, несясь в галоп.

Все, и церберы, и доролонгцы, на миг замельтешили, пытаясь понять направление. Звук шел откуда-то слева, с фланга, где кипела самая жестокая схватка имперской пехоты и вражеских копейщиков.

И тогда они увидели.

Один всадник. На вороном, могучем коне, без герба на попоне. Просто конь и человек в латах, с которых уже облезла краска, обнажив сталь, иссеченную ударами. Шлем был потерян, и рыжие, почти огненные волосы развевались за спиной, как стяг. В одной руке – длинное, тяжелое копье. Он несся не вдоль строя, а прямо на него, на частокол копий и щитов.

— Это… Безумец, – прошептал кто-то из церберов рядом с Протеем.

Но безумец был точен, как часовой механизм. В последний миг перед столкновением конь взвился на дыбы, и копье, будто молния, метнулось вперед. Оно пронзило щит, латы и тело первого копейщика, не остановилось, вышло с другой стороны и вонзилось во второго. Сила удара была такова, что всадник, не выпуская древка, протащил два тела на несколько шагов, сминая строй. Потом он бросил копье с нанизанными трупами, выхватывая длинный меч.

— ЭВДЕМОНИЯ!

Крик был не просто боевым. В нем была хриплая, исступленная убежденность. В нем был ответ на все «зачем» этого ада. И этого крика оказалось достаточно.

Солдаты Империи, уже начавшие было пятиться под напором, замерли. Они узнали голос. Узнали безумную гривастую голову.

— Император… – сказал Хейме, и в его голосе прозвучало нечто, граничащее с религиозным трепетом. – Черт возьми, он же в самой гуще. Без свиты.

Септим VII Солас, Несущий Свет, был изранен. Сквозь разорванные латы на плече виднелась глубокая рубленая рана, из которой сочилась кровь, смешиваясь с потом. На щеке – свежий порез. Он двигался на коне с неестественной, вымученной плавностью, что выдавало сломанные или ушибленные ребра. Но его глаза, ярко-зеленые, как молодая листва, горели холодным, ясным огнем. Он смотрел не на врагов, а на своих солдат. И говорил. Голос, сорванный криком, все равно несся над полем, подхватываемый сотнями ушей.

— Они думают, что могут остановить свет силой тьмы! – кричал он, парируя удар и отвечая своим, сбивая с ног противника. – Они думают, что их грязь и жестокость – закон! Мы здесь, чтобы напомнить им закон! Закон прогресса! Закон порядка! Мы сражаемся не за эту вонючую грязь! Мы сражаемся за мир, который будет после! За города, где не будут бояться ночи! За дороги, где не будут грабить! За справедливость, которая не будет знать сословий! И если для этого нужно утонуть в этой грязи по горло – ТО МЫ УТОНЕМ!

Он рванул коня вперед, прямо в образовавшуюся брешь.
— ЗА МНОЙ! ЗА ЭВДЕМОНИЮ! ЗА БУДУЩЕЕ!

Это был не приказ. Это было заражение. Безумием, верой, яростью. Сомнения, усталость, страх – все сгорело в этом зеленом пламени его взгляда. С криком, который уже был не криком, а единым животным ревом, вся имперская линия – пехота, лучники, оруженосцы – ринулась вперед. Как один человек. Как один взбешенный бог.

Протей, завороженный, смотрел, как молодой правитель, едва державшийся в седле, своим телом, своим голосом, переламывает ход битвы. В нем что-то сжалось. Не восхищение. Нечто более сложное и горькое. Он видел идеального лидера. Того, за кого умрешь со счастливой улыбкой. Самого лучшего союзника. И в этот миг, глядя на эту красивую, яростную, жертвенную фигуру, Протей с леденящей ясностью понял: Септим VII Солас – самый худший враг, которого только можно себе представить. Потому что сражаться против ненависти или жадности можно. Как сражаться против самой чистой, самой святой правды, несущей на своих штыках ад?

Щит с Цербером казался внезапно непереносимо тяжелым.

— Двигай, мечтатель! – оглушительный удар по шлему от Хейме встряхнул его. – Твоего императора уже почти не видно! Он лично ведет штурм крепости, а мы тут корчим из себя философов?

Протей вздохнул, и воздух внутри шлема стал влажным и горячим.
— Да. Ты прав. Прости, Хейме.

— Ничего не прощаю. Вымещай свою тоску на доролонгской сволочи. Вперед!

И они понеслись, два громадных призрака в серой стали, присоединяясь к всеобщему потоку, который теперь катился к стенам Доролонга, сметая последние очаги сопротивления. К потоку, который вел вперед раненый король-воин, несущий свет сквозь тьму самой страшной бойни.

Крепость Доролонг пала до заката. Ее ворота, исковерканные таранами, лежали на мостовой внутреннего двора. На стенах уже реяли алые штандарты Эвдемонии с золотым солнцем. Везде суетились санитары, солдаты свозили трофеи, интенданты уже считали припасы. Бойня сменилась суетливым, деловитым хаосом победы.

В центре двора, на широких ступенях, ведущих к главной цитадели, стоял Септим. Он снял поврежденные латы, остался в простом, пропотевшем и окровавленном камзоле. Два лекаря суетились вокруг него, обрабатывая раны. Он не обращал на них внимания. Его взгляд был прикован к человеку, которого двое преторианцев в сияющих доспехах волокли по окровавленным ступеням.

Хеймиш II, прозванный Кровожадным, последний лорд Доролонга, был тенью своего прозвища. Тучный, обрюзгший мужчина лет пятидесяти, в разорванном бархатном камзоле. Он рыдал, захлебывался, цеплялся руками за ступени, оставляя на камне кровавые полосы.

— Ваше величество… Император… Клянусь, это не я… Это советники… Я сдаюсь! Признаю вашу власть! Дань! Я буду платить любую дань!

Септим молчал, давая лекарям затянуть последний шов на плече. Потом кивнул. Его движения были экономны, будто он берег каждую каплю сил. Он поднялся, шагнул к пленнику. Вся площадь затихла. Собрались командиры, ветераны, церберы. Протей и Хейме стояли в первом ряду, у подножия лестницы.

— Хеймиш из рода Доролонгов, – голос Септима был тих, но звенел в наступившей тишине, как струна. – Твои земли триста лет были язвой на теле континента. Работорговля. Пиратство. Налеты на мирные деревни Империи. Отравленные колодцы. Распятие моих послов. Ты думал, твоя грязь недосягаема? Ты думал, сила права уступает праву силы?

— Я исправлюсь! Клянусь всеми богами! – захныкал Хеймиш, пытаясь уцепиться за сапог императора. Преторианец грубо отшвырнул его руку.

— Исправление, – сказал Септим, и в его голосе впервые прозвучала усталость, – начинается с искупления. А искупление имеет цену.

Он повернулся к собравшемуся войску. Его зеленые глаза обводили ряды – изможденные, закопченные дымом, но сияющие победой лица.
— Солдаты Эвдемонии! – крикнул он, и усталость исчезла, снова зазвучала та сталь, что вела их в бой. – Кто мы?!

Тысячи глоток рявкнули в ответ, и эхо покатилось по стенам крепости:
— ЗАВОЕВАТЕЛИ!

— Какова наша цель?!
— ЗАВОЕВЫВАТЬ!

Септим усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти мальчишеское.
— Дикари с Севера тоже делают набеги. Грабеж, поджоги, увод рабов. Это тоже завоевание? Я не прав?

В толпе прошел смущенный ропот. Кто-то выкрикнул:
— Нет, ваше величество!

— Чем же мы отличаемся? – спросил Септим, шагая вдоль ступеней, будто ведя диалог с каждым. – Скажите мне! Чем воин Эвдемонии отличается от варвара с топором?

Мгновение тишины. И тогда с самого низа, низким, как гул земли, басом отозвался Хейме:
— Мы умираем не за добычу, ваше величество! Мы умираем за идею!

Септим замер. Его взгляд нашел огромную фигуру цербера. Он кивнул, и в его глазах вспыхнуло одобрение.
— Верно, воин. За идею. Дикарь грабит, чтобы жить. Мы завоевываем, чтобы изменить мир. Мы несем на своих клинках не смерть, а порядок. Не рабство, а закон. Мы умираем за честь Империи! За славу наших предков! И за высшее благо – мир, в котором наши дети не будут знать звука боевого рога!

Он выхватил меч у ближайшего преторианца. Клинок взметнулся в закатному воздуху, окрашенному в цвет крови.
— ЗА ЭВДЕМОНИЮ И ВЫСШЕЕ БЛАГО!

Войско взревело в экстазе. Это был уже не человеческий звук. Это был рев истории, которая творилась здесь и сейчас. Протей кричал вместе со всеми, чувствуя, как что-то в нем сопротивляется, цепляется за разум, но тонет в этой всесокрушающей волне.

Септим повернулся к Хеймишу. Тот замер, поняв всё. Его лицо обвисло, стало серым и бесформенным.

— Твоя кровь, Хеймиш, – сказал император тихо, только для него, – это первый камень в фундаменте того мира. Прости. Мне жаль, что это должен быть ты.

Меч взлетел и опустился. Быстро, профессионально, без лишней жестокости. Голова Кровожадного отскочила от плеч, покатилась по ступеням, оставляя за собой прерывистый алый след, и замерла внизу, у самых ног Протея. Пустые глаза смотрели в небо, в котором зажигались первые звезды.

Септим воткнул окровавленный меч в камень между ступеней. Поднял руки. На него смотрела безмолвная, завороженная арена.
— Я – Септим Седьмой Солас! Император Эвдемонии, покоритель Востока, Несущий Свет! ПРАВ ЛИ Я?!

И толпа взорвалась. Это был не крик, а извержение. Земля дрожала.
— ДАААААААА!!!

Протей смотрел на юное, исступленное лицо императора, освещенное заревом факелов. На корону из спутанных рыжих волос. На зеленые глаза, в которых горел тот самый свет – красивый, страшный и беспощадный. Он думал о высшем благе. О реках крови как цене. О том, что за каждым таким криком «Да!» стоит чья-то отрубленная голова на ступенях.

«Самый лучший союзник. И самый худший враг», – пронеслось у него в голове.

Хейме тяжело положил ему руку на плечо.
— Вот он, наш мальчик. Всего двадцать пять, а уже половину мира на штыки поднял. Пойдем, выпьем за него. И за то, чтобы следующая голова была не нашей.

Протей только кивнул, в последний раз глянув на императора, который теперь улыбался, простой и уставший юноша, жмурясь от вспышек боли в ранах, и от чего-то еще, что было больнее ран.

Далеко на север, где кончались даже самые отчаянные карты, лежал не океан, а нечто иное. Замерзшее безмолвие. Царство льда, ветра и вечного полумрака. Ледяное поле Ахелвотерстон простиралось до самого горизонта, белое, синее, черное в трещинах. Воздух был таким холодным, что обжигал легкие, и звенел, как хрусталь, при каждом звуке.

На самом краю этого ледяного пустыря, у подножия глетчера, похожего на застывший шторм, стоял лагерь. Не палатки, а скорее хижины, слепленные из глыб льда и обтянутые шкурами моржей и белых медведей. Это был аванпост Гильдии Замерзших Мертвецов.

В одной из таких хижин, где чадящая каменная жаровня едва отгоняла смертельный холод, сидел эльф. Он не походил на своих южных родичей из Гринлеса. Суровость края наложила на него отпечаток. Его черные волосы, длинные и прямые, были тронуты инеем на концах. Лицо, красивое и резкое, как ледяная скульптура, не выражало ничего, кроме сосредоточенного внимания. Фиолетовые глаза, редкий даже для эльфов дар, скользили по пергаменту. На пергаменте был не чернильный, а выцарапанный специальным шилом текст, и печать из синего воска с изображением разъяренного моржа – герб Вальдара III, Короля Даннисонса, Владыки Севера.

Хурок Фараэль, Братоубийца, глава гильдии, читал письмо в десятый раз, будто выискивая между строк скрытый смысл. Потом резко свернул пергамент.

— Дункан! – его голос был низким и плоским, лишенным эльфийских певучих интонаций.

Завеса из моржовой шкуры откинулась, и в хижину вошел человек. Высокий, сухощавый, с лицом, обветренным до состояния старой кожи. Его волосы, когда-то темные, были седыми от инея. Он носил причудливый гибрид доспеха – латы из легированной стали, поверх которых были накинуты шкуры и толстый слой стеганого войлока. На поясе – не меч, а тяжелый, похожий на тесак, боевой нож и несколько странных, похожих на арбалетные, механизмов.

— Что случилось, господин эльф Хурок Фараэль? – спросил он, и в его голосе звучала не почтительность подчиненного, а уважение равного, закаленного одним и тем же адом.

— Мне не до церемоний, Дункан, – отрезал Хурок. – Собирай всех. Всех, кто может держать оружие. Мы выходим на лед. Сейчас же.

Дункан, которого когда-то звали Дункон Прагматичный, странствующий рыцарь, не удивился. Он лишь приподнял седую бровь.
— Король пишет? Старейшина Ульфр что-то увидел?

— Пророчество, – коротко бросил эльф, вставая и накидывая плащ из белого волка. – Не конкретное. Туманное. «Лед вздохнет, и мертвые в его дыханье явят миру пустоту своих чрев». Обычный бред старого скальда. Но Вальдар третий добавляет: сейсмы. Лед трескается в двадцати милях к северо-западу от нашей позиции. Глубоко. Не от тепла. От… давления снизу.

Лицо Дункана стало каменным.
— Синекожие. Опять.

— Возможно. А возможно, и что-то большее, – Хурок подошел к стене, где висело его оружие. Не элегантный эльфийский клинок, а огромный, грубый, похожий на кусок железа с рукоятью, топор. И тяжелый щит, обитый по краям моржовой костью. – Ульфр пишет: «Это не обычный натиск. Это предвестие. Прилив начинает поворачивать». Если сегодня роковой день, Дункан, мы должны быть там. Мы должны помешать пророчеству сбыться. Или встретить его во всеоружии.

Дункан кивнул, разворачиваясь к выходу.
— Я понял. Соберу гильдию. Великаны будут недовольны, они только с вахты сошли. Люди – соберутся. Эльфы-изгнанники… они всегда готовы.

— Все, Дункан. Даже алхимика-гнома. Его зелья могут пригодиться, если прорвутся.

Когда Дункан вышел, Хурок остался один. Он подошел к небольшой проталине во льду, служившей окном. Там, в синеве льда, на глубине в десятки саженей, иногда мелькали тени. Огромные, неспешные, чуждые.

Он положил руку на холодный лед.
«Я убил брата за трон крошечного лесного княжества, – думал он, глядя в голубую тьму. – Меня сослали сюда умирать. Но я нашел здесь не смерть, а смысл. Здесь мы все – изгои. Эльфы, люди, гномы, великаны. Здесь нет тронов. Здесь есть только лед, дающее и забирающее. И они. Те, кто спит под ним. И если лед треснет… тогда наши старые грехи покажутся детской забавой».

Снаружи послышался резкий, протяжный звук – рог, выдолбленный из бивня нарвала. Сигнал тревоги. Гильдия Замерзших Мертвецов, это странное братство отверженных, пробуждалось для нового дежурства на краю света.

Тем временем, в главной крепости Даннисонса, Холдгарде, что высилась на скалистом мысу над бурным северным морем, было относительно спокойно. Не по-имперски солнечно и ярко, а по-северному – сурово, но прочно.

В тренировочном зале, пахнущем деревом, потом и дымом из камина, скрипели половицы под тяжелыми шагами.

— Джохан! Рука! Меч – это не дубина, это твой хвост! Чувствуй его! – старый рыцарь с лицом, изборожденным шрамами, похожими на карту забытых битв, ходил вокруг молодого принца.

Джохан Ароншивальд, наследник Вальдара III, был похож на мать – южанки, пленницы, ставшей женой короля. Высокий, стройный, с тонкими, почти аристократическими чертами лица и светлыми волосами, он выбивался из общего ряда бородатых, грубоватых ярлов. Но в его синих глазах горел тот же стальной огонь.

Он взмахивал длинным мечом, стараясь следовать указаниям. Удар, парирование, шаг.
— Представляй, будто клинок – продолжение кости, а не кусок железа в руке! – продолжал наставник, Сир Ламберт, когда-то служивший и на юге, и потому знавший не только грубую силу северных боевых топоров.

Внезапно тяжелая дубовая дверь зала распахнулась. На пороге стоял сам король. Вальдар Третий не был гигантом, но в его фигуре чувствовалась природная, медвежья мощь. Седая борода, заплетенная в две косы, седые же волосы, собранные в тугой узел на затылке. Глаза, маленькие и пронзительные, как ледяные осколки.

— Молодой ярл! – его голос заполнил зал без усилия. – Думаю, на сегодня с тебя хватит.

Джохан опустил меч, дыхание сбилось.
— Отец. Но мы еще не закончили…

— Закончили, – отрезал Вальдар. Он подошел ближе, кивнул Ламберту. – Сир Ламберт, ты свободен до завтра. И спасибо. Я вижу прогресс.

Старый рыцарь склонил голову.
— Он способный ученик, мой король. Упрямый, как и все в вашем роду. До завтра, молодой принц.

Когда Ламберт вышел, Вальдар обвел взглядом зал, будто проверяя, нет ли лишних ушей.
— Сегодня вечером, – сказал он тихо, – к нам прибывает посол. Не просто посол. Сестра императора Эвдемонии, Септима Седьмого.

Джохан широко раскрыл глаза.
— Сестра императора? Сама? Зачем?

— Заключать мир, – усмехнулся Вальдар, но в его усмешке не было веселья. – Им, похоже, надоело драться на два фронта. А нам… нам, Джохан, удача улыбнулась. Сегодня их армия взяла Доролонг. Раздавила Хеймиша Кровожадного, как вошь.

— Доролонг пал? – Джохан не мог скрыть изумления. Доролонг считался неприступным.

— Пал. И теперь Септим Солас будет в ударе. Победитель, завоеватель. И в таком настроении он прислал свою сестру договариваться. Это наша chance, сын. Мы можем выговорить хорошие условия. Границы. Торговлю. Может, даже технологии. Их чертовы паровые машины, что ли… – Вальдар хмыкнул. – Так что приведи себя в порядок. Надень что-нибудь… ну, менее потное. Ты будешь на пиру. И ты будешь наблюдать. Учись. Война – это одно. А вот когда враг приходит с миром и улыбкой – это куда опаснее.

Джохан кивнул, чувствуя, как в груди защемило странное чувство. Облегчение от возможного конца войны? Или тревогу от того, что этот новый, «цивилизованный» мир может оказаться для его народа сложнее, чем честная битва?

— Я понял, отец.

— И, Джохан, – король положил тяжелую руку ему на плечо, – не забывай, кто ты. Ты не южный принц в шелках. Ты сын Севера. Как бы они ни улыбались.

Он развернулся и тяжело зашагал к выходу, оставив Джохана одного в полутемном зале с мечом в руках. Меч вдруг показался ему очень простой и понятной вещью. Гораздо проще, чем предстоящий вечер.

За тысячи миль к югу, где воздух был густ от аромата цветов и зноя, лежали земли Гринлеса. Здесь природа не просто жила – она бушевала, праздновала саму себя. Древние деревья, увитые лианами, образовывали живые своды над дорогами. Воздух звенел от пения невиданных птиц и жужжания гигантских насекомых, сверкающих, как драгоценности. Вода в ручьях была настолько чиста, что казалась голубым воздухом.

В самом сердце этого буйства, на искусственной террасе, висящей над зеркальным озером, находились личные сады правителя. Это была не просто клумба. Это был живой символ власти. Растения здесь росли не так, как им вздумается, а так, как было предписано волей хозяина. Деревья формировали арки и колоннады. Цветы складывались в сложные мозаики гербов и рун. Даже бабочки, как утверждали слуги, порхали по определенным маршрутам, выведенные алхимиками много поколений назад.

По гравийной дорожке между рядами синих орхидей, светящихся в сумерках собственным мягким светом, неспешно прогуливались двое эльфов.

Аэлиндор Алхимир, Златовласый, король Гринлеса, был воплощением эльфийского величия. Его лицо, безупречное и спокойное, казалось высеченным из мрамора. Короткие волосы цвета спелой пшеницы отливали золотом в лучах заходящего солнца. Он был одет просто – в легкие шелковые одежды зеленого и серебряного цветов, но каждый шов, каждая складка говорили о невероятном мастерстве портных. Его руки, длинные и изящные, были чисты – на них не было ни копоти лабораторий, ни чернильных пятен, хотя именно эти руки подписывали указы, меняющие судьбы целых народов.

Рядом с ним, отставая на полшага, шел Дриан Думстар. Он был старше, его лицо хранило следы не столько возраста, сколько постоянной, напряженной мысли. Его темные волосы были тронуты сединой у висков. Он носил практичный серый камзол, на поясе у которого висели не украшения, а маленькие инструменты – циркуль, астролябия, несколько склянок в кожаных чехлах.

— …и флот «Утренней Росы» вернулся, ваше величество, – докладывал Дриан. Его голос был тихим и ровным. – Они обошли архипелаг Плачущих Скал до самого Туманного меридиана. Ничего. Ни острова, ни признаков жизни, кроме птиц да обычных морских тварей.

Аэлиндор слушал, не меняя выражения лица. Он остановился у парапета, смотря на озеро, в котором зажигались первые звезды.
— Архипелаг Печальных Воспоминаний? – спросил он.

— Был обследован два месяца назад, ваше величество. Только руины древней расы, не связанной с драконидами. Полный упадок.

Король вздохнул. В его вздохе не было разочарования, только легкая, почти научная досада.
— Дриан, друг мой и вернейший из слуг, – заговорил он, и его голос стал мелодичным, убедительным, как звук струны, – ты должен понять суть не как исполнитель, а как философ. Мы ищем не просто остров. Мы ищем исполнение судьбы. Пророчество Первых Листов, записанное, когда наши предки еще учились говорить с дубами, ясно: «Когда к Солнечному Трону придет Аэлиндор Первый из имени Алхимира, он прослужит короне сорок лет. И на двухсотый год и тридцать три восхода после его коронации, в водах, где спит солнце, он найдет детей камня и пламени, чья мощь согнет мир, и мир, что всегда был садом эльфов, вернется в их руки».

Он обернулся к Дриану, и в его глазах, цветом напоминавших молодые изумрудные побеги, горел холодный, неумолимый огонь.
— Я правил сорок лет, Дриан. Мне двести тридцать три года. Все сроки сошлись. Они не могут ошибаться. Не могут. Наши предки видели не «возможно», а «будет». Дракониды существуют. Они обладают силой, перед которой магия людей – детская забава, а ярость северян – пустой звук. Силой, которая позволит нам не завоевывать, а… наводить порядок. Возвращать миру его изначальную, совершенную форму. Без войн, без грязи, без этой отвратительной, суетливой человеческой жестокости.

Дриан склонил голову.
— Я понимаю, ваше величество. Глубину замысла и тяжесть ответственности. Но… моря велики. А опасные места… мы уже потеряли три корабля у Берегов Костей. Экипажи…

— Необходимые затраты, – мягко прервал его Аэлиндор. – Пыльца, падающая с цветка, чтобы завязался плод. Отправляйте следующие флотилии. Не в обход опасных мест, Дриан. В самые опасные. В водовороты Хеллгара. К островам, где, как говорят, время течет иначе. Ищите не глазами, а приборами. Ловите аномалии магического фона. Они… дети драконов. Их присутствие должно искажать реальность вокруг. Найдите эту аномалию.

Он снова посмотрел на озеро, и его отражение в темной воде казалось существом из другого, более совершенного мира.
— Мир устал от войн имперцев и дикарей, Дриан. Он ждет садовника с острыми ножницами. И мы должны эти ножницы найти. Любой ценой.

Дриан замер, понимая, что это не просьба, а приговор. И не только для экипажей кораблей.
— Будет исполнено, ваше величество. Завтра же «Гроза Зари» и «Неудержимый» выйдут в море с новыми сенсорами.

— Хорошо, – Аэлиндор улыбнулся, и его улыбка была прекрасна, как первый иней, и так же безжизненна. – А теперь оставь меня. Я хочу послушать, как поют мои ночные фиалки.

VII. Странник в Пустошах

Мир был разным. Были плодородные долины Эвдемонии, ледяные пустоши Севера, буйные леса Гринлеса. А были Пустоши. Просто Пустоши, с большой буквы. Земля, которую, казалось, забыли даже боги. Раскаленная днем до того, что воздух дрожал над камнями, выбеленными солнцем до костяного цвета. Выжженная, без единого намека на зелень. Лишь редкие, жилистые колючки да ящерицы с глазами-бусинами цеплялись за жизнь среди трещин в камне.

Деревня Колодец Последней Надежды была именно тем, чем звучало ее название – точкой отчаяния, затерянной в этом аду. Несколько глинобитных домиков с плоскими крышами, прилепившихся к скале, где была расщелина с горьковатой, но все же водой. Место, где путники могли передохнуть, прежде чем снова нырнуть в желтое пекло.

В единственном трактире, больше похожем на пещеру, царила густая прохлада и запах дешевого вина, пота и отчаяния. За грубыми столами сидели погонщики ящеров, запыленные странники, пара местных, чьи лица были похожи на высохшую землю.

И он. Сидел один в углу. Мужчина, который привлекал взгляды, как магнит – железный, холодный, несущий с собой незримую рябь тревоги. Он был худ, но не болезненно, а как натянутая струна. Длинные волосы цвета тусклого серебра падали ему на плечи. Такого же цвета была короткая, аккуратная борода. Но самое странное были глаза. Они меняли цвет в тусклом свете масляных ламп – то казались бледно-зелеными, то отсвечивали красным, как у кошки. Он пил не из кружки, а из огромной глиняной чаши, предназначенной для пива, но в ней плескалось густое, темное вино.

К нему подсел мужчина. Полный, с лицом, обветренным, но не лишенным хитрости, в дорогом, но заношенном кафтане торговца.
— Здравствуйте, молодой человек, – заговорил торговец, панибратски улыбаясь. – Вы… удивительно выглядите. Прямо скажем, для Пустошей – диковина. Мне очень интересно, кто вы. Я, вот, самый лучший торговец между Осьмизубыми холмами и Рекой Пепла. Мое имя – Тар Гордиен. Теперь ваша очередь.

Серебряноволосый медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по торговцу, будто взвешивая его, оценивая не как человека, а как явление.
— Меня называют по-разному, – его голос был тихим, сиплым, будто нечасто используемым. – Сраный бастард. Выродок. Иногда – Каин. Но чаще всего… Пожиратель Душ.

Тар Гордиен замер. Его улыбка сползла с лица, как масло с горячего камня. В трактире наступила тишина. Даже пьяный погонщик у двери притих.
— Т-ты… – торговец задыхался. – Так это ты… Тот странник… который убил Голема Пустошей? У Скалы Двух Ликов?

Каин отхлебнул из чаши, не торопясь.
— Да, это я. Не стоит благодарности. Работа есть работа.

— Благодарности? – голос Тара взвизгнул. Он вскочил, стукнув кулаком по столу. Чаша подпрыгнула. – Да ты сраный, беловолосый выродок! Он защищал деревню! Защищал нас от злых духов, что приходят по ночам высасывать души у невинных! Ты убил нашего защитника!

Теперь Каин поднял на него глаза. И в этих глазах не было ни злости, ни угрозы. Только пустота. Холодная, бездонная, как ночное небо над Пустошами.
— Мне дали заказ, – произнес он отчетливо. – В вашей же деревне. Некто Старец Годфри. Сказал, голем одичал, нападает на караваны. Заплатил хорошие монеты Империи.

Тар Гордиен побледнел так, что даже загар не скрыл его.
— Старец Годфри… – он прошептал, и в его голосе был ужас. – Идиот. Беловолосый идиот. Это не старец. Это Черный Колдун Годфри. А голема… голема создал его брат. Гафорд. Белый маг. Годфри превратил брата в камень за то, что тот противился его планам. Но Гафорд… его душа была сильна. Он не умер. Он из камня своего тела сделал голема. Чтобы защищать деревню от того, во что превратился его брат. Чтобы защищать нас от самого Годфри. А ты… ты убил его. Ты выполнил заказ колдуна.

Наступила тишина. Глубокая, звенящая. Каин не шевелился. Он смотрел в пустоту перед собой, будто читал там невидимые строки.
— Вот как, – наконец произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое – горькое, усталое осознание. – Ни хрена… же себе.

Он медленно поднялся. Его движения были плавными, беззвучными. Он достал из складок плаща кошель, звонкий от монет, и бросил его на стол перед остолбеневшим Таром.
— Вот. Его плата. Верните тем, у кого он их украл. Или раздайте тем, кто пострадал.

Он повернулся и пошел к выходу. Никто не пытался его остановить. Аутра страха и пустоты, исходившая от него, была ощутимее любой стены.

— Куда ты? – хрипло крикнул ему вслед Тар.

Каин остановился у двери, не оборачиваясь.
— Искать колдуна Годфри. Исправлять ошибку. – Он бросил последний взгляд через плечо, и его красно-зеленые глаза на миг вспыхнули в темноте трактира, как глаза хищника. – А потом, возможно, отправлюсь на Север. Говорят, там лед хранит иные секреты. И иные долги.

Он вышел, растворившись в слепящем свете пустошей, оставив за собой в трактире тяжелое, давящее молчание и кошель с окровавленным золотом на столе.

На поле под Доролонгом, где теперь хозяйничали мародеры и падальщики, поднялась луна, холодная и равнодушная. Она освещала груды тел, брошенное оружие, щит с оскаленным Цербером, воткнутый в землю рядом с его бывшим хозяином – цербером, который не встанет больше никогда.

В Холдгарде, в покоях принца Джохана, горел огонь. Юноша стоял у окна, глядя на темное море, на котором уже маячили огни приближающегося имперского корабля. Корабля с миром. Или с новой войной, одетой в шелка.

На краю Ахелвотерстона гильдия Замерзших Мертвецов, похожая на призрачное войско в шкурах и ледяных доспехах, уходила в белую мглу. Навстречу трещине во льду. Навстречу дыханью мертвых.

В садах Гринлеса Аэлиндор Алхимир слушал тишину, нарушаемую лишь шепотом его растений. Он думал об островах, о детях драконов, о ножницах, которые должны подстричь мир.

А в Пустошах, под безучастными звездами, одинокий человек с серебряными волосами и глазами-загадками шел по выжженной земле. Шел, чтобы платить по старым долгам. И, сам того не зная, чтобы найти ключ к долгам, которые были старше его, старше империй, старше, возможно, самого мира.

Глава первая – «Завоеватели и Пророчества» – была закончена. Но это был только первый вдох перед долгим, кровавым и прекрасным повествованием. На сцене появились все игроки. Теперь предстояло увидеть, как пересекутся их пути.