Заметает метель

Стас выбрался из тесной кабины.

Знать бы, «куда вас, сударь, к чёрту занесло». Приборы посходили с ума, видимость в защитном поле нулевая. Хорошо, автоматика не приземлила шлюпку к чёрту на рога — в жерло вулкана, под дрейфующий айсберг… Перебирать ужасы не хотелось: все они были лучше того, что уже произошло.

***

Всё началось с того, что он поругался с Варламенко. Ну а что тот, в самом деле! Вечные эти шуточки, подколы, несмешные анекдоты, бесконечные жалобы на Космический Центр — можно подумать, другим легче! Толку жаловаться, если ты ничего не предпринимаешь? Жаловаться можно начинать лет в сто десять, но не в двадцать же!

Варламенко хорошо устроился: он радист «на Земле», в космос ни ногой. Трус. Или лодырь. Каждый раз, как его командируют, он запарывает допуск: то медкомиссию не проходит, хотя вроде здоров как бык, то получает дисциплинарное взыскание. Это особый талант нужен. Не того они духа, эти радисты «на Земле». По-хорошему, таким не место в Космофлоте. Стас думал об этом, ещё когда они вместе учились.

В тот день Стас ему высказал всё что думал: и про лень, и про трусость, и про отсутствие самодисциплины. В ответ добился только презрительного фырканья и издевательского слова, произнесённого через типично-южную «г»:

— Герой!

***

Степь, ночь и непроглядный туман.

Он вылез из скафандра, из неудобной защитной одежды и остался радостно-беззащитен в форме рядового служащего Космофлота. Погрузился по пояс в шлюпку, безжалостно выдрал чёрный ящик из защитной капсулы, засунул в шлем, пристегнул скафандр к сиденью и — спасибо знакомому хакеру — ввёл в шлюпке программу полной самоликвидации. И бросился бежать в туман, дальше, дальше. Споткнулся, упал носом вниз — и вовремя. Рвануло будь здоров…

Всё, теперь никто не опознает, что за НЛО этой ночью свалилось и кто на нём летел. Нельзя, чтоб опознали. Потому что Стаса там не было.

***

Когда обзываются «героем», так и хочется доказать, что ты чего-то стоишь.

А чего вы хотите от человека в двадцать лет? Взвешенных поступков? Да, он оказался пятым на экспериментальном гравифотонном корабле, рассчитанном на четверых. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Никто, кроме штурмана, до взлёта не знал, что на борту пятый.

Другой экипаж немедленно сообщил бы Центру о нарушении и получил бы приказ сворачивать эксперимент. Но не «Ундина». Там подобрались настоящие энтузиасты. Их не остановил бы даже чёрт лысый — если б он обнаружился в складском отсеке вместо заявленного штурманом груза защитных материалов.

Стас был лучше чёрта. Он умел поднимать настроение студенческими байками. И даже когда они зашли в зону Стихии Огненной — верхние слои Солнца, где, несмотря на защитное поле, в салоне становится, мягко говоря, жарковато, он подбадривал собратьев рассказами о том, как у них в интернате по воскресеньям топилась настоящая русская банька, эх, сюда бы берёзовый веничек, ташкентские халаты да чёрный кубанский чаёк…

Чаёк был, пусть и не кубанский, а хэнаньский, и не чёрный, а зелёный. Радист «Ундины» оказался знатоком чая и прочитал лекцию о том, какой сорт сколько секунд надо заваривать, да при какой температуре, да в каком чайнике. Словом, они прекрасно убивали время. Можно было даже забыть, что «Ундина», вообще-то, проводит беспрецедентный эксперимент, находясь в опасной зоне в период повышенной солнечной активности. Со слов физика — изобретателя гравифотонных двигателей, установленных на корабле, выходило, что если всё пойдёт как надо, то в определённой точке орбиты корабль получит такой разгон, что до Земли доберётся не за несколько недель, а за сутки, и большую часть этих суток займёт торможение. С гравифотонной установкой полёты к другим звёздам вполне могли стать реальностью.

Если всё пойдёт как надо.

Почему-то у Стаса не было ни малейших сомнений, что всё пойдёт как надо.

А потом случилась неспрогнозированная вспышка на Солнце.

Стас был тут совершенно ни при чём.

***

Где-то рядом журчала вода. Он нашёл ручей, отмыл руки и лицо от влажной земли. Побрёл по течению.

Туман рассеивался. Проявлялся Млечный Путь. Над горизонтом мерцал Антарес. Казалось, будто он подсматривает. Идти прочь от кроваво-красной звезды было неприятно — она как будто буравила взглядом спину. Стас то и дело оглядывался на неё.

Что-то высокое и чёрное скрыло из глаз кусок Млечного Пути, Стас думал — дерево. Но, приближаясь, понял, что деревья такими огромными не бывают. Чуть дальше — ещё одно исполинское возвышение. Дом? Ещё одно… Несколько одиночных башен посреди степи? Интересно, что это может быть? Что-то смутно знакомое…

Как минимум, он выбрался к цивилизации.

И подойдя ещё ближе, он сразу узнал это место. Это был не город, не стройка нового населённого пункта, не космодром с гигантскими кораблями. Это был военный мемориал.

Сейчас, в конце мирного и тихого ХХII века, эти слова звучали дремуче и навевали первобытную жуть.

Но Стас тут был.

***

Их привезли сюда на экскурсию на восьмом курсе Школы Космоса. Гид вещал что-то про самый большой и трагичный военный конфликт первой половины ХХI века, изменивший границы чуть ли не всех стран мира, а Европу и Северную Америку перепахавший до неузнаваемости. Здесь всё началось и здесь же всё закончилось.

Стас не интересовался историей, тем более — военной. Полтора века назад люди жили в ужасных условиях нехватки ресурсов, большая часть человечества нищенствовала, у них было полно психологических проблем, агрессия была в порядке вещей, мораль отличалась, такие условности, как национальность и антропологический тип, становились поводом для гордости или оскорблений. Неудивительно, что люди то и дело начинали уничтожать друг друга.

Но мемориал смотрелся грандиозно, особенно со смотровой площадки и особенно поздним вечером. Над бескрайней степью, разделённой редкими лесополосами, возвышались несколько огромных стел величиной с допотопные небоскрёбы тех времён. Внутри располагались музеи, культурные и аналитические центры, архивы — словом, всё, что поддерживало память о той трагедии, чтоб она никогда не повторилась. Хотя с чего б ей повторяться? Всё это настолько в прошлом…

Они тогда — молодо-зелено — не то чтобы внимательно слушали гида. Григорьев обнимал Лиду, Янек с Фраем спорили, насколько часто стартуют корабли с ближайшей платформы. Странно, но Варламенко не отпускал своих обычных шуточек. Он стоял поодаль у самого края площадки, — наверно, тоже любовался видом. Когда Стас к нему приблизился, Варламенко вздрогнул, улыбнулся как-то странно, через силу и сказал непонятное:

— Заметэ заметиль…

— Чего?..

— Стихи это. — Варламенко был странно неразговорчив, обычно-то его не заткнёшь. — Тогдашние ещё, времён той войны. Билый псалом.

— Какой?

— Ну, белый. Это на украинском.

Заметэ заметиль

Всих загыблых тэпэр

И засие их в зэмлю, як зэрна.

Зэлэнь зийде колысь,

И воскрэснуть воны,

И воскрэснэмо мы…

Ким мы будэмо — злаком чи тэрном?

— Занятный всё-таки язык, — хмыкнул Стас, чтобы что-нибудь ответить.

***

Стас был тут совершенно ни при чём.

Взревела сирена, замигали красные огни. Штурман попытался выполнить экстренный разворот. По его обрывочной ругани стало ясно: повреждён двигатель и корабль остался без топлива. Капитан отдал приказ: «В шлюпки!»

Шлюпок было две — двухместных.

Капитан покидает корабль последним или не покидает вовсе.

От жары физику стало дурно, и Стас понял, что не дотащит его до спасательного отсека. Он едва помнил, как вынырнул в отсек, оттолкнув радиста и штурмана. Когда он последний раз на них взглянул, натягивая защитный костюм, — они кинулись наверх. Наверное, решили вернуться за физиком. Может быть. Как он надел скафандр, из памяти выпало. Помнил только, как задраил люк. В шлюпке он оказался один, но думать было некогда.

Стас не имел права погибнуть на «Ундине». Его вообще там не должно было быть.

Корабль взорвался у него за спиной, когда он стартовал.

Он спасся один.

Шлюпка взяла бешеный разгон. Гравифотонная установка на ней сработала как надо. До Земли он домчался за сутки. Этих суток он тоже почти не помнил — настолько они были бесконечны и однообразны.

Эксперимент удался. Только никто не имел права об этом узнать.

Потому что Стаса на «Ундине» не было.

Не было, слышите?!

***

Антарес назойливо сверлил спину. Впереди чернели рукотворные скалы военного мемориала.

Сейчас войны не бывает. Сейчас эра гуманизма. Людям нет нужды возвышаться за счёт других, кого-то убивать, мучить, бросать в беде, чтобы уцелеть самому…

Заметает метель всех погибших теперь…

Он не виноват, нет, у него не оставалось выбора! Он просто запаниковал, понимаете?.. Просто испугался, это может быть с каждым, и это же не может кончиться чьей-то гибелью!..

И засеет их в землю, как зерна…

Они бы всё равно не успели в спасательный отсек, это же было непредсказуемо, что корабль взорвётся! А если бы Стас тащил ещё и физика — ну и погиб бы тогда вместе с остальными почём зря…

Зелень после взойдёт…

Ну да, его задели за живое слова Варламенко, и он решил доказать, что чего-то стоит, что он лучше этого олуха, который космоса даже не нюхал, что тот не вправе говорить с ним таким тоном… ну и что, доказал, да?

И воскреснут они, и воскреснем все мы…

Да, цивилизация буквально восстала из пепла после тяжёлых потрясений, заплатив за это огромную цену. Мы перестали идти толпами брат на брата, мы снова вышли в космос — в наш общий мирный космос, мы стали покорять другие планеты, осваивать их для потомков… но что же… люди на самом деле не изменились?.. Трусость, предательство — выходит, никуда они не делись?..

И не ври, ты знаешь, что это трусость и предательство.

Кем же будем мы — злаком иль терном?

***

Стас лежал ничком на земле. Светало.

С этой ночи нельзя было жить как прежде.

Он перебирал варианты, что теперь следует делать, и отбрасывал все. Уйти из Космофлота, постричься в монахи — всё это было не совсем то. А то, что надо, маячило где-то рядом, на краю сознания, вертелось на языке, но он никак не мог поймать эту мысль.

Одно он знал наверняка: если в космосе кто-то ещё погибнет, то он всегда будет чувствовать, что это он, Станислав Царевский, его не спас.

10.01.2024 г.