Заметки и один исследователь (Часть Вторая. Исследователь)

Риль – поистине прекрасный город Предела и особенное украшение в наборе придворных драгоценностей Мирсварина. Белокаменный, высотный, высеченный в скалах посреди Белого Моря и омываемый его спокойными, светлыми волнами, он будто соперничает с Эль’Тариотом за право зваться самым изысканным, утончённым и пышным шедевром зодческого мастерства.

Узорчатые здания, воплощённые в алебастровом и светло-палевом камне, разбавляли своё цветовое однообразие при помощи вставных витражных окон, преимущественно пунцово-фиолетовых и ярко-розовых тонов, тут и там отбрасывающих искрящиеся, продолговатые тени. Изумрудно-синие и зелёные купола самых важных общественных строений и домов вельмож блистали на солнце, словно гладь безмятежного Моря Снов, а по ночам на их глазурованной поверхности отражались звёзды, пояс Дион и обе луны – две главнейшие (и древнейшие) странницы Ассалгота. Высаженные на завезённой почве деревья и цветущие растения тоже добавляли вычурных деталей для этого сказочного убранства переливающимися листьями, что под натиском ветра сверкали чем-то белым, стеклянным, как негранёные обломки кристаллов.

Но, как и полагается, городские красоты не казались местным жителям ни выдающимися, ни особенными, обыватели привыкали к ним и переставали замечать. В Риле по большей части свой век коротали белые драконы, знающие надлежащие слова и знаки майна, способные навлечь на чтецов человекоподобный облик – их общий для всего происхождения совершенный конструкт заклятья. Но… лунги никогда не считали белых драконов истинными ниедами, скорее животными, по какой-то нелепой и смешной случайности обладающими разумом и повадками, схожими с другими здравомыслящими существами. Тела гигантских рептилий переполнял майн, точно так же, как и их менее удачливых собратьев – зелёных и красных драконов, гнездящихся на скалах Кренкер Дрейк, что растянулись вдоль почти всего южного побережья Белого Моря. И точно так же, как и у мелких крылатых ящериц, в пастях белых чудовищ скрывались острые и смертоносные клыки, а в грудинах их таился загадочный источник колдовского пламени – в случае поселенцев Риля – ледяного, обжигающего не менее вредоносно, нежели привычный, золотистый огонь.

Возможно, именно этот исток и сводил с ума любого дракона. Белокрылые обитатели города крепостей обжились на необъятной скале, облагородив её и благоустроив, придав постройкам узнаваемый вид, но общая картина не слишком поменялась, пропуская под густыми мазками притворной культурности узор первородного быта – перед зрителями представали всё те же драконы, хозяева гнёзд, огнедышащие охотники-летуны. Посему, большинство выходцев из высоких происхождений никогда не считали этих ящериц настоящими ниедами. Как всё было в действительности? Неизвестно, да и мало кого интересовал подобный вопрос, покуда белые драконы нашли своё прочное место в ходе жизни Мирсварина, свой собственный Предел.

Те, кто имел честь хоть раз разговаривать с самым именитым и внушающим ужас драконом Хеймана – Рокатором, покуда он находился в людской форме, могли приметить жуткие, чёрные и лоснящиеся когти, венчающие каждый перст на его руках. Ситуация с когтями белых драконов обстояла немногим лучше, ведь они никогда поистине не принимали человечий облик, но орудовали тем, что преподнесла им природа – проворными и юркими пальцами, чем-то напоминающими крысиные лапки, довольно неплохим инструментом, но, всё-таки не таким, какой требуется для точных действий и тонкой работы. Хотя бы для ремёсел – схожими кистями не изготовить ни чудных украшений, ни пёстрых амулетов, столь любимых местными. И, разумеется, такие руки совсем не подходят для письма. Нет, белые драконы умели писать, и делали это постоянно, правда, используя буквы родного наречия, звуки которого было удобно наносить на бумагу в виде символов длинным когтем, обмакнутым в чернила. Однако, для начертания слов на хатре или часлнате этот метод не годился.

Поэтому большую часть повседневных дел, приспособленную только для владельцев нормальных, человекоподобных пальцев, белые драконы исполнять не могли, и нанимали для рутинных занятий более подходящих соискателей. Да, в Риле проживали ещё и смертные люди, но мало кто из них шёл в услужение господам-ящерицам, отдавая предпочтение торговле или содержа харчевни и постоялые дворы. Но в городе испокон веков (а, вернее, всего-то с середины третьего покрова лета) селились иные существа, малозаметные и непримечательные.

Счастливые и гордые обладатели высокого происхождения по обыкновению могли похвастаться и недюжинным ростом, посему на многие вещи взирали сверху вниз и редко замечали того, чья макушка заканчивалась там, где не успевало начаться бедро какого-нибудь знатного эльфа. Что уж говорить о тех случаях, когда подобное приземистое создание предпочитает большую часть времени ютиться под поверхностью, прячась в многочисленных туннелях, проложенных волнами на нижнем уровне Риля. В общем, мало кто из сильных мира сего хоть раз в своей жизни примечал существование хотя бы одного из представителей малочисленного происхождения нифатори́йцев, в простонародье известного под заглавием "нифа́т".

Но и сами нифаты точно также не замечали тех, кто выше их – потому, что никогда не задирали головы и вообще не имели дурной привычки пялиться на солнце, луны или же иной небесный свет. У проживающих под землёй нифаторийцев были очень маленькие, крошечные зенки, словно семечки, которые крайне плохо различали даже то, что располагалось прямо впереди. Вполне понятно, с таким зрением никто из низкорослых уроженцев поселения Асм-Мъялн, расположенного в пещерах близ гавани Риля, не смог бы достоверно разглядеть физиономию или фигуру наземного жителя.

Недостаток видения нифаты возмещали острым обонянием и для того судьба наделила их удивительным, удлинённым носом, напоминающим сплюснутый хобот землеройки, усыпанный мелкими и неокрашенными усиками. В дополнение туннельные малютки ловко управлялись с огромными ушами, сложно устроенными, складчатыми органами, которые двигались чуть ли не во всех направлениях. Совершенно не приспособленные к дневному освещению нифаторийцы выделялись и болезненным, каким-то бело-серым оттенком кожи с лёгким налётом зелени и желтизны. Даже более того, на кожном покрове этих крох произрастал редкий сорт грибков, или полипов, но он не мешал жить своим хозяевам, наоборот, предохранял их от некоторых заболеваний. И если нифаториец сталкивался с солнечным светом один на один без защиты, лицом к лицу, так сказать, грибы эти могли легко погибнуть, предоставляя свободный доступ для любых хворей к организму носителя. Оттого, никакой гражданин Асм-Мъялна не покидал дома, не закутавшись по полной в три-четыре слоя одежд, невзирая на погодные условия. Чем-то напоминает лунгов… да?

Да… не трудно догадаться, что нифаторийцы, несмотря на всю поверхностную непригодность, шли в услужение к белым драконам. Они не могли распоряжаться множеством благ и даров, коими щедро осыпала природа других ниедов, но главное у них имелось – подвижные и ловкие пальцы. По пять на каждой ручке. Полный набор.

Нифаты, стоило им только выбраться наружу, нацепляли толстые очки с затемнёнными стёклами на крошечные глазки, ибо избыток света мог повредить и их зрению, а неповторимый нос завешивали плотной маской, набитой песком, углём и размельчённой горной породой, дабы предохранить его от излишних запахов, которых витало по улицам Риля несметное множество. И в таком вот виде отправлялись вверх, по специально вырезанным ступенькам, занимать рабочие места. Незаметные, не принятые в расчёт. Многие верующие жители Мирсварина запросто признали бы нифатов не существующими вовсе – ведь их не видело ни небо, ни солнце, за ними не следили звёзды, или любой небесный огонь. И, наверняка, приличные боги не обратили бы своего взора на кого-нибудь из Асм-Мъялна, на кого угодно.

Изначально, нифаторийцы селились вдоль хребта Кренкер Дрейк и вели подземный образ жизни в разветвлённых пещерных сетях. Их разрозненные племена не интересовались ничем, ни наукой, ни знаниями, ни исследованиями и освоениями новых наделов, ни (особенно) искусствами и ремёслами. Поэтому, легко предположить, что лунги, имеющие разрушительную тягу заглядывать под каждый камушек, давно заметили этот низкорослый народ, но обошли его стороной, не найдя общих точек соприкосновения. Так времена шли и ничего для нифаторийцев не менялось, да они и не хотели перемен, озадаченные лишь одной назойливой проблемой – зелёными и красными драконами, что порой разоряли их туннели в поисках свежей плоти.

Затем, в третьем покрове лета, когда Риль уже заняли разумные белые драконы, однако, не успевшие ещё обзавестись собственной утончённой культурой, вождь нифатов по прозвищу Ус Дабди́р’Ва, великий ваятель и первый строитель подземных ходов, решил разобраться с одной драконьей проблемой при помощи другой. И выбрался на поверхность. Так и заключился союз сего носатого бледного народца с белыми ящерами, хозяевами ледяного дыхания. Племя великого вождя переселилось в Риль и все его члены стали работать на своих могучих защитников, а студёное пламя драконов охраняло малюток от любых посягательств извне. Нифаторийцы, ныне населяющие город крепостей – прямые потомки великого вождя Уса, и его обширной семьи.

Бытует мнение, будто племя Дабдир’Ва отличалось чем-то от прочих по знаку рода, тем, что и вывело лишь эту общину на новую ступень существа. Чем-то невидимым для глаза, даже для провидческого взора лунга, неуловимым, но крайне весомым, залегающим на глубине, словно тонкая жилка драгоценного золота, на которые порой наталкивались нифаторийцы при копке. И которые они всякий раз в упор не замечали, не знающие как применений подобным находкам, так и толка от блеска мягкого металла.

Что ни говори, теперь Ус Дабдир’Ва – великий герой для нифаторийцев Риля, прямой предок, и непререкаемый держатель слова даже после смерти. Вот и у образованного, благовоспитанного Глаза Хне́ба Игамо́на, работающего главным просеивателем на семейство правителя Онгуана, неоднозначная фигура вождя вызывала в душе лишь трепет и благоговение.

Впрочем, у Глаза Хнеба сродные чувства появлялись и тогда, когда он просто прохаживался по центральным улицам Риля, белоснежным, залитым чистым искрящимся светом с отблесками изумрудного, фиолетового и розового, в противовес лазурным небесам, в то время, как большинство его неразвитых сородичей сидело в грязных, тёмных и сырых катакомбах. И не видело в своей жизни ничего вдохновенней Могучей Грибницы – возделываемых нифаторийцами полей.

Но ныне всё изменилось. Во всяком случае, изменения запустились вперёд, словно колесо, соскользнувшее с оси и побежавшее по влажным ступенькам, ведущим к пристани в гавань Риля – их не остановить теперь. Всюду виднелись кучи грязи, неразобранный мусор, опавшая листва, никем не прибранная. Первым делом нехватка продовольствия в городе ударила по беднейшим слоям населения, что занимались самым скверным трудом, и, не в силах найти верного заработка на кров и пищу, нищие нифаты двинулись прочь из Риля, по туннелям, к порту. На худых лодочках и плотах они планировали бежать дальше, на юг, к скалам Когти Дракона, к очагам менее окультуренных сородичей, «погостить».

Бесспорно, в тёмных пещерах Асм-Мъялна тоже произрастала и плодилась Могучая Грибница, способная прокормить добрую часть низкорослого населения Риля, но общество нифатов так усложнилось, что вряд ли дворники, золотари и чернорабочие смогли бы себе позволить подобные харчи, вдруг превратившиеся в роскошь. Потому-то мусорные кучи убирать было некому, и их знаковый «аромат» отравлял любую прогулку Хнебу, даже когда тот и не гулял вовсе, а только спешил занять собственное рабочее место, всё ещё обеспечивающее доходами его семью. Но Глаз не переживал об этом, простодушно полагая, что на пост прежних трудяг помела и лопаты встанут другие, менее притязательные. Нужда заставит. Не знал ещё, что назревает в кругу белых драконов, несмотря на то, что сам был вхож во дворец верховного вождя.

Зато Хнеб весьма явственно знал, что письма, которыми заваливали его работодателей господа-великочтимые лунги, так просто приходить не перестанут. И даже когда последнее зёрнышко в Риле упадёт в пустующий котёл какого-то счастливого избранника судьбы, послания от древних будут наступать с неизменной регулярностью. Видели бы лунги, что именно Владыка Онгуан делает с их письменами, вероятно, перестали бы изводить понапрасну бумагу. Конечно, Хнеб сам мог бы собрать бесхозные листы, отнести их какому-нибудь пронырливому мельнику, что растёр бы приобретение в труху и подмешал к муке для выпечки хлеба, и таким образом подзаработать ри, блестящих на солнце Риля. Солнцу нет дела до злоключений местных жителей, оно продолжает светить всё так же ярко и усердно, будто вторя своим поведением манере древних никогда не сдаваться. Как и не обращать внимания на то, когда с тобой неучтиво обращается кто-то менее знатный и лучезарный, когда он пренебрегает тобой. Ведь ничто не сияет так в лучах лета, как новенькая, отполированная монета?

Нет, столь отвратительные и недостойные источники дополнительной прибыли не будоражили кровь Хнеба Игамона, хоть он и был ничтожно мал и незаметен для стражей Мирсварина. Небо и боги могли не уследить за ним, будто за юрким тараканом, но для Хнеба это не играло большой роли – он сам за собой прекрасно следил. И, не всё так уж плохо в Риле, по крайней мере, пока. Белые драконы не расположены к злакам, растениям, хлебу. Они предпочитают мясо. И Владыка Онгуан чётко знал, где следует искать источник свежего продовольствия – на склонах соседствующих скал, на выступах Когти Дракона…

Похоже на нечто запретное? Люди не едят людей, а лунги – лунгов. Но распространяется ли этот строжайший гирс на драконов? Они не были расценены высшими происхождениями как полноценные ниеды, и именно отсутствие такого звания снимало любую ответственность с чешуйчатых плеч крылатых ящеров. Что дозволено зверям, не приличествует тварям разумным. Почему бы драконам не охотиться на других драконов, более мелких, совершенно безмозглых? Змеи охотятся на змей, а птицы на птиц. Всё последовательно, рассудительно и подкреплено самой природой. Глаз Хнеб знал о планах вождей Риля касательно новых источников пропитания, и ничего особенного по их поводу не мнил. У него имелись иные заботы, более насущные.

Добравшись до центрального дворца правителей и преодолев широкую лестницу с вырезанными в ней мелкими ступеньками с левого бока, Хнеб прошёлся по длинному залу, пересёк приёмные покои, свернул в нужный коридор, поднялся ещё по двум лестницам и наконец достиг собственных владений – рабочего кабинета писаря и главного просеивателя при дворе. Владения были вверены ему, но не принадлежали всецело, однако Хнеб очень любил свою работу и потому разницы так и не ощутил.

Сперва он открыл крупное двустворчатое окно и выбрался на террасу. По сути – на посадочную площадку для прилетающих всполохов, своими размерами сравнимых с взрослым мужчиной-нифаторийцем. Птицы рассаживались на длинных жердях и мирно выжидали, когда же послания отвяжут от их лапок, и предложат заработанное угощение, «украшая» мозаичный пол свежими кляксами белёсого помёта.

Сегодня, как ни странно, среди писем Глаз Хнеб не обнаружил ни одного от лунгов Круга, даже предназначающегося для Рокатора, почтой которого нифат стал заниматься не так давно. Разобрав послания по алфавиту и разложив по специальным полкам, он пропустил на террасу вовремя подоспевшую прислугу – кормить животных и чистить за ними плитку.

Пока Хнеб корпел над бумагами, со средоточием и самоотдачей отвечая на избранные жалобы и требования, в кабинет проскользнула Самирна, дочь и наследница Властителя холода, Покровителя снежных бурь. Не обратив на просеивателя внимания, она прошла в следующую комнату, мотнув копной колдовских, белоснежных волос, среди подвижных прядей которых проглядывались блистающие в свете солнца льдинки.

По соседству с кабинетом Хнеба разместилась крупная библиотека, где дочь вождя и нашла своего попутчика и возлюбленного – Рокатора. Триждывеликого. Всестарейшего. Вызывающего страх. В Самирне упомянутый ничего похожего не вызывал, да и вообще в драконьей среде его принимали охотней и радушней, чем в кругу лунгов. Но… нельзя сказать с уверенностью, что Рокатор чувствовал родственную связь с владыками Риля, и, безусловно, они не подчинялись его воле.

— Валамм’алл, – прошипела женщина приветствие для любезного друга на местном наречии.

Он стоял у окна и внимательно всматривался в происходящее за стёклами, а, вернее, в не происходящее там, на улицах, за стенами дворца. Тишина, спокойствие. Благодать. В людском обличие, наделённом крыльями, хвостом и мелкими рожками, Рокатор неплохо смотрелся рядом с Самирной, когда та наводила на собственное тело иллюзию женской плоти. Лучше эти двое выглядели подле друг друга лишь в форме жутких чудовищ, драконов. Красного и белого.

Наследница престола прильнула к возлюбленному, обвив его предплечье ледяными руками и бурно выдохнула, отчего воздух наполнился тугим, полупрозрачным туманом, студёным и мерцающим снежными искрами. Этот снежный блеск всегда напоминал Рокатору сияние далёких звёзд, и древние времена, когда он сам жил, словно дикое животное, занимая одну рассыпающуюся скалу, и, мечтая о лучших днях, созерцал горные пики, скованные льдом. Грезил о чём-то схожем с тем, что всегда звало и привлекало Элезгора, Повелителя снов, чар, музыки. Куда теперь завели эти мечты? Чем всё обернулось?

— Я принесла тебе кое-что, – напевом прошептала женщина, так и не дождавшись ответа от того, кому отдала своё сердце. – Как напоминание. Или же воспоминание. Не важно, просто прощальные дары.

Из поясного кошеля Самирна извлекла три огромные жемчужины, не идеально сферические, зато восполняющие недостаток формы почти невероятными размерами. Каждая из них гордо представляла свету свой неповторимый оттенок – белый с розовым перламутровым отливом, желтовато-кремовый и серебристо-серый, с более тёмными наплавами и шероховатостями на поверхности.

— Я начертала на них знаки, как слова могущества. Из-за повреждений жемчужины быстрее испортятся, истлеют, раскрошатся, но в этом и заключается их сила. Это – средоточие и олицетворение всего Риля, Дневной Луны, наших надежд. Они защитят тебя в пути.

Дочь вождя аккуратно перекатила дар из своих ладоней в руки Рокатора и сжала его пальцы. Он только усмехнулся, но следом вопросил:

— Это ведь часть твоего приданого, зачем ты его испортила? И вообще, что значит, «прощальные дары»? Разве время для прощаний уже настигло нас?

— Не благодари, – хмыкнула женщина.

— Благодарю… Дарю, но не раздариваю попусту, – ответил ей насмешкой Рокатор, но желанного отклика от собеседницы так и не получил.

Несмотря на чешую и крылья, они слишком разные, всё-таки… Белые драконы не играют в игры, будь те в стиле лунгов, или Риля. Или даже когда забавы протекают по правилам иным, хозяева морозного пламени остаются предельно равнодушны к ним.

Три гигантские, почти бесценные жемчужины, приданое наследницы верховного вождя белых драконов, и одно-единственное слово другого дракона, не столь очевидного. Что теперь дороже? Что ценнее ныне?

Рокатор самодовольно фыркнул, подумав, что Металлия бы точно желала обменяться с ним местами, и удерживать в кармане его нерушимый обет, как смертельное оружие. Но всё сложилось иначе, судьба решила по-другому, вне зависимости от того, веруют в её проделки лунги или нет. У Рокатора имелось слово Дрейк, по-прежнему, у неё же ничего не было.

— Лучше бы твой отец изъявил желание помочь моим друзьям, – с укором возвестил полудракон. – Или хотя бы изволил сделать это, без желания, но в угоду долгу.

Вот он – первый кирпич-сырец в кладке стены между двумя. Или же это первый блок совместного дома? Не гнезда и не логова, но уютного очага.

— Ты же знаешь, у него своих забот хватает. Караваны м’тринов очень задерживаются в пути, наряду с кораблями. Многих мы вовсе не дождались. Запасы провизии тают. Поголовье скота редеет. Чем отец будет кормить племя, когда мясо кончится?..

Самирна замялась на последнем слове, так и не обмолвилась о планах руководства совершать набеги на зелёных и красных драконов, ещё весной прилетевших для брачных игрищ и выведения потомства. Выходит, что малютка Глаз Хнеб знал даже больше о будущности города, чем великий Рокатор, самый ужасный и старый дракон Предела.

Мало того, что караваны митриникийцев больше не выполняли обязанностей и проваливали все сроки, да ещё и гильдия горнодобытчиков, когда-то крепкая и доходная в Риле, принялась расползаться в разных направлениях и бежала прочь, будто крысы с обречённого, тонущего корабля. Да, Риль очень напоминает небесный корабль, сотканный из облаков, но, в отличие от тучного, невесомого собрата может пойти к настоящему дну Белого Моря.

Митриникийцы покидали город потому, что не видели сейчас здесь главного – прибыли. Народ перестал раскупать золото и аметисты с былым рвением, ровно, как и соседские Дэли не интересовались драгоценными металлами и каменьями с прежним удовольствием. Никто не хотел возводить новых построек, свободные деньги словно иссякли, закончились, каменоломни затихли, не стучали больше денно и нощно кирки, а шахты стояли пусты.

— Да будет так, – сурово прошептал Рокатор, чем пробудил сам себя, вывел из задумчивого оцепенения, но Самирна лишь повела бровью, не понимая, о чём толкует её попутчик.

Перед отбытием Рокатор всё же позволил подруге вплести в свою гриву три исполинские жемчужины, будто защитные амулеты, в центре которых мастера просверлили отверстия.

Он поднялся в воздух с крупнейшей площадки дворца, но прощалась с красным драконом только Самирна на пару с Глазом Хнебом Игамоном. Онгуан не явился. Никто из должностных лиц не явился, и демонстративное отсутствие превратилось в их негласный ответ.

Рокатор давно не радовал себя полётами и не разминал косточки в потоках ветра. Настало время изменить это, выбраться из логова, что он неправомерно залежал, и взмыть вверх. Позади мелькали и плоские крыши Риля, поддерживаемые широкими колоннами, и подражатели Эль’Тариота с синими и изумрудно-глянцевыми изразцами и куполами. Бело-жёлтый камень зданий и дорог разъедали пятна ярко-зелёной растительности, но Рокатор всего этого не видел, ведь вдоволь насмотрелся на местные достопримечательности. За ним гнались беззаботные всполохи, которые взметнулись следом, жаждущие хоть кого-то проводить. Птицы протяжно кричали, и эти звуки потревожили всех прочих пернатых, спокойно разместившихся на скалах. Они тоже поднялись в небеса, и со стороны казалось, будто Рокатор предводительствует огромным войском белых драконов, но стоило прищуриться, чтобы отделить излишки яркого солнечного света от молочных спин летунов, и становилось ясно, что за ящером вереницей тянется отнюдь не воинство, а просто стая горланящих птиц. Иллюзия, обман тысячелетия.

Летние ночи нравились Бриллу по многим причинам, и по ровно такому же количеству причин он никогда не торопился ложиться спать. Тенерукий ловчий любил стоять в дозоре в тёмное время суток и всегда с радостью принимал пост. Многие десятилетия обучаясь искусству вести себя тихо и незаметно, эльф постиг все тайны скрытности и теперь обыграл бы даже нифата в прятки с богами Мирсварина. Легко догадаться, что Брилиан не испытывал сложностей в работе часовым, он, напротив наслаждался моментом.

Следил за круговоротом звёзд и всматривался в их пересечения на небесах, зачастую опираясь взором на неподвижную Арамаль-Ум. Кому-то могло показаться, что, уделяя столь пристальное внимание положению светил над головой можно «проворонить» нечто поистине важное внизу, в бренном мире под ногами, но Бриллу подобный неудачный расклад просто не мог выпасть. Он всё обозревал и всё замечал, ничего не упуская из виду, даже без усилий. Наблюдательность и настороженность вросли в характер остроухого, начали его предопределять, вели вперёд по жизни за обе руки.

Когда иссиня-чёрное небо прокрасилось фиолетовыми, а затем сиреневыми полосами на востоке, стало очевидно, что рассвет не за горами. Всё ещё можно было различить блеск блёклых звёзд на светлеющем небосклоне, натягивающем поверх ночных одежд золочёное одеяло, когда Брилл услышал шаги в высокой траве, за густыми кустарниками. Расслабленно улыбнувшись, эльф продолжил безмятежно ждать и позволил случиться тому, что произошло дальше.

— Я слышу тебя, Аман-Тар, – прошептал он приближающемуся страннику.

— Я позволила тебе услышать, Эмин-Тар, – отвечал ему мелодичный женский голос, которого так не хватало одинокому стражу.

Серкудна. Она возвышалась в зарослях камыша и голову её прикрывал капюшон от рыжей, удлинённой куртки, украшенный мелкими металлическими пластинками. Гостья молча направилась к Бриллу и, подойдя вплотную, нахально произнесла:

— Ты слишком нерасторопен для нового главы Разора.

— Не надейся даже, тебе не удастся застать меня врасплох, – хмыкнул эльф.

— Как тогда? На дорогах из Отмарны? – ответила дама насмешкой на насмешку.

— Не удастся более, – заключил мир Брилл, ухмыляясь.

Хозяйка меча Дирван, что пряталась под именем Серкудна, когда-то тоже принадлежала к числу тенеруких Мирн Разора и неплохо разбиралась в том, как обстояли там дела. Она умела двигаться бесшумно, умела не привлекать взглядов, и знала, что на уме у Брилла Эйана. Впрочем, выяснить такие подробности для древней не составило большого труда – он сам ей всё рассказал.

В любой свободный миг эльф представлял, как он раскинет длань над обновлённым Разором и возьмётся править им, вместе с Серкудной, плечом к плечу с возлюбленной. Серкудна давно покинула Предел, прошла много дорог, проложенных по Митсилану лунгидзурами, не лунгами, но расстояния эти не позволили забыть ей всё то, чем она занималась в Разоре прежде. Когда-то, в прошлом. Забвение путешественника не настигло её. Брилиан мечтал, что сумеет получить всё сразу: и женщину, и её руку, и воскрешённый, драгоценный Разор.

Серкудна явилась к Бриллу без перчаток, и стоило только их глазам столкнуться, лунг сразу притянула эльфа в свои объятья. Их носы едва не соприкоснулись, и она прерывисто вздохнула, впитывая горячими ноздрями его запах, пропуская через себя его манящий аромат.

— Ты хочешь, чтобы я всё провалил, да? Отвлекаешь меня?

— У меня плохие вести, Брилл, – серьёзным тоном прошептала древняя, и тут же выбила всякие отголоски вожделения из настроя остроухого. – Знаю, ты желаешь отомстить тем, кто разорвал Разор, но… тебе бы лучше поспешить на помощь Металлии.

Разорвал Разор. Разор – вот истинный предмет раздора для Брилиана, вовсе не заклятье врат.

— Что? О чём ты толкуешь?

— Всё скверно. Дан всё изменил, – молвила она, всё ещё оплетённая путами из эльфийских трепетных рук. – Он не возьмёт Дрейк на встречу с Ткачом, и вообще, непонятно, что теперь занимает его мысли… Мы выдвигаемся сегодня. Сейчас, но без неё. Ясно, что отчаливания в Редел после сделки не предвидится, ведь он не берёт её, но… я последую за Лассой.

Подельница Брилиана вынула из кармана ключ от форта и предложила его эльфу.

— В Рнамнет можно проникнуть лишь через одну малоприметную дверь, о которой я уже сполна тебе сообщила, но отворить запор не так-то просто. На нём чары, они начертаны на ключе. С вами Элезгор, так что, думаю, он разберётся, как этим пользоваться. Всё. Мне пора.

Серкудна дёрнулась, но Брилиан не собирался отпускать её, как и всегда. Что это значит? Это что, дурная шутка? Ловушка? Может, западня Ткача?

Он смотрел на возлюбленную и непонимающе хлопал глазами. Но древняя и так слишком сильно рисковала, встречаясь с тенеруким, вместо того, чтобы заниматься прямыми обязанностями, потому выскользнула и направилась туда, откуда пришла. Правда, вскоре вернулась и молча поцеловала друга, как тогда он поцеловал её, в таверне Отмарны. Поцелуи ничего не говорят, верно? Затем она ушла.

Брилиан помчался к стоянке малого круга, будить лунгов и снаряжаться в путь.

— Бридуи́ник… это что ещё такое?! – раздражённо прошептала Дрейк.

Древняя внимательно изучала список ингредиентов, что вручил ей погонщик рабов, и недоумевала, ведь две трети позиций ни о чём не говорили ей, совершенно неизвестные. Какой прок от подобного рецепта? Вряд ли сам Владыка Элезгор знаком с каждым загадочным наименованием из перечня, и вряд ли он сумел бы ловко сориентироваться среди всех этих "зубодёров", "старых топников" и "бурых слизнявиков".

— Ты меня достала, захлопнись! – злобно, но тихо пошипела Металлия.

Она целый день просидела взаперти опочивален пленницы, сосредоточенно прислушиваясь к тому, что творилось за плотными деревянными дверями. Джнев жаловал ей ключ, да, но выбираться наружу без подготовки – дурная затея. Возникла и ещё одна проблема, свежая, однако вполне предсказуемая.

— Сама захлопнись, чёрная ведьма, – отвечала Великая Госпожа себе же изменённым, жутким голосом.

Неужели пары́ меттерна смогли так стремительно проникнуть ей в голову и затуманить разум? Она ведь майндзур. Майндзур… но причём здесь магия? Меттерн – это не колдовская отрава. Или госпожа пятый аркан слишком углубилась в слои воспоминаний и затерялась среди их листвы? Благо, и тут меттерновый туман выручил, ведь всегда рад был помочь любому страждущему как сойти с ума, так и всего лишь сбиться с пути.

Теперь в её мыслях чётче всего просматривалось одно. А, вернее, два. Два слова. «Возвращайся домой». Разве Стальной Упрямец Мен-Нареб не упоминал, что как раз эта фраза начертана на конструкте заклятья о вратах? Именно! Он точно называл эти два слова, преследующие Металлию на протяжении жизни.

Как она могла знать их, будучи майндзуром? Только совпадение? Разве судьбоносные совпадения вообще существуют? Металлия считала, что совпадения, якобы за руку провожающие судьбу – не более, чем иллюзия закономерности там, где её нет, зато имеется простая случайность. И, если эти два слова, неизменно всплывающие на поверхность пучин памяти – всего-то случайность, то как тогда можно наречь совместное притяжение Металлии и Мизраэля? Нынешняя хозяйка ясного близнеца явилась сама в дом первого владельца меча, творца заклятья врат, она избрала его сама. Это тоже случай?

Слишком всё подозрительно, но природа подобных подозрений способна укрыться в пристрастности, жажде отыскать ответ, разобраться с забытым и покинутым прошлым. Постойте… а разве Металлию до сих пор волнует прошлое? Разве она не перешагнула через него с закрытыми глазами? И почему тогда всё ещё никому из друзей не поведала о том, что именно за слова слышит в Тчелане? «Путник, возвращайся домой».

Что, если Эоле всё-таки была права? И Металлия действительно связана с конструктом врат непонятными, незримыми узами? Древняя хорошо помнила рассказы, как создавался проклятый чертёж. Мизраэль тогда завершил несчастливые отношения с Эволой, Первой, среди странников, и вместе с Норвагорном проживал в доме Элезгора, ввиду отсутствия иного пристанища. Однажды ночью белый волк проснулся, преисполненный колдовским воодушевлением, подскочил, отыскал первый доступный и чистый свёрток (оказавшийся ценнейшим пергаментом Великого Проводника) и нанёс на кожу различные метки, реплики, символы и знаки. Так и родился конструкт врат. Совершенно случайно. И в этой истории нет места для Металлии.

Тем не менее, правду не изменишь – два слова что-то означают, нечто весомое, ценное, и связывают двоих крепче оков из тайлина. Возвращайся домой… возможно, Металлия знала когда-то этот конструкт, потому и явилась обратно в Мирсварин? Только зачем? А все подробности, детальки чертежа растеряла по дороге, запамятовала их… Забвение путешественника.

— Броня равновесия… меч баланса, – прошептала женщина. – Заткнись, не мешай мне думать!

Дрейк сидела у двери, держа клинок ясного близнеца наготове и вслушивалась в происходящее. Искала что-то за пеленой её же голоса, за занавесом из собственных мыслей. Но ничего не улавливала, потому, что в форте Рнамнет сегодня ничего не происходило. И она поднялась на ноги. Пора, вперёд. Первым делом лучше отправиться на кухню, где и варилось красное зелье (да, да, именно на кухне, в здоровенном котле, рядом с чаном для похлёбки; никаких лабораторий, кабинетов, изысков). Вдруг, её дневное помешательство вызвал меттерн?

Отворив дверь с помощью ключа, предоставленного неказистой выходкой Рубинового Джнева, Металлия шагнула во тьму. И как бы далеко она не проходила, как бы глубоко не спускалась в недра форта, так и не столкнулась хоть с кем-то живым и разумным. Никаких стерегущих заложницу лунгов, ицолей с мечами и кинжалами наперевес. Только видоизменённые крысы, жуки, грибы и вездесущая плесень. Госпожа пятый аркан даже задумалась, уж не обыграл ли её зененокожий эльф в иноземную забаву, никому не известную здесь, в Мирсварине?

— Не играй со мной, ты потерпишь поражение, – вышептала Металлия то, что подчерпнула как-то в Тчелане и коварно улыбнулась.

Она изрекла своё заклятье очень тихо, едва ощутимо, но так, чтобы сказанное усвоил н’тал, равный ей. Пыталась выманить стражников Лассы или хотела силой несуществующих чар отогнать безумие, которое подбиралось к ней на тоненьких, членистых лапках местных ползучих гадов? Безумие, что отражалось в переливающихся глазках уродливых насекомых, кажется, привлечённое знаменитым ароматом Металлии, теперь само дышало ей в затылок. Но это её не тревожило, она ждала схватки, готовая к любому бою, с иллюзорными вещами, либо нет.

Её шаги, шлёпанье по лужам нижнего этажа постройки, гулом разносились и отпрыгивали от стен, словно наделённые пружинистыми конечностями саранчи. И, подобно саранче, звуки должны были роем добраться до ушей хоть кого-то, кто остался бы в форте стеречь Великую Госпожу, и зудеть там, кусаясь, как заправские вши. Но никого не было рядом, никто не присматривал за ней.

Ворвавшись на кухню, залитую приятным, янтарно-медовым предзакатным светом, Металлия спрятала меч в ножны и приступила к розыскам зелья. Да, у неё имелся рецепт… но что толку? Разве госпожа пятый аркан сможет добавить в отвар «бридуиник», не зная даже, что оно такое на самом деле? Трава, гриб, минерал, смесь, порошок? Загадочная «путеводная» звезда на небосводе, которой необходимо поднести жертвы, а следом ждать благоприятного разрешения всяческих бед?

Заглядывая в каждую ёмкость, в каждый котелок и кастрюлю и подставляя их донышки последним солнечным лучикам, она чувствовала, как бесшумно возвращается прошлое. То самое, когда Металлия, едва успевшая заполучить прозвище «Дракон», переворачивала кухню Эоле в поисках некой улики, разоблачающей рыжую плутовку.

Тогда ей не повезло, но на этот раз удача не изменила древней – выдернув один из ящиков комода, Дрейк наткнулась на закупоренную склянку с зельем, приготовленную впрок. Лоснящаяся, гладкая поверхность сосуда призывно блестела, и Металлия, одурманенная вкусом успеха, не сразу заметила, что за ней уже наблюдают.

Схватив продолговатый пузырёк и заткнув его за пояс, Великая Госпожа медленно развернулась и обратила свой взор на культиста, стоящего у порога. Огромный, почти такой же огромный, как и Элезгор, но более широкоплечий, он возвышался в дверном проёме, словно одинокая, исполинская скала в долине равнин и мелких холмов. Одетый крайне непривычно и странно, он скрывал лицо под жуткой маской, испещрённой какими-то трубками, проходящими по бокам от рта по направлению к носу. За толстыми, жёлто-зелёными стёклами очков было не различить истинных глаз поклонника Лассы, и Металлия уже не могла угадать, кто глядит на неё – лунг, ицоль, либо вообще ни тот, ни другой.

— Майлун, сестра, – проговорил незнакомец искусственным голосом, но затем освободил лицо от шлема-маски, задвигая её выше, на лоб.

Он хмыкнул и надменно улыбнулся, ведь знал Металлию ещё издавна, а она знавала его. Когда-то.

— Уже очнулась? – продолжил насмехаться лунг, прищуривая яркие, голубые глаза. – Ты покинула опочивальни, воспользовавшись услугами окна?

Прекрасно, значит, Джнев не выдал, и не предал её.

Пригоршня веснушек усыпала переносицу и щёки культиста, пшеничный цвет которых весьма неплохо сочетался с золотистыми волосами, коротко остриженными, чуть выбивающимися из-под массивной маски. Древний загородил пути к отступлению, и, гордо расправив плечи, начал казаться ещё крупнее.

— Ирсарг? – протянула удивлённая Металлия. – Благодаря этому наморднику ты похож на бешеного пса. Впрочем, не важно. Отведёшь меня к Лассе.

Ирса́рг Ни ходил вместе с Металлией среди теней Мирн Разора, ещё в самую раннюю пору, когда хозяйка ясного близнеца присоединилась к тайной организации, да и в целом совершала лишь первые шаги по тропам Митсилана, без имени, без денег, даже без славного меча.

Затем рослый лунг покинул и Предел, и Мирсварин, и занимался исключительно тем, к чему был лично расположен – конструированием разнообразных приборов. Он жил среди земель, где властелины не столь сердечно пеклись о собственном народе; он брёл среди господ, прикрытый вуалью их законов, не столь рачительных до судеб смертных. Под пологом чёрных наделов его звали Великим Устроителем, Ваятелем приборов. Прославленным механиком времени. Но для Металлии Дрейк все эти неведомые прозвища ничего не значили, в её память Ирсарг вписался, как тенерукий братец Разора.

— Как остро и умно, моя госпожа! – издевательски ответил ей мужчина. – О твоём остроумии ходят легенды, но я не знал, что всё настолько «запущено»! Видимо, такую «жгучую» приправу для своих речей ты на нашей кухне отыскала… Маленькая воришка. Смотри же, как бы эти слова тебе же комом поперёк горла не встали.

Пальцы правой руки Металлии обвивали рукоять ясного близнеца, а левая плотно сжимала ножны.

— Отдай мне этот напиток, госпожа.

— Нет, господин. Боюсь, он тебе уже не поможет.

Ирсарг проворно ухватился за объёмную глиняную банку на соседней полке, одну из целой вереницы, и запустил самодельный снаряд в противницу. Металлия, снисходительно сведя брови и ехидно улыбаясь, рассекла ёмкость мечом, и тут же всё пространство наполнилось пыльной мукой, под завесой которой культист швырнул в пятого аркана ещё тарой с чем-то сыпучим, и пока Дрейк разбиралась с атакой с воздуха, соперник натянул на лицо свой намордник, оторвал сосуд с зельем с поясной связки и равнодушно разбил его об пол.

Комната вмиг пропиталась едким жёлтым дымом со светло-зелёными переливами, очень красивыми, расползающимися по клубам и тихо мерцающими, однако Металлии было уже не до восторгов. Она почувствовала нечто омерзительное, удушающее во рту и в носу, закашлялась и поднесла к губам левую ладонь. Потеряла бдительность, ослабила хватку.

Ирсарг Ни налетел на неё слева, защищённый маской от ядовитых паров, пригвоздил к стене вооружённую руку женщины и ударил её пару раз о каменную кладку в надежде выбить меч. Металлия скорчила жуткую гримасу, ничем не уступающую в неестественности и безобразности шлему Ирсарга, попыталась оттолкнуть обидчика и отбиться, но лунг возложил мощные пять пальцев в тяжёлой тканевой перчатке на шею Дрейк и начал сдавливать её, продолжая удерживать кисть древней поодаль от себя, что по-прежнему крепко сжимала черенок меча.

— Не противься, отдай мне это, иначе снова отправишься в кошмар.

Она свободным кулаком стиснула заветную баночку с зельем, привыкшая стоять до последнего даже за самую незначительную мелочь.

— Отдай, и парисарн ажар ми гатт, – прошептал механик времени «всё будет хорошо» на языке отдалённых земель, которым привык изъясняться.

И его не волновало, кто его поймёт, кто – нет, и для кого сказан весь этот вздор, весь этот бред.

— Хорошо, тогда сразимся на равных, как пожелаешь, госпожа.

Ирсарг ещё пару раз ударил Металлию о стену, пока она безуспешно пыталась оттолкнуть от себя ногами громоздкую тушу соперника, но рука её дрогнула и выронила меч. Тот зазвенел, столкнувшись с плитами пола. Едкий дым медленно рассеивался.

Ирсарг Ни вцепился в госпожу пятого аркана, которая уже и правой и левой удерживала бутыль у груди, но, так и не добившись успехов в изъятии пузырька, схватил женщину в охапку, прижал её к собственному корпусу и всем весом бросился на стол, желая то ли выбить желанную склянку, то ли спесь из противницы.

— На равных? Ты понимаешь, что это глупая шутка, госпожа? – продолжил лунг тужиться, в надежде вытянуть из Металлии хотя бы слово. – Что ты можешь без своего меча? На что ты способна? Я в два раза больше тебя, как ты совладаешь со мной? Твой учитель… – его голос, преломлённый причудливой маской, звучал пугающе, но даже так явно слышалось, что Ирсарг тоже неровно дышит. Он вспотел, – …Норвагорн, может, и зовётся владеющим силой, но не владеет ей без своего клинка. Я же – истинный мастер боя без оружия.

Перед очередным ударом о поверхность стола Металлия собралась и выставила вперёд ноги, оттолкнулась ими и повалила наземь и себя и неприятеля, попутно стараясь развинтить крышку снадобья.

— Что твоё маленькое, хрупкое тельце сможет мне противопоставить, когда ты без меча? Ты – мне не чета, я тебя сломаю пополам, малышка, любительница холодного и острого… Поборница студёной стали. У меня припасено кое-что специально для тебя.

Но у неё ничего не вышло, ведь мастер боя без оружия перекатился и придавил женщину к полу, одной рукой вцепляясь ей в загривок и впечатывая голову противницы в камень.

— Толкуют, будто я из тайлина. Лёгкий материал, но невероятно прочный, – прошипела она, обливаясь по́том, чем вызвала поток громогласного смеха из врага. – Меня не сломать.

Ирсарг когда-то сидел в круглом зале зелёных огней, Нат Комсате, рядом с Элезгором и Дэйром Саисс Орлой, и, в незапамятные времена второго Беспокойного покрова лета сражался на стороне Круга. Теперь же пал так низко, используя склянку зелья как предлог для нечестного боя с той, которую звали Великой Госпожой, Хранительницей Врат, Стражем порядка. Хотел испытать её таким странным образом, ибо тяга к открытиям велика в лунгах, как и неуёмна их страсть к опытам и экспериментам. Ирсарг отчаянно жаждал отведать кусочек этой драконятинки, определить состав, сплав и пробу Дрейк. Хотел пролить свет, настолько ли драгоценны пласты, слагающие Металлию, как распространяются в народе всяческие шуты, особо увлечённые ей. Для чего с превеликим наслаждением и вжимал голову древней в камень, желая, видимо, лицезреть на плитах выгравированный след от её разгорячённой мины. Клеймо её гнева.

И ярость Металлии полыхала, как никогда, распаляемая неудачами, использующая горечь от поражения взамен горючего. Упомянутый бывший учитель, Норвагорн, сам бы выдал патниру пару затрещин за столь отвратительный, неуклюжий бой.

— Такому ничтожеству это точно неподвластно, – прорычала Металлия

Она растянула губы в жутковатой ухмылке и обнажила зубы, от чего по спине Ирсарга промаршировали мурашки, словно стройные ряды забавных заводных устройств механика, однако, подобные воспоминания даже Ирсаргу не принесли увеселения на этот раз. По зале разнеслось нечто зловещее. Раздался какой-то треск, хруст, и под госпожой пятым арканом образовалась красноватая лужа.

— Ну вот, – разочарованно заключил мужчина. – Не достанется же она никому. Пойдём, госпожа! Покажу тебе кое-что!

Ирсарг встал и поволок за собой Металлию, крепко держа её за волосы. От озерца из разлитого зелья до другого водоёма, куда более скверного, лунгов отделял не более, чем один взмах ресницами. И пару сотен шагов. У кухонной двери механик приподнял пленницу, дабы та сама, наконец, изволила переставлять ноги в нужном направлении. Заламывая одну руку Дрейк за спину и временами легонько сотрясая её, Ирсарг начал своё повествование:

— Ты верно думаешь, что я бесчестно с тобой поступил. Но я ведь не использовал это.

Он хмыкнул, левой отнимая пузатую, плотно запечатанную колбу от пояса.

— Знаешь, что это? Наша «волшебная» водица из подземного озера Рнамнета с частицами меттерна. Ах, госпожа… Думаешь, что Чаттир планирует сотворить с Ткачом после сделки? Или простодушно полагаешь, что твои друзья одолеют его проклятое войско Первых После? Нет, Чаттир всё отменно задумал. Он растворит Ткача в водах Лассы… в водах Рнамнета. Получит конструкт, получит тебя… всё для путешествия.

Вот оно! То, ради чего Металлия позволила Ирсаргу взять верх в битве, и то, ради чего она участвовала в глупой возне на кухне, не оказывая врагу действенного сопротивления. Но, всё-таки, сила механика впечатляет. Она, бесспорно, велика, однако даже ей не по силам справиться с тайлином.

— Чем не истинный бог во плоти? Тот, кто провёл каждого н’тала до Редела? Исполнил наши заветные мечты? Попутно сокрушая врагов, попирая скверну? Сумел совершить то, чего вы, лунги Круга, никогда бы не сделали, не обладающие рвением, решимостью, свободами, необходимыми для столь ошеломляющих подвигов?

Он взглянул в негодующие и возмущённое лицо пленённой, но Металлия не узрела перед собой н’тала, лунга. Древнего. Только бешеного заморского пса в наморднике, что перегораживал путь свету к глазам, или напротив, мешал прозорливым очам видеть хоть что-то светлое.

Вот они, истинные намерения Чаттира Дана? Что ж… недурно. Чуть получше тех, о которых думали лунги Круга изначально. И меттерн, и пал-силбани могли достаться Ткачу, нечестивцу с по-настоящему мерклыми планами и с заклятьем врат за пазухой. Но Дан внезапно вспомнил, кто он есть такой? Или просто не отважился на полномасштабное кощунство и предательство н’талов?

— У тебя дурные шутки, приятель. Истинный бог? – сурово прошептала Металлия, когда Ирсарг Ни подводил её к злополучному подземному озеру Рнамнета. – Этого, по-твоему, желают лунги? Походит более на грязные грёзы какого-то зверька с мелкой душой.

Она внимательно следила за стёклами на маске прославленного ваятеля приборов, изображающими глаза, но в них мелькало лишь её собственное отражение.

— Это не важно более, моя госпожа, – расплывчато отвечал механик времени, потряхивая спутницу, будто утверждая свою безграничную власть над ней. – Скоро мы сольёмся в Ределе, так что… это не важно более, как я уже отмечал. Ты, безусловно, прогуляешься с нами сквозь врата, но, для начала, я желаю проверить ещё кое-что. Видишь ли, н’талам не нравятся мои эксперименты… Особенно на других н’талах. Не знаешь, отчего ни так несправедливы к моим исследованиям?

Культист злокозненно ухмыльнулся. Древние уже стояли на последней ступеньке лестницы, ведущей прямиком во чрево отравленного озера, и плохая вода подбиралась к подошвам их сапог. Металлия Дрейк сосредоточенно взирала на лицо соперника, а, вернее, на его шлем, и никак не могла опознать, шутит ли с ней старый знакомый, почти что приятель, или он полностью серьёзен.

— Я уже видела это. Ничего нового ты мне не покажешь, Ирсарг.

— Удивлю тебя. Говорят, что демоническая, тлетворная скверна не влияет на тебя, не разъедает ни твою плоть, ни твой рассудок. Ты сама когда-нибудь задумывалась, почему это так? И как далеко простираются твои возможности в противостоянии скверне? Эта вода… ты думала, спрашивала себя, что будет, если искупаться в ней? С самого первого мгновения, как ты вступила в наш форт, я не могу избавиться от одной настойчивой мысли. Она захватила всё моё сознание. Всё существо. И если я не проверю, не испытаю тебя, то незнание изведёт мой дух, тэсе’ра и кси, и я никогда не достигну Редела, обречённый скитаться бесцельно по Тчелану в виде бестелесной тени. Так что, милости прошу, Аман-Тар, в купель.

Да… пожалуй, и в больную голову Металлии приходили подобные идеи, но они весьма решительно отступали под натиском здравомыслия. Дрейк не горела желанием запрыгивать в озерцо из меттерновой гнили, особенно после того, как на личной шкуре ощутила мощный удар приливных волн испарений металла, распробовала губительный вкус его ржавчины во рту. Ирсарг Ни подтолкнул госпожу пятого аркана к кромке воды, та шагнула вперёд и сапог её стал первой жертвой злых намерений н’тала, намокнув.

— Ты нужна нам, спору нет, – прошептал надзиратель на ухо Дрейк. – Но вся ли, и целиком ли? Пришло время и тебе сделать что-то для н’талов, для общности. Пожертвовать чем-то. Что, если твоя кровь – ключ к пониманию, почему демоническая скверна и меттерн так пагубно влияют на лунгов? Или же ключ в твоей плоти? Не знаю, – он воодушевлённо усмехнулся. – Разве не веруют смертные в нечто похожее? Первобытное пожирание плоти и крови богов? Может, и нам взять с них в чём-то пример? Что скажешь, госпожа?

Но Металлия не собиралась поддаваться, и раз уж предыдущий бой проходил совсем не по правилам лунгов, она сделала то, на что вряд ли бы отважилась, вернее то, до чего вряд бы опустилась при иных обстоятельствах – со всей злобы зарядила мокрым сапогом промеж ног Ирсарга. Но он не дрогнул, не шелохнулся, даже не издал ни единого писка, только коварно улыбался под маской. Подача Дрейк натолкнулась вовсе не на сопротивление мягких тканей, но налетела на что-то крепкое и звонкое. Металлическое? Стальное? Левая бровь хозяйки ясного близнеца поползла вверх, ведомая удивлением. Так вот что имел в виду механик пару мгновений назад под словами «специальное, припасённое для тебя».

— Какая незадача! На этом поприще уже потрудились раньше, до тебя, – насмешливо отчитался лунг.

Но, так или иначе, план Металлии сработал – противник отвлёкся, ослабил хватку, и Великая Госпожа сумела вырваться. Она развернулась, резким движением левой сорвала шлем с Ирсарга, а правой врезала ему в висок.

— Что, неплохо для «малышки»? – издевательски изрекла она, глядя на то, как нерадивого пленителя закручивает в бок от удара. – Мне стыдно за тебя и за твои речи. Обезумел вконец.

Пока Ирсарг Ни оправлялся от толчка, который он совсем не ожидал, Металлия заняла более удачную позицию на несколько ступеней выше и теперь сама нависала над соперником. Она, поддавшаяся мгновенному порыву, зашвырнула маску механика в глубины озера. Наконец мужчина выпрямился, но не заметил, как правой ногой наступил в лужу. Он потянулся к потенциальной подопытной, но мигом получил в челюсть, из-за чего опёрся на одно колено, и на него же присел, неосознанно ища положение поустойчивей.

— Это неподходящая для тебя поза, Ни. Обречённая на безответность, – усмехнулась Металлия, искря глазами и намекая на некое несуществующее предложение со стороны Ирсарга.

Культист схватил её за ремень от штанов и притянул к себе, в надежде поднять на вытянутых руках и просто-напросто перебросить через голову, но тут его кожаное облачение промокло, пропуская воду Рнамнета к телу. Ещё одно непредсказуемое для механика происшествие. Он искривился, зашипел и взвыл, упорно держась за пояс Металлии.

— Я же сказала: «нет»! Или ты не понял? Вдали от земель Предела ты полностью одичал.

Хозяйка ясного близнеца обхватила руки обидчика в попытке отстранить их, но ей никак не удавалось проделать это, и нелепое противостояние лунгов продолжалось.

— Довольно! Довольно игр и глупых представлений, ты всё равно отведёшь меня к Лассе, – возвестила она своим особым голосом, который предназначался лишь для падших преступников и пропащих душ.

И, желая отодвинуть врага на безопасное расстояние, упёрлась ногой в его кушак, но случайно угодила в ещё одну склянку, что пряталась за полами длинного камзола. Повреждённая при первой схватке на кухне, банка треснула, и очередной ядовитый пар просочился наружу. Оба древних закашлялись, прикрывая глаза и рот. Ирсарг Ни едва отдышался, позабыл о том, где находится, и возложил ладони на затопленную ступень, погружая их целиком в воду. Когда он сообразил, что натворил, было уже поздно.

— Демоны пожри мою плоть! – сокрушённо проговорил он, и тёмно-горчичные клубы густого тумана тускнели и выцветали под звуки его голоса. – Или это сделает меттерн?

Металлия, также упавшая на колени, старалась вытянуть Ирсарга из воды за одежду, но потерпевший не больно-то помогал ей в столь тяжёлом, неподъёмном деле. Он будто бы сразу сдался, как только обнажил сам для себя нечто запретное и нечто последнее, за напевами которого и погнался впопыхах. Однако эта секретная музыка разносилась только по его голове, не внятная, не засвидетельствованная кем-то.

— Мне жаль… уничтожать твой крошечный мир одинокого безумца, – шептала Металлия, заволакивая недруга на ступень выше, на сушу. – Жаль обрывать твоё никчёмное существо.

Не могла откровенно признаться, что никому из бессмертных не пожелала бы подобного завершения пути. Настолько злого, заключительного этапа.

— Со шпиля твоего высокомерия долго лететь до дна, не так ли? – усмехнулся обречённый.

Конечности переставали слушаться хозяина, по обыкновению ловко управляющегося с ними, в частности с пальцами, что мастерили когда-то поистине тонкие и занятные вещицы.

— Как думаешь, почему воды Рнамнета так ядовиты? Полагаешь, только лишь из-за меттерна? Да ты… да ты наивна, словно сама простота, – прохрипел Ирсарг, сталкиваясь взглядом с Металлией.

Лицом к лицу, с глазу на глаз? Так кто же он ей сейчас? Тенерукий брат, друг, приятель, н’тал? Или враг?

— Здесь её кровь. Здесь ещё её кровь. Демона. Араша. Понимаешь?

Великая Госпожа невольно скользнула взором по поверхности спокойной воды. Ведь она сама видела в недрах озера нечто подобное, какое-то движение, потусторонний блеск. Или так кажется ныне? С высоты не шпиля вовсе, но новообретённых знаний?

— Этого не может быть, – прошипела Металлия, в то время, как Ирсарг медленно погружался в воду.

Какая теперь разница? Если здесь кровь демонов – то ничто не спасёт его, Великого Устроителя, Ваятеля приборов.

— Этого не может быть! Кто эта «она»? – и язык пятого аркана начал запутываться в обилии звуков.

— Ах… эта «она»… тчеланское отродье, араш, подельница Чаттира, которая желает вернуться домой, но не знает нужных слов. Она ищет. Вернее, искала, а сейчас всего лишь ждёт. Когда он явится ей на выручку. Араш…

И речи Ирсарга принялись тускнеть и выцветать, словно дым из склянки. Будто что-то липким и вязким налётом обволакивало рот его, его нёбо, губы и зубы и даже веки, смыкая каждую створку. Запечатывая разъёмы и дверки. Но то был не майновый мёд волшебства, вдохновения, нет, больше походит на чёрную смоль, на горючий, горький дёготь скверны. Глаза Металлии тоже слипались, несмотря на предчувствие женщины, на её странное ощущение, твердящее, что ещё чуть-чуть, ещё один взмах, ещё рывок, ещё шажок и одна-единственная фраза, и впереди разверзнется первоисток современных бед и несчастий. А причина проблем сама себя обозначит.

Но члены Дрейк теряли волю, она оставила тщетные попытки выудить механика из воды и поползла вверх по ступенькам. Правда, вскоре обмякла, распластавшись по лестнице. Кровь арашей, отравляющий дым, испарения меттерна, всё смешалось в могучее марево забвения, что подносило чашу снотворного любому скитальцу, не разбирая пола и происхождения.

— Демон… оборотень… – слабо прошептала Металлия. – …Искатель мечты.

И что там притаилось на дне моря бессмертия, Лассы? Неужели это не слово «Редел», выложенное окаменевшими, искрящимися звёздами, но тело демона, скрываемое от всякого света и от небес чернильной бездной океанов? Силуэт управителя и истинного вдохновителя Культа? Или опять тень женщины, по приказу которой окружающие превращаются в нечестивцев, клятвопреступников, попирателей сказанного?

Металлия представляла, как по волнам Рнамнета скользит огромная змея с головой и торсом бессмертной женщины, или же это виделось ей? Древняя с трудном перевернулась на спину и лицезрела, как с верхнего этажа просачивается тягучая красная жижа, напиток культистов от безумия, и капает ей на нос. Просачивается напрямую из темницы, из башни, в которой Дрейк просидела почти весь день, расположенной даже не в этой части здания. Поток усиливается и в стыках между блоками проползает юркая алая лента, обернувшаяся магической змеёй. Свои глазки из золотых бусин она устремляет прямо на Металлию, так беспринципно выбросившую её совсем недавно, и жаждет отмщения. Крови, плоти, костей. Всю её разом.

В водах позади древней что-то заплескалось, и госпоже казалось, будто мелкие озёрные гребни зацвели гадкими, чёрно-алыми лотосами, Тчеланскими цветками, в тонких жилках которых перемещались не сока вовсе, но сама демоническая кровь.

Хозяйка ясного близнеца безнадёжно хмыкнула. Вот ведь досада. Чёрная ведьма и её мерклая звезда утонули в ядовитом, чудовищном водоёме, гуща которого расплавит любую, даже самую стойкую к кипячению и несмываемую уверенность в победе.

— Прощай, увидимся в Ределе, – прошептала она для затихшего Ирсарга последнее напутствие.

Увидимся в Ределе, приятель? Друг? Брат? Н’тал? Кто угодно, но только не заклятый враг. Должно быть, сердце Ирсарга не отливали боги из металла, и никто его не вырезал из кристаллов рудаса. Ирсарг сам это сердце соорудил, из шестерней, осей, цилиндров и насосов, и сам же сей искусный орган утопил. Оно погрязло вероломно быстро, обставляя в скорости легковесный тайлин.

Металлия явственно слышала вдалеке чьи-то беспорядочные шаги. Однако это могло происходить посреди воображения Дрейк, и она точно не знала, во что теперь верить дозволяется, а что лучше позабыть, как болезнетворный бред, как кошмар лихорадки. Но шаги приближались, гулкими, навязчивыми звуками заполняя всю её опустевшую вмиг голову. И вот над ней уже кто-то склонился, без передышки и устали повторяя одно и то же. Но Великая Госпожа так и не разобрала речи гостя на фразы, слова и слога. Ей померещилось, будто это она сама склоняется над поверженной собой же. В доспехах, кольчуге, шлеме с огромными, витиеватыми рогами.

— Убирайся прочь! Приведение ведьмы! Я тебя не слышу, – проворчала женщина.

— Да нет же! Слышишь. И всегда слышала. И отвечаешь что-то, жаль, что невпопад, – откликнулся незнакомец, притягивая древнюю к себе.

Пыхтя и тяжело сопя, подоспевший приподнял Металлию, и с трудом перекинул добычу через плечо.

— Какая же ты тяжёлая для таких скромных размеров! – пожаловался он, слишком радостно и чересчур одухотворённо для того, кому предстоит нести непосильный груз на своём же горбу.

— Я пойду туда. Во всяком случае, я один среди вас, смертный. На меня не влияют испарения меттерна так, как на вас, бессмертные господа, – возвестил Валентор твёрдым голосом, словно иного выхода и вовсе не дано.

Несмотря на то, что малый круг стоял на распутье, между блёклой дорогой, ведущей в форт Рнамнет и тонкой тропой, устремляющейся на северо-запад, вытоптанной и проложенной культистами Лассы, которые перевозили массивные блоки и руды на сделку с Ткачом. И, казалось бы, путей впереди простиралось немалое количество, однако все они тупиковые, помимо одного. Так кто из путешествующих определит правильный ход? Где перст судеб, или, хотя бы, перст указующий?

— Исключено, – не менее уверенно возразил Норвагорн. – Тебя там сожрут крысы. Ты в доспехах лунгов, но ты не лунг. Я пойду с тобой, не я ли зовусь владеющим силой, в конце концов? А вы бегите за Лассой, – обратился мастер меча к н’талам вокруг.

— А как же замо́к… и ключ? – встревоженно вступил Брилл. – Ты разберёшься с чарами, Владыка?

Норвагорн и Элезгор переглянулись.

— Дойду с вами лишь до дверей, далее – сами, – объявил Великий Проводник.

— Мне надоели эти пустые толки. Я поспешу! – оборвал речи друзей Рокатор, рвущийся когтями и крыльями в бой.

Дракон был уверен, что он-то уж точно поохотится сегодня на Лассу, вместо того, чтобы штурмовать меттерновый форт. И чешуйчатый взмыл в воздух, решив, что скрываться дальше нет никакого смысла, ведь если в Рнамнете и остался кто-нибудь, то этот «кто-то» уже оповещён о скором прибытии неприятеля. Ящер полетел на поиски культистов и, разумеется, Тёмного Ткача.

— Это ещё не всё, – мрачно прошептал Брилиан, и Элезгору почудилось, будто он слышит звон затаённого страха в голосе эльфа. – Я должен рассказать вам… одну пугающую весть. В подвалах Лассы плещется не только меттерн. Там... там…

— Там, что?! – нетерпеливо выкрикнул Норвагорн с шлемом в руках, мотнув в сторону чуток отросшей чёрной гривой.

Теперь волосы его занимали промежуточную позицию в первенстве самых длинных среди самых коротких между Элезгором и Валентором.

— Там… притаился… как бы… демон.

Последнее слово эльф произнёс настолько тихо и трепетно, что окружающие едва смогли расслышать его. Будто тенерукий боялся, что различные звуки, сложенные судьбой и проделками бесовских сил в понятие «демон», сумеют лишь одним присутствием в воздухе осквернить и слушателей, и поймы близлежащие, и даже само небо, ставшее невольным свидетелем проговорённого.

Элезгор и Норвагорн опять недоверчиво переглянулись, посчитав, что эльф избрал наихудшее время для шуток. Валентор насмешливо искривился, а Мизраэль только хихикнул разок.

— Не такой, на коих охотитесь вы, многочтимые господа-лунги, стражи врат, попиратели Тчеланской скверны, – продолжил объяснения Брилл. – Не безмозглая и кровожадная тварь, жаждущая отнять и поглотить чужое тэсе’ра, но существо разумное, наподобие мифического Телль’Араша из аранских легенд. Демон-оборотень.

Голос остроухого к концу речи всё-таки обрёл уверенность, столь необходимую в делах увещевания, и Брилл Эйан застыл в благородной позе, водрузив руки на ремень и широко расправив плечи. Он полагал, что теперь «господа-лунги» просто прибьют гонца дурных вестей на месте, и даже не потрудятся сокрыть следы преступления и закопать бренные останки, давая возможность птицам и червям вдоволь полакомиться его плотью, когда-то бессмертной, ныне обращённой в прах. Но, лучше принимать удары судьбы в надлежащем, достойном положении. И преимущественно те, что подстрекнул самостоятельно, посредством умалчивания, недомолвок, тайн и игр в Мирн Разор.

— Это долгая и мутная история, словно воды Рнамнета. Сдаётся мне, Чаттир давненько «познакомился» с демоном, и за Пределом, за землями Мирсварина. Это чудовище, оно почти не может передвигаться по суше и вынуждено постоянно искать спасения в воде, которую отравляет скверной тления, но вовсе не так сильно, как бездушные твари из врат. Говорят, араш заключил сделку с Даном.

Ошеломлённые лунги взирали на Брилла Эйана с таким вниманием и ужасом, каких эльфу ещё не доводилось получать от созданий могущественнее и выше его во всех смыслах, от имущих власть. Элезгор, нервно передёрнув плечами, отвёл голову в бок, угрожающе хмыкнул, а затем без лишних слов вцепился в одеяния Брилиана и подтянул его к себе, отрывая беднягу от земли.

— Ты когда нам собирался эту чернь поведать, друг? – злобно прошипел Великий Проводник, корча такую жуткую гримасу, что Валентор рассмеялся бы, не будь его возлюбленная заперта в конуре Лассы, запруженной испарениями меттерна и, как выясняется, кишащей демонами. – Говорят… так говорит кто? Твоя теневая подружка? Может, изволишь назвать её имя, пока тебе ещё есть, чем провернуть это?

— Успокойся, – вмешался поразительно безмятежный Норвагорн, кладя руки между Бриллом и Элезгором. – Ты успеешь сожрать эльфа позже, когда у нас будет на то время!

— Её имя Серкудна! Она непричастна к сделкам Дана. Она на нашей стороне. Поверь, Владыка, – суровым голосом прорычал Брилл.

— Поверить? Как я теперь могу тебе верить, ты заманил Металлию в проклятое логово Лассы, но запамятовал упомянуть, что в центре культистов гнездится демон! – Серебряный Бык и не думал успокаиваться, напрочь позабывший о том, зачем они собрались здесь, все в боевом облачении, впятером.

— Я тогда этого не знал, Повелитель! Аман-Тар! Тем более, это не обычный демон. Он обладает разумом, сознанием, волей… возможно, даже собственным огнём жизни, тэсе’ра. Им не руководит жажда разрушения, бесовской пламень в глазах. А загадочная сделка – страшная тайная Чаттира Дана, и мне самому её доверили и неохотно, и недавно. И после того, как Металлия оказалась в сетях Лассы!

— И что нам делать? – растерянно вопросил Норвагорн, так и не сумевший разнять двоих столкнувшихся лбами. – Нам уже не по пути с Лассой? Но… Рокатор улетел, кто поможет ему? А кто поможет Тайли?

— Она лучше вас всех справится с демоном, если понадобится, – ехидно отметил Брилиан, освободившийся наконец от стальной хватки Элезгора и поправляющий кольчугу и ремень. – Но этого не произойдёт. Вряд ли повелительница вообще что-либо узнает о демоне, ведь тот привык прятаться и не связываться с живыми. Этот араш никому не желает зла и не вредит, он только мечтает вернуться обратно в Тчелан, домой. Как и все вы, многочтимые лунги.

— Я пойду в форт вместо черноволосого, – вставил Мизраэль, верный себе и сохраняющий молчание всю беседу, но от того не менее бурлящий изнутри. – Кто может сказать наверняка, что там не пригодится ныне моё мастерство запечатывающего врата?

— А здесь? Между Лассой и Ткачом оно не пригодится вовсе, да? – насмешливо переспросил Норвагорн, устремляя пару недовольных глаз на чааруна.

— На меня не действует скверна тления, – неожиданно изрёк Валентор торжественным тоном. – Могу предъявить доказательства: шрамы, что остались от последней встречи с арашем. Я один способен спуститься в воду и поразить демона, ведь мне не страшна ни кровь его, ни меттерн, ни тчеланская скверна.

От подобных слов даже Брилл Эйан начал расслабленно улыбаться, нечего говорить об окружающих имперца лунгах, что вот-вот бы повалились наземь, в приступе хохота, держась за животы.

Норвагорн неодобрительно покачал головой.

— Чего вздумал! Один поразит демона… Да, славная история. Смотри, случайно сам себя не порази, пока будешь клинок из ножен изымать, – ядовито протянул мастер меча.

— Сегодня это не страшно, – не принимая колкости на свой счёт, ответил историк и похлопал по звонкой поверхности лат.

— Да будет так! – прищуриваясь, объявил хозяин мрачного близнеца.

Подступив ближе к Мизраэлю, он коснулся его нагрудника двумя сомкнутыми пальцами, указательным и средним, постучал пару раз по доспеху, оседлал коня и ринулся следом за Рокатором, водружая шлем на голову. Помещая на алтарь грядущей битвы не жизнь свою, не будущее, но жест, имеющий значение только для двоих.

Брилл Эйан тоже намеревался пойти за Лассой, ведь таков и был его изначальный план, но он медлил, смотря провинившимися, щенячьими зенками на Элезгора, и к лошади подходить не торопился.

Хозяин Сверкающего клинка, разящего и быстрого, стремительным шагом направился к форту, серый ломаный силуэт которого сулил неплохую жатву для заскучавшего могучего меча владыки, жадного до последних вздохов врагов, но равнодушного к тлетворной крови демонов. Что за урожай подстерегает его, окропит металл сегодня яд или живительный нектар?

— Прости меня, Владыка! – крикнул эльф уходящему Проводнику Архива. – Мне жаль тебя разочаровывать.

Но лунг ничего не ответил тенерукому и не обернулся.

Мизраэль, сравнявшийся вскоре с Элезгором, тихо спросил:

— Как возможно такое? И отчего Дан не сошёл с ума рядом с арашем? Как сумел вынести его разлагающее, демоническое влияние, переполненное майном, ведь Чаттир – не майндзур. В отличие от Атен. И от Тали. Ты вообще веруешь в слова эльфа?

Трое предполагаемых захватчиков форта привязали лошадей в безопасном укрытии близ перепутья, и Валентор, прежде восседавший на Бротизаре, диком вороном жеребце Металлии, уже меньше смахивал на свою попутчицу, будучи теперь пешим воином, не всадником.

— Зачем эльфу лгать о таких чудовищных вещах? Правда, первоисточник лжи мог разверзнуться и не в эльфийских устах. Чаттир не сошёл с ума… Однако. Разве это так? Разве он не обезумел? – усмехнулся Элезгор.

Светлый господин лишь нахмурил лоб, ведь отлично знал, что Великий Проводник когда-то тесно общался с Атен. И, вероятно, был знаком даже с Телль’Арашем, её скверным избранником, отпрыском иных миров. Но хозяин снов и музыки никогда не распространялся об отдалённых событиях первого весеннего покрова, как будто чурался прошлого, избегал чего-то. Чего?

— Элезгор, если ты знаешь что о разумных Тчеланских арашах, то обязан нам всё рассказать, – прищурившись, продолжил Мизраэль. – Они как-то связаны с Металлией? Что они вообще такое? А этот… этот арашвир? Имеет он значение?

Владыка закона, второй аркан Хатра, показательно стянул с руки перчатку и покрутил огромным перстнем с блестящим, светло-жёлтым камнем посередине перед носом друга. Но Элезгор оставался холоден и не выказывал никакой заинтересованности в беседе, и отвечать на расспросы не спешил.

— Ты что-то видел в своих странствиях по туманным полям Тчлана? Что-то знаешь, но нам не говоришь? – Мизраэль не привык сдаваться и стоял на своём.

Упорство, ровно, как и упёртость – неотъемлемая черта каждого лунга. Их непререкаемый закон.

— Ты непременно обязан нам всё рассказать! Не смей что-то утаивать, постыдись отмалчиваться перед лицом попутчика Тали, и перед тем, что сейчас это её бессмертная жизнь держится на честном слове Дана!

Проводник застыл, взирая на светловолосого приятеля и насмешливо, неодобрительно корчась. На чём же поистине держится бессмертная жизнь Металлии? На честных словах, улыбках счастливых звёзд, неизменной удаче или проведении Арамаль-Ум?

Валентор помрачнел, но так и не подключился к допросу.

— Ты меня за кого принимаешь? – негодующе проворчал Элезгор. – За малодушного смертного, желающего обмануть верных друзей и соратников ради прихоти своей?

Тут десятый аркан Мирн Хатра осёкся, встретившись глазами с имперцем.

— Я не имел в виду тебя.

— О, что ты, Владыка! – беззаботно отозвался Валентор. – Я ведь прекрасно понимаю, что лунги привыкли так изъясняться и поносить людей, которые кажутся вам чуждыми и примитивными, хуже червей. Вижу, что злого умысла в твоих словах нет.

— Я ничего не знаю об арашвире, – сурово отрезал Элезгор, обращаясь к Мизраэлю. – Понятия не имею, располагает ли такой камень важными для нас свойствами, чарами. Но в своих путешествиях по Тчелану я и правда встречался с демонами. Как иначе? Теперь вперёд, расскажу по дороге.

Они продвигались по тропе, совершенно не стесняясь того, что планировали сделать – заметные издали, в искрящихся на солнце доспехах, с обнажёнными мечами настороже. Дозорных было не видно, точно так же, как и часовых, духовных рабов, теней, маячащих в маленьких окнах форта, прорубленных на весьма внушительной высоте. Элезгор описывал великое разнообразие демонов, что он повстречал в Тчеланских путешествиях. Огромные и крошечные, летающие и водоплавающие, наземные и пещерные, непропорциональные, либо напротив, идеально соразмерные, всякой возможной формы и всех доступных цветов, покрытые шерстью, чешуей или гладкокожие – араши наполняли часть слоёв Тчелана и вели там обыденное животное существование.

Хозяин Сверкающего клинка рассказывал, как пытался выслеживать определённых особей, дабы прояснить их образ жизни, благополучно позабыв о цели собственного странствия. Однако проворные демоны бороздили родные края и стихии, и, отменно разбирающиеся в пластах Тчелана, они всегда сбегали от слежки, словно застенчивые, но юркие барышни в девичестве, что ловко скрываются от назойливых поклонников и холостяков.

Элезгор, пока говорил, не переставал вертеть в руках ключ, вкрадчиво изучая завитки на теле предмета, но не мог уяснить, что конструктор чар спрятал под всеми этими сплетениями узоров. И вот путь почти завершился, речи его подходили к концу, но сереброволосый лунг так и не внял инструкциям. Раздосадовано вздохнув уже у нужной двери, Великий Проводник всё-таки добавил:

— Но я видел там нечто занимательное, да. То, что тебе по нраву пришлось бы сейчас, второй аркан Мирн Хатра, Аман-Тар, – шептал Элезгор, внимательно ощупывая и простукивая дверь, будто проверяя её на прочность. – То, о чём ты меня на самом деле спрашивал, и то, о чём поведал нам Брилл Эйан из рода Актерн. Демона-оборотня, так сказать. Наделённого разумом, рассудком. Собственным тэсе’ра. Да, именно, будь в этом уверен …

Мизраэль посмотрел на друга поражёнными глазами, подумав, что, отсюда-то и стоило начинать, но не решился прерывать мастера-болтуна. Этот словоплёт всегда мечтал дослужиться до звания «мастера слова» (не меча), но теперь не мог своим языком даже треклятый замок взломать!

— … Это создание, оно купалось в майне. Или, нет, оно было порождением майна, сотканным из колдовства. Бесполое, а, вернее, двуполое, оно принимало обличие то мужчины, то женщины, меняя черты и признаки по желанию, в зависимости от предпочтений собеседника. Но всегда оставалось узнаваемым. Самим собой.

— Да, с тобой ему трудно было определиться, – усмехнулся Валентор, озирающийся по сторонам в поисках иной щели, через которую можно было бы просочиться в форт.

— И что оно тебе сказало? – осторожно прошептал светлый господин, так, будто боялся спугнуть редкую, тревожную птицу, но в то же время отчаянно хотел получше её рассмотреть, а затем зарисовать.

— Что? Да ничего. Ровным счётом ничего. Я находился в Тчелане как бестелесная тень, как призрак без плоти, как отражение своего образа, своей формы. Местным обитателям я был не важен, точно так же, как нам не важны длинные тени, пробуждённые багряным закатным солнцем. Но если эти явления и способны возбудить в ком-то любопытство своими узорами или искажениями, то только эфемерное. Контакт, физические соприкосновения и взаимодействия с ними невозможны. Тени проскользнут по коже, не оставляя следа.

— Но, временами, такие скольжения приносят пользу. К примеру, когда знойным летом солнце бушует, и ты ищешь убежища у тьмы. Может, тени и не оставляют следа, но они предохраняют от ожогов, – задумчиво вымолвил Валентор, словно глядящий сквозь Тчеланскую воду.

Элезгор благосклонно усмехнулся, тогда, как Мизраэль только изобразил недовольство.

— Может и так, тан чатар. Может и так… Демону-оборотню я был не интересен, и он не пожелал говорить со мной.

— А Телль’Араш? Его ты помнишь? – по-прежнему сердитым тоном спросил светловолосый.

— Да, друг мой, Аман-Тар. Я помню его. Неотчётливо, обрывисто, беспорядочно… Но, Телль’Араш стоял на нашей земле, в Мирсварине, рядом, как ты теперь стоишь подле меня. И это «приключение» мне совсем не понравилось. Отвратительно. Помнишь Ранд’юр и весь дикий майн, что расплескался по Эль’Тариоту? Вот встреча с избранником Атен – ещё сквернее. Мрак и тьма, тлеющая демоническим огнём бездна, майн, они окутывали Телль’Араша невидимым плащом. Все силы, призванные свести с ума живое в один щелчок пальцами, обволакивали его торс и вились возле, вполне ощутимые. Осязаемые. И никаких тебе три раза по двадцать пять, и никакой тысячи двойных шагов. Без отсрочек, без шанса на спасение бегством.

Пока Элезгор воодушевлённо и увлечённо рассказывал (собственно, любой лунг брался за любое дело с похожим рвением), он никак не мог совладать с дверью форта Рнамнет, и на лбу его проступали мелкие капельки пота отчаяния. Где это видано, чтобы великий и достославный Элезгор пасовал перед какой-то жалкой дверью, ничтожным колдовством неотверзений створок? Если понадобится, то древний выкорчует эту дверь с петлями, или аванпост Лассы разберёт по камешкам, только вот на этот раз ему времени не хватит. Ведь временем не запасёшься впрок. Не зря же маги накладывают чары неотверзений на различные входы и выходы – их не так-то просто миновать, не разрушив должным образом, или не выполнив надлежащих условий заклятья.

— И как нам лучше поступить, если в форте и вправду укрылся демон-оборотень? – прошептал Мизраэль, прислоняя ухо к двери, в надежде самостоятельно разведать что-то о колдовстве. – Снести его голову с плеч? Или нет, коли он разумен и наделён сознанием, волей к жизни, тс’ра?

Великий Проводник, хозяин Архива, замялся на мгновение, упираясь одной рукой на злополучную дверь и перенося весь свой вес, весьма немалый, на её массивное тело, поднял блестящие, полупрозрачные глаза цвета талой воды на допрашивающего его Мизраэля и вдумчиво заключил:

— Как поступить? Если в Рнамнете и вправду проживает демон, что, скорее всего, окажется всего-то дурно пахнущей, прогорклой сказкой для устрашения, то лучше всего вам будет держаться от него как можно дальше. Не подходить и на веху. Даже не пытайся, Светлый господин, белый волк, второй аркан Хатра, вступать с арашем в переговоры, вести беседы, и уж точно не затеивай с ним бой. Ты меня понял?

В тот самый миг, как Элезгор закончил речь, он без натуги и сопротивления провернул ключ в двери, и состроил самодовольную мину. Будто всё представление разыгрывалось исключительно для того, чтобы быть завершённым на возвышенной ноте, и Проводник знал изначально, что следовало с замком сотворить.

— Разврати меня гром! – отбил языком первый аркан Архива и десятый Хатра, надменно улыбаясь и указывая взглядом на расчищенный путь.

Друзья промолчали, однако имперец нескромно хихикнул, вообразив, что на поприще развращения Элезгора уже и так потрудились вдоволь все природные начала, и без грома здесь тесно, несмотря на то, что он и места-то не в силах занять, будучи бестелесным.

— Разве беседа с таким демоном нам не поможет? – растерянно поинтересовался Валентор, втискиваясь между двумя лунгами. – Разве это не то, что нам нужно сейчас? Что он здесь делает, этот демон? Как он явился в Митсилан, и почему не может вернуться домой? Почему не знает нужных слов, заклятья? Как по мне, так нам именно необходимо серьёзно и вдумчиво поговорить с ним.

— Даже не приближайся к нему. Сторонись всего, что вызывает подозрения, – объявил хозяин Сверкающего клинка таким зловещим голосом, что имперец невольно подивился перемене в древнем, едва не поперхнувшись.

— А Телль’Араш? Он помнил заветные слова? Почему не поделился чертежом с тобой? – всё любопытствовал историк. – И зачем вернулся в Тчелан? Почему Атен пошла за ним?

— Телль’Араш ни с кем не поделился бы заветным… – как-то измученно протянул Проводник в ответ. – Даже с возлюбленной. Атен ушла с ним, ибо они оба сочли наш мир малозначительным, ненужным, сковывающим и неудобным. Мелочным и мелким. Да и вообще, не задавай глупых вопросов, Шиэндин. Сколько раз я тебе втолковывал, что для того, чтобы понять и запомнить заклятье, оно должно волной пробежаться по твоей душе и отразиться от неё словами, символами, знаками. Конструктом. С упомянутым заклятьем такого не произошло. Не произошло бы.

Он опять поправил сам себя в конце речи, и Валентор начал сомневаться, а выкладывает ли Элезгор все карты для игры в кадрон на стол перед соратниками, из той колоды, что скопил за долгую жизнь. Нет, повелитель что-то затеняет, что-то утаивает. Имперец взирал на друга исподлобья, грозно хмурясь, но дверь форта Рнамнет стояла открытой, Проводник совершал рукой подгоняющие движения, и время таяло, ведь ясный, безоблачный летний день принялся выцветать и готовиться ко сну.

Ничего не сказав Элезгору, Валентор шагнул внутрь форта первым, поступая так, как научила его Металлия (пусть и совершенно неосознанно) – занырнул в омут с головой. Он был бы рад нырнуть и в воды Тамры, лишь бы выведать дражайшее для каждого лунга в четвёртом покрове осени – карту и путь домой.

Следом во чрево Рнамнета потянулся Мизраэль, которому Элезгор предварительно передал ключ, но хозяин Сверкающего клинка уходить не торопился. Он ухватился за предплечье друга, что сидел рядом с ним в Нат Комсате почти два покрова, и напутственно проговорил:

— Присматривай за парнишкой. Он безрассуден и сиганёт в пасть любой опасности, даже заведомо смертельной. Он не способен трезво оценивать риск. И не подпускай его к водам Рнамнета, незачем праздно бултыхаться в отраве. И сам не подходи к озеру. И не ищи встречи с арашем. Конечно, если ты хальт свой не раскрыл.

Проводник сверкнул глазами, улыбнулся и помаршировал прочь, к тому месту, где его дожидался верный конь. Мизраэль глянул вслед удаляющемуся приятелю и тоже погрузился во тьму Рнамнета.

Что же это получается? Хальт – самое ценное заклятье, предохраняющее лунга от опасностей не только в путешествиях между различными кастрами[1], но и защищающее от тлетворного влияния демонов? Неужели… Элезгору что-то доподлинно известно об этом? Ведь он здесь, среди н’талов, а значит хальта не раскрыл. Ему Атен поведала? Атен знала свой хальт, потому и сбежала в Тчелан вместе с возлюбленным? Почему Серебряный Бык так странно изъясняется?

[1] Кастр – слой (хатр); один из планов: Тчелан, Редел или Митсилан.

Мизраэль провёл пару раз пальцами по отполированному браслету из тайлина с чертежом о закрытии врат, затем покрутил украшение на руке. Даже и не заметил, как совершил привычные действия, личный малый ритуал.

Все эти мысли не добавляли уверенности или спокойствия светлому господину, и, с каждой новой промелькнувшей, лунг хмурился всё страшнее. Тяжкие думы звонким эхом отзывались в опустошённой голове, что было весьма нежелательно здесь, в бессодержательных коридорах Рнамнета, увеличивающих громкость любого звука, случайного или нет. Валентор тем делом продолжал разоряться и ворчать, недовольный Великим Проводником, который вновь взглянул на имперца покровительственно, как на маленького мальчишку. Иноземец не мог смириться с «ничтожной» ролью в походе древних против злопыхателей Предела, ролью, что он сам навязал себе.

— …а что, если араш прольёт свет не только на суть заклятья врат, но и на прошлое Тайли? То, которое она запамятовала? Разве… Разве же она не боялась в одно время, что является Тчеланским демоном, отродьем скверны? – из Валентора изливался непрерывный поток тихих нашёптываний, но и они казались Мизраэлю чрезмерно оглушительными в такой благоприятной для шума среде. – Почему Элезгор не желает подпускать нас к демону?

— Нет там никакого демона, – откликнулся Мизраэль, высматривающий на стенах тени противников и видящий лишь отсветы беготни крыс и жуков.

Он пытался прислушиваться к всякому малозначительному шороху, дабы определить, есть ещё культисты среди этих стен, или форт заброшен полностью, и если да, то как давно, но, должно быть, имперец вообще не понимал смысла вылазок и молчать никак не хотел.

— Но…

Мизраэль не выдержал, обхватил историка и зажал ему рот. Валентор поднял чуть испуганные глаза на спутника, и лунг поднёс указательный палец к губам, требующий таким общепринятым образом тишины для обоих.

Чужестранец осознал, что ведёт себя неуместно и глупо, и теперь тужился дышать как можно незаметней, бесшумней. Но и это не помогло – Мизраэль, блуждающий по недрам Рнамнета, так ничего не сумел распознать. Словно форт был покинут, и словно эльф их обманул. Не только относительно араша в водах, но всего: и Лассы, и сделки, и Ткача, и пленённой Металлии Дрейк, запертой где-то среди тёмно-серых камней, поросших подозрительной плесенью. Сердце Мизраэля с каждым шагом стучало всё неистовей и быстрее, не согласное со столь скорбным предположением, но даже за его гулом второй аркан Хатра, наконец, услышал что-то важное, в восточной части крепости. Какую-то возню. Или не возню вовсе, но робкий шёпот? Чей-то голос? Тонкой, блестящей нитью из стали пронизывающий тьму?

Он замер и долго впитывал звуки, но звуки растворились во мраке, будто никогда не существующие, словно призрачные огоньки потустороннего мира, что норовят увести зевак с проторенной тропы. Возможно, после таких буйств и предупреждений фантазии лучше было бы не идти на зов шёпота, а двинуться в ином направлении, более целесообразном, и руководствоваться разумом, но Мизраэль последовал за собственным чутьём. В конце концов, кто посмеет сказать, что бывший хозяин ясного близнеца не – именитый маг? В один взмах ресницами он из себя же сотворил самого прославленного мага, не имея к колдовству почти никакого отношения, начертав два важнейших для древних конструкта. А маги, они всегда гонятся за чутьём по следам… да…

Так Мизраэль с Валентором и перемещались по глубинам форта Рнамнет – безмолвно и осторожно, задумчиво, и владыка делал частые остановки, желая вновь прислушаться к первозданной тишине. Но Валентор ничего не видел и вынужден был идти прямо за лунгом, чуть ли не ухватившись за край поддоспешника своего провожатого.

Вскоре ситуация изменилась, потому как настойчивый Мизраэль засёк ещё кого-то в форте кроме множества мелких зверушек и гадких жуков. Он едва не раскрыл от удивления рот, ведь уловил чёткие отзвуки… схватки? Погром, что-то падало с полок, разбивалось в дребезге, и древний кинулся в том направлении, откуда доносился шум. Валентор, не обладающий столь чувствительными ушами, не слышал ровным счётом ничего, и только по лицу спутника догадался о произошедшем, благо в тот миг они стояли в просторном зале, будто присыпанном пыльными полосками света, что пробивался сквозь узкие решётчатые окна над потолком.

Но когда двое вбежали на кухню Рнамнета, шум давно заглох, и в помещении никого не наблюдалось, помимо страшного беспорядка. Воздух, всё ещё наполненный остатками и муки, и ядовитого пара, казался плотным, обладающим телесностью. Он отражал последние пунцовые лучи закатного солнца, которые раскалёнными лентами тянулись к каждому предмету на кухне через череду прямоугольных, продолговатых окон на западной стороне. Уже на подступах к залу Валентор сильно закашлялся и никак не мог совладать с горлом, поэтому даже не шагнул за порог.

Мизраэль, изящно лавируя между разрушенной утварью и перевёрнутой мебелью, словно невесомый белый парусник, задержал взор на чём-то блестящем, покоящемся слева от входа, у стены. Подошёл ближе и обомлел – припорошенный мукой, как будто нетленным снегом, посреди всякого хлама лежал ясный близнец Тельмасс – его прежний верный друг, его соратник, его спутник по жизни и немножко наставник, которого Владыка закона, всегда держащий слово, однажды покинул, преисполненный обидой, разочарованием. Болью.

И вот, миновало столь многое, рана будто бы затянулась, и Мизраэль, впервые за долгое время согласившейся откликнуться на зов магического чутья, пришёл к своему выброшенному зеркальному мечу. Это знак? И если да, он пуст или же что-то значит? Присев на колени, безупречный хранитель врат скользнул рукой по оружию, привычному, почти необходимому, но тому, от которого отказался в пользу более достойной владелицы. И более подходящей, уместной. Почему она позабыла меч, который так высоко ценила, почему пальцы её разомкнулись?

И сотни отвратительных мыслей в тот же миг просвистели над ушами второго аркана. Мизраэль, исказивший прекрасное и суровое лицо в гримасе ужаса, приподнял артефакт, провёл по оружию пару раз перчаткой, дабы очистить его от муки. От такого налёта легко избавиться, но не от мук, лишь для него одного незримо покрывающих идеальный, неповреждённый клинок, как будто густой ржавчиной въевшихся в глянцевый металл. Прядь волос, что выбилась из заплетённых у висков кос, упала древнему на глаза и он нервно одёрнул смутьянку. Поднявшись на ноги, Мизраэль обернулся и обнаружил, что имперца рядом нет. Слишком долго светлый господин разглядывал меч, и слишком глубоко погрузился в собственные мысли. Он слышал какой-то плеск вдалеке, обрамлённый невнятным разговором, и побоялся, как бы человек не пошёл ко дну из-за личного смятения лунга.

Валентор, отдышавшийся от ядовитых паров и следивший за замедленными движениями Мизраэля на кухне, сразу посчитал, что приключилось нечто дурное. Он побежал туда, куда вело его сердце, к лестнице, углубляющейся в почву до подземного озера. Он слышал какие-то голоса, разлетающиеся по коридорам, но вскоре всё затихло, и историку стало трудней ориентироваться в пространстве. Наверное, он бы ничего так и не рассмотрел и никогда бы не достиг берега Тамры, но стены и пол форта устилала плотным ковром странная плесень, иссиня-изумрудная, на кончиках ветвистых побегов которой сгущались какие-то липкие капельки, светящиеся в темноте обворожительным, бледно-голубым сиянием. Словно россыпь самых редких, небывалых драгоценных камней на чёрном бархате.

Подобное зрелище кого угодно бы завлекло и заколдовало, но сегодня Валентора не волновали необычайные природные красоты. Он мчался мимо всего. Проходил мимо причудливых, видоизменённых насекомых, и те провожали пришельца взмахами тонких, искрящихся усиков, направляя их вслед ходоку.

Выйдя к подножью длинной лестницы, врезающейся в подземное озеро, Валентор невольно вздохнул, испугавшись и, в то же время, восхитившись всеми предстоящими событиями, что поджидают его там, внизу. Он приметил у кромки воды два тела, и с ужасом обнаружил, что с одним из них близко знаком. Неприятный, зеленоватый туман таял, растворялся, и часть отравленных паров уносилась высоко к своду, к крошечному круглому отверстию в куполе, через которое к водоёму проникал свет снаружи.

— Металлия! – прокричал человек.

Но возлюбленная его, разлёгшаяся на ступеньках у края ядовитого озера, ничего не ответила, и не пошевелила губами, всматриваясь пустыми глазами в потолок. Её бледное лицо ярко сияло на фоне мглистых серых и обсидиановых цветов, размытых индиговой краской, и Валентор подумал, что с таким маяком он точно теперь не заплутает.

— Металлия! Очнись! – продолжал кричать имперец, подскочив к женщине.

Он склонился над ней, но она выглядела нездоровой, потерянной, и взор её блуждал, проникая сквозь объекты, ни на чём не останавливаясь.

— Очнись!

— Убирайся прочь! Приведение ведьмы! Я тебя не слышу, – прошептала древняя сдавленным голосом.

Валентор улыбнулся и притянул её к себе со словами:

— Да нет же! Слышишь. И всегда слышала. И отвечаешь что-то, жаль, что невпопад.

Имперец хмыкнул и перекинул Великую Госпожу через плечо. Только сейчас он опомнился и оценил того второго, кто ещё бултыхался в Тамре, за спиной Дрейк. Рослый, широкоплечий, и здоровенный во всех смыслах лунг, чётко очерченная мускулатура которого угадывалась даже в столь неказистом положении, даже в темноте, не выказывал признаков жизни. В щёки и скулы поверженного уже вгрызлись красные, надутые пузыри и пятна, нечто усреднённое между сыпью из-за соприкосновений с меттерном и чудовищным поражением плоти. Ривер-Неммский гость беспомощно наблюдал за проявлением всех тех устрашающих заболеваний, о которых знал лишь понаслышке, и с которыми предпочёл бы никогда не сходиться в поединке за собственную жизнь.

Неужели там, под толщей чернильных вод, слегка подёрнутых голубоватым свечением, припрятался настоящий демон-оборотень? Араш, обладающий и разумом, и рассудком, и волей, и огнём жизни? Кси и тэсе’ра? Почему тогда… Почему тогда имперец ничего не чувствует? Никакого тлетворного влияния в воздухе, никакой скверны… майна?

Сделав только один шаг по направлению к воде с Металлией на руках, Валентор передумал, развернулся, и посеменил прочь от озера, на поиски Мизраэля.

— Какая же ты тяжёлая для таких скромных размеров! – громко воскликнул он, радостно усмехаясь.

Историк наивно полагал, что пытливый белобрысый всё услышит и прибежит на выручку, поможет человеку, пусть и не с увесистой Металлией, но хотя бы с обретением уверенности в таких жутких обстоятельствах, поддержит шаткую, людскую позицию в столь зыбких, неустойчивых местах.

И если зачастую большинство надежд рождаются в умах именно затем, чтобы року было что рушить – имперцу на этот раз повезло, и навстречу ему вышел второй аркан Хатра, сжимающий по мечу в руке. Запустив клинок обратно в ножны, на покой, он протянул Валентору длань, предлагая подсобить с непосильной ношей – Металлией, но историк дёрнулся и отстранился, давая понять, что здесь обойдётся сам, без посторонних, и не для того он лунга призывал. С людского носа скатилась капелька пота, вызвавшая в древнем снисходительный смешок, но Мизраэль ничего не сказал, и не стал насильно отнимать полубессознательную подругу.

— Вроде бы, с ней всё в порядке. Только правый рукав пальто намок. Там ещё кто-то… один незнакомец, – растерянно прошептал Валентор, пока белый волк пытался спрятать меч Дрейк в её собственные ножны, отчего-то лишившиеся привычной метки – красной ленты, и будто из алого вылинявшие в обыденный тёмный цвет.

— Я проверю.

— Ты уверен, что здесь никого больше нет? Помимо нас?

Но Мизраэль уже скрылся за поворотом коридора, ведомый к водам Рнамнета всё тем же чутьём. На кухне культистов он зачем-то захватил одну из пустеющих склянок. Вернее, Владыка закона знал, зачем прибрал к рукам пузырёк – желал наполнить его тулово жижей из подземного озера, соком, что плещется здесь, и взять тот с собой. Для изучения, обследований, экспериментов.

И хоть Элезгор настаивал, чтобы Мизраэль даже не думал ввязываться в беседы с арашем, именно это и собирался сделать светлый господин. А как же иначе? Это же имкас! Пожалуй, им действительно будет, что обсудить наедине.

Вначале изучив состояние Ирсарга и заключив, что оно безнадёжное, Мизраэль вытянул н’тала на сушу без особого сочувствия, стараясь проделать всё как можно аккуратней и не замочиться самому. Затем, затаив дыхание, хранитель врат подполз к кромке воды, осторожно наполнил сосуд, плотно закупорил его, и только потом произнёс:

— Я вторгся в твои владения и краду твою собственность, араш. Желаешь ли показаться, назвать своё имя, как и полагается благоразумному созданию?

Но никто не откликнулся и слова лунга проскользили по поверхности озера. Проскользили и ускользнули от ушей демона… если, конечно, там вообще залегал какой-то демон. И если он являлся счастливым обладателем ушей.

Мизраэль внимательно следил за тёмной, чуть сверкающей водной гладью, но не видел в ней ничего, никаких движений, лишь своё отражение.

— Быть может, желаешь вернуться домой? – издевательски прошептал светловолосый, намекая на конструкт врат, однако и на этот раз ему никто не ответил.

Возможно, он хотел бы шагнуть в воду, погрузиться в неё, засунуть голову на самое дно и проверить, прячется ли там кто-нибудь кроме жутких, изменённых меттерном раков и сомов. Возможно, он смог бы проделать это, невзирая на все последствия, на смертельный приговор и неминуемую гибель после столь «достославного» омовения. Возможно… но стоит ли того задуманное? Даже если демон существует, даже если он что-то знает о вратах в Тчелан, как это поможет Мизраэлю? А Мирсварину? Разве это исправит конструкт? Или исправит всё то, что чертёж уже натворил? Перечеркнёт, сотрёт все смерти н’талов, что лично наблюдал светлый господин? Или заставит лунга позабыть о них?

Нет, такое забыть не удастся, сколько бы лет не прошло, сколько бы вина и нэла древний не испил, и сколько бы путей не исколесил в поисках искупления. Ответа?

Но… по-прежнему ничего не происходило, никто не отзывался, не поддавался на провокации и не атаковал, толща озера стояла непоколебимо, и лунг сдался, ушёл прочь, нахмурившись. Его шаги, твёрдые, уверенные, звонкие, гулом заполняли всё свободное пространство, будто вызывая рябь на безмятежном озере, кругами расползались по глянцевой поверхности. Кто же это мутную воду бередит?

Догнав Валентора, заблудившегося в сумеречных коридорах Рнамнета, Мизраэль быстро схватил местоположение и вывел историка на свет божий. Вернее, уже на божью тьму, ведь сумерки имеют неприятную, зловредную особенность – стремительно опускаться на землю и небеса, и так же стремительно бежать с позиции перед лицом более сильного врага – ночи.

Правда, были ли это проделки бесовские, или всё-таки божественный промысел, Валентор уже не знал. Он уже не мог сказать точно, что до сих пор верует в имперских богов. Историк не преподносил даров Всевышним или жертв, даже молитвы и скромные заклятья оставил позади, в мире былом, и мужчине начинало казаться, что ещё минует один только день, и он напрочь забудет всякое божественное имя, и превратится в истинного вероотступника.

Стараясь уравновесить дыхание, опираясь спиной на стену форта и разместив рядом бормочущую Металлию, Валентор не мог понять ныне, верует ли он в проделки тёмных сил. Но всё равно взялся за старое заклятье на сон грядущий, ведь помнил, как древняя не любила подобных речей. Её неприязнь и нетерпимость к людским суевериям в самые тяжкие мгновения играли роль истинных поводырей, способствуя выведению Дрейк из любого омертвения.

— О, звездоокий демон ночи с пламенеющим взглядом, защити нас от кошмаров и невзгод. От ужасов и бесовских проделок тьмы, и страшных снов, и прими это заклятье, как жертву и как зарок, и не тронь н…

Тут же имперец получил тычок кулаком в плечо, и хоть доспехи, надетые на нём, смягчили боль, тем не менее удар выдался куда более чувствительным, чем Валентор привык получать от Металлии. Она, всё ещё находясь в смятении, запустила пальцы себе в чёлку и стала перебирать её.

— Заткнись, умоляю. Меня это бесит! – проворчала она, наконец, что-то членораздельное.

Имперец и бывший хозяин ясного близнеца уставились на древнюю вопросительно, не понимающие, изволила ли она шутить, или до сих пор пребывает где-то по ту сторону от реальности.

Металлия, слишком часто в жизни видевшая подобную картину – озабоченные лица, с немым выражением ужаса, взирающие на неё свысока – и успевшая свыкнуться с таким спектаклем, раздражённо прошептала:

— Всё со мной в порядке. Всё. Не нужно делать таких мрачных мин или бледнеть. Сейчас лето, и не время для Бледных странников.

— Ну, раз всё в порядке, я поспешу к друзьям. Вы же отправляйтесь к нашему лагерю, – недоверчиво и немного насмешливо протянул Мизраэль, срываясь с места. – Вы оба.

— Даже не думай! – твёрдо возразила Металлия, весьма поспешно вернувшаяся трезвость ума. – Что это ещё означает? Я кто тебе, слуга, чтобы исполнять господские прихоти?

Женщина резво подпрыгнула на ноги, попутно отряхивая своё многострадальное пальто, и на земле сидел теперь один только имперец. Металлия взглянула на него со всем должным вниманием, облачённого в её доспехи, и чуть было не рассмеялась, поняв, что произошло у кромки озера на самом деле.

— Я иду с тобой, – объявила Дрейк, смотря на Мизраэля, и следом, окинув взором попутчика, добавила. – А вот ты, воистину, ты остаёшься. Демонов и врат с тебя уже довольно. Особенно твоей спине. Не правда ли?

— Не очень-то учтиво ты разговариваешь с тем, кто на собственных руках вынес тебя из отравленных вод Лассы, – усмехнулся Валентор, но послушно передал Металлии её шлем.

Она ласково улыбнулась, а имперец решил быть сегодня более сговорчивым, и поступить так, как и велел Мизраэль – шагать в лагерь. Много ли пользы будет от человека на поле брани, когда против врага выйдет и Норвагорн, великий мастер меча, и Элезгор, ловкий и умелый во всём, до чего только дотягивается, и Рокатор, ужасный, вселяющий страх ящер на огненных крыльях? И Металлия, хозяйка ясного близнеца Тельмасс, майндзур, самый достославный воин Мирсварина, усмирительница Ранд’юра, сокрушившая Нинлендилль? Разве в рядах настолько могущественных лунгов имеется место для кого-то, вроде него? Писателя, пусть и вооружённого лёгким клинком и луком, но гораздо сноровистей управляющегося с пером? Уж если стрел не водилось в музыке искусной Металлии, то откуда им взяться в словах имперца? Лучше не мешать и освободить дорогу тем, кто в силах, и кто силён.

Уже у коней, когда Металлия помогла Валентору выбраться из доспехов, а Мизраэль помог пятому аркану в них облачиться, имперец на прощание схватил возлюбленную за предплечье, притягивая ближе. Он уцепился за повреждённую руку, угодившую в воды Рнамнета, и по лицу древней проскользнула гримаса боли. Историк тут же разжал пальцы, но Дрейк натянула равнодушную маску и прошептала:

— Нет, не буду тебя целовать на прощание. Только не сегодня, ибо обещала поцелуй в твой последний день.

Она уселась в седло на Бротизара, счастливого и радостного из-за явления хозяйки, и лишь потом закончила речь:

— Не позволю этому дню стать завершающим. И своё слово я держу не менее крепко, чем ты, молодой господин.

Валентор, сжимающий рукоять лука Драбндева, уже не обладающий надлежащей защитой для подобных событий, без лат, без доспехов, остался наедине с лошадью, приведённой про запас очень предусмотрительно, и мрачно смотрел вслед уносящимся лунгам.

То, что она произнесла и то, что хотела этим сказать – немного разные вещи. Он знал, наверняка.

Если бы этот отложенный поцелуй мог обеспечить им долгую жизнь подле друг друга, Валентор предпочёл бы никогда более Металлию не целовать. Но даже в мире лунгов ты не пойдёшь против смерти с одним только словом в руках.

Почему хозяйка ясного близнеца не выговорила всё так, как есть? Не озвучила правду, известную теперь каждому в Мирсварине? Почему промолчала? Да не важно. Ведь Валентор никогда не желал, чтобы она говорила ему что-то в ответ на заветное «я люблю тебя». Звёзды, наблюдающие за двумя, они и без того всё знают. Могли бы знать, если бы среди их прилипчивого белого света очутился в тот вечер Бледный странник, присуждённый Дрейк всем Пределом, самый неприметный, но и самый пытливый и приметливый из небесных старожил.

— Прекрати дёргаться, твои потуги меня раздражают, – свирепо процедил сквозь зубы Чаттир Дан, взирающий на то, как к первым рядам его процессии медленно подступают главы армии то ли врага, то ли закадычного приятеля, исполнителя желаний, Тёмного Ткача.

Вот она, его заветная цель, растянулась длинной вереницей недурно вооружённых и снаряжённых воинов низших происхождений, под предводительством высших, как и задумано природой. Идущие дорогой из самого Справалона, а затем свернувшие на восток, к месту встречи, войска Первых После казались Чаттиру ничтожно малыми и незначительными, не способными противопоставить ему, истинному лунгу, нечто действенное. Кто бы ими не руководил, как бы не обряжал подопечных.

И посреди живописного, обрамлённого кустарником поля, где тут и там вздымались пучки жёсткой, жёлтой травы, или, напротив, проклёвывались колосья упругих, свежих цветов, должно было свершиться то, к чему Чаттир шёл остаток долгой жизни. Здесь залегала его последняя ступень в спиральной лестнице наверх. А Серкудна, некогда верная и преданная помощница Дана, зачем-то всё портила своей напряжённостью и нервными рывками в седле.

— Угомонись, – продолжал он огрызаться на хозяйку клинка Дирван, что не внимала приказам и не могла сегодня даже с конём совладать.

Женщина постоянно вспоминала тот момент, когда поведала Бриллу Эйану о втором назначении подземного озера Рнамнета. Вспоминала, как он негодовал, смотрел на неё разочарованно и раздосадовано, почти опустошённым взором жертвы предательства. Но разве хотела она вызвать подобные чувства в эльфе?

Помнится, когда сама услышала от Чаттира, кто (или что?) прячется в пучинах Тамры под сводом восточной башни форта, то не поверила сказочной истории. Владыка Лассы звал араша «грязной тайной». Иногда именовал жителя вод «просеивателем времён», «вех тысячелетий». И Просеивателем мечты. Но лично Серкудна никогда не видела демона в озере, и никаких признаков его присутствия на себе не испытывала. Была ли это лишь выдумка Дана? Так, ради красивого словца?

Трудно сказать, однако теперь и вовсе подразумевалось, что кровь араша, этого демона-оборотня, просеивателя времён, выступает в качестве пряной добавки к вареву из воды и меттерновых частиц, эдакой перчинки в смертельно пьянящем отваре. Разлитая по специально выдутым, очень хрупким сосудам, водица обернулась поистине грозным, разящим оружием в руках Дана, который планировал забросать склянками Ткача. Владыка Культа Лассы никогда не интересовался именем того, с кем когда-то сговорился против н’талов, всего Мирсварина, никогда не желал заглядывать за маску сообщника, не старался изобличить его личность, нет. Чаттир жаждал заполучить заветный конструкт, билин всякого лунга, разобраться с грязным нечестивцем, с позором уничтожить его, и, восседая на троне славы, с триумфом въехать во врата и прокатиться с ветерком по Тчелану до Редела на правах победоносного героя-сокрушителя скверны. Видно, из-за столь разгульной, тщеславной жажды Дан и запасся несметным числом бутылок с проклятой жижей из Тамры. Забродившую похлёбку, настоянную на честолюбивых «мечтах», Чаттир развёл бы настоящим достославным делом – помощью в путешествиях н’талам сквозь врата, до дома, до Редела. И, разумеется, возвращением заклятья Мизраэля прежним, полноправным хозяевам – древним.

Серкудна тем временем выискивала на горизонте след возлюбленного, какой-то знак от него, и не знала, увидит ли когда-то снова лицо того, кого встретила так недавно, но которого оценила превыше всего. И сло́ва, данного Дану, и преданности Лассе, и принципов, и убеждений, долга, частных идей, заставивших её однажды примкнуть к культу Моря Бессмертия. Клятвопреступница, предательница и Круга, и Лассы, перебежчица, хозяйка двух духовных рабов, нарушительница гирсов, на подступе к вратам в Тчелан она не задумывалась о гнусных поступках дней миновавших, но сокрушалась только об одном.

Обычно, среди лунгидзуров высшего происхождения считалось небывалой честью и милостью небес, если ясноокий лунг избирал их в попутчики. Рука древнего высоко ценилась на брачных рынках Мирсварина, несмотря на то, что лунги никогда не проявляли интереса к подобным торгам. Но Серкудна сожалела о том, что Брилл полюбил её. Ведь в их паре – именно она – та самая избранница удачи, которой страшно повезло. Она боялась, что тоже превратится в грязную тайну для благородно эльфа, его дурную привычку, недостойное утешение.

Она так близка к гибели сейчас, со смертью на равных, но может ли с уверенностью заявить, что не обернулась той, кого лунги всегда презирали? Мелкой, малодушной попутчицей, ракушками приросшей ко дну корабля в далёком плавании, совершившая всё путешествие за чужой счёт, чужими средствами? Вредителем? Или паразитом, что присосался к хозяину и выпил светлые чувства залпом, до дна? И что тогда останется на завтра для эльфа?

С правого бока к Чаттиру подъехал Миск Литой и встревоженно прошептал:

— В рядах толкуют, будто за нами следят.

— Не имеет значения. Я знаю, а ты помалкивай. Сиди тихо в своём седле, – шикнул владыка и эта хрупкая нота пренебрежения знаменовала начало сделки.

К Дану приближался всадник, главнокомандующий Ткача по прозвищу Иноходец. С щитом в руках, с опущенным забралом, верхом на массивном гнедом жеребце, он искрился на солнце, окутанный металлическим сиянием доспехов, как самая свежая статуя стража закона на площади Эль’Тариота. Лунги редко пускали в ход щиты, не особенно заботящиеся о невредимости корпуса или каких-то там ранах, зато страстно пекущиеся о грации, о красоте движений и, конечно, о полной сохранности конечностей. Единственный щит, который старался поддерживать каждый древний – мнимый, иллюзорный навес культуры, общности и порядка над Пределом, и тот был для двух главных лунгов на поле брани (для Ткача и Дана) несущественным, как бы не у дел. Сдаётся, Иноходец – эльф? Его происхождение не угадывалось под латными доспехами, а хромота – неповторимая черта – терялась вместе с другими внешними признаками, когда воевода восседал на коне в боевом облачении.

Тёмный Ткач, вероятно, расположившийся в огромном вагончике, высеченном из камня, не изволил показаться лично, отправляя на сделку подручного взамен себя. Рядом с нелепой, тяжеловесной повозкой, которая перемещалась с помощью тягловых пепельных волов, стоял старик в роскошной белоснежной робе, отделанной изысканными золочёными узорами и тесьмой. Сверху чистейшие одежды человека прикрывал тёмный и блёклый плащ приглушённо-бордового цвета, защищающий неподходящий наряд от грязи в путешествии и от пыли дорог. Если приглядеться, то можно было приметить, что ярче белотканной рясы старца сияла только цепь, скрепляющая его оковы и другим концом уходящая вглубь повозки. Лишь один материал в Ассалготе порождает настолько ослепительный блеск. Белый, но не холодный, такой, что прелестней любого светила небес. Только отважный, дерзкий и смелый осилит этот блеск обуздать, приютить. Его легко узреть на мече Элезгора, или на браслете Мизраэля различить. Тайлин, сомнений нет! Владыка Лассы нахмурился.

Чаттир Дан знал седого пленника, и знал, насколько тот был важен. Войска Первых После величали его Великим Чтецом, Подвижником Культа, Высокопреосвященством. Или просто Сотым. Точно так его и звал сам Дан – Сотым. И, пожалуй, старик стал для владыки даже более судьбоносным, чем Металлия. Ведь он один понимал, как следует читать конструкт о заклятии врат и как затем не позволить странникам погибнуть при перемещении между мирами. Имеется шанс, что Сотый своими устами создавал какие-то особенные врата, отличные от прочих, безопасные, ведь они беспрепятственно пропускали сквозь себя любого желающего. Чаттир собственными глазами это наблюдал, у берегов Эоле те Нуранун, много лун назад, поручив послушнику культа Лассы прогуляться сквозь разверзшуюся червоточину. И тот прошёл, неповреждённым, его не разорвал майн, не растёр в порошок.

Воистину, Сотый был настоящим мастаком, матёрым магом и кудесником!

Но заклятье врат старикашка не исправил, оно по-прежнему оставалось несовершенным, посему вскоре за ускользнувшим ицолем в Мирсварин проник демон, охотиться на которого и отправилась Металлия, в компании Валентора.

Чаттир нуждался в старике не менее, чем в заклятии, и лунг давно придумал, как получить человечка в свою власть. Ткач должен был распахнуть врата при помощи Сотого после обмена меттерна с пал-силбани на конструкт, предоставляя Лассе возможность бежать сквозь портал. Теперь же Дан желал захватить и чертёж, и колдуна, и открыть огонь по главнокомандующим Ткача, обливая их смесью из воды, меттерна и крови демонов. Возможно, Ткач разгадал секрет истинного бессмертия, возможно он пожрал сотни или тысячи душ, но такого хода этот увечный в жизнь не разгадает, как и не оправится от удара тлетворной скверной. Ткач – всё ещё лунг по происхождению. Сколько душ не испивай, они не предохранят от смерти, от поражения плоти и гниения. Когда предводители будут повержены, остатки войска сами исчезнут.

Правда, тайлиновая привязь Сотого и его кандалы, кои ни разорвать, ни разрубить мечом, ни расплавить волшебным пламенем, совсем не воодушевляли поникшего Чаттира Дана. Однако в стеснённых условиях, под грузом трудных обстоятельств, и с такой обузой можно как-то справиться, любое бремя можно унести.

— Здравия желаю тебе, почтенный щитоносец золотой истины, хранитель хрустального горна славы, Многогривый Лев, – высокомерно и наигранно выговорил Чаттир Иноходцу, вплотную подскакавшему к культистам на боевом жеребце.

— И тебе не хворать. Впрочем, вы уже на полпути к Абсолюту в Ределе, какая теперь разница? – усмехнулся эльф, окружённый охранниками и оруженосцем, держащим его обнажённый, сверкающий меч.

Командир Ткача сразу заметил перевязанную руку Дана и посмеялся над ней. Дан рад был бы огрызнуться и рявкнуть в ответ, «а тебе не хромать», но устоял, держа рот на замке.

Лунг уже едва ли не уверовал, что перед ним рисуется очередной выскочка-эльф, как Иноходец сдвинул забрало, подставляя лицо свету и… ничего этим не прояснил.

— Что ж, время настало для того, что мы и обсуждали в пещерах Эприна, Аман-Тар, – продолжил Лев Многогривый, обладатель ничем не выдающихся черт внешности, вогнавших собеседника обратно в пучину сомнений. – Сейчас мои помощники проверят ваш товар, затем уже мы предоставим вам это, – он извлёк из-под плаща припрятанную склянку, в которой покоился какой-то клочок пергамента. – Ваш билин. Вернее сказать, не предоставим сразу, но проведём наглядную демонстрацию подлинности чертежа. Затем обменяемся, и наш чтец окажет вам услугу.

Покамест предполагаемый эльф вещал, Чаттир следил за тем, как в руках Иноходца блестит склянка с заклятьем, и блеск этот отражался в глазах Дана пылким, демоническим огнём. Склянка с заклятьем врат против склянки с ядовитой водицей, содержимое разное, но блеск, блеск совершенно единый.

— Да. Воистину, так всё и будет… Эмин-Тар? – прищуриваясь, протянул Дан, чем вызвал волну пружинистого смеха из полководца.

— Да-да. Эмин-Тар, точно так. Мой господин…

— Твой господин не изволит показаться лично? – вставил недовольный Миск, в то время, как Серкудна помалкивала, строго нахмурившись.

— Увы, прошу его простить. Он не терпит влияния солнечных лучей на истончённые кожные покровы, и не желает выбираться из укрытия, но шлёт вам своё почтение и поклон, ведь, если он готов исполнить ваш билин, то вы, несомненно, ответственны за воплощение его мечты.

Серкудна раздражённо хмыкнула, не понимающая, что это вообще за билин такой, гнилой, мерклый и истлевший, но получила в наказание обжигающий взгляд от Чаттира Дана. Приспешники Иноходца уже бойко проверяли подношения: меттерн и пал-силбани.

Разумеется, Брилл Эйан, Рокатор и Норвагорн не стали бы нападать только втроём и на Лассу и на Ткача, пусть даже им в затылок дышал Владыка Элезгор, который загнал бы коня, но друзей настигнул.

Брилиан, будучи теперь хозяином тенеруких, приказал большинству подчинённых дожидаться командования в укромном месте, в небольшом ущелье, что пересекало отложения песчаника, которые по непонятной причине носили гордое имя Анурса́тских гор. Залегающие между негустым лесом с северо-запада и восточной тропой, уводящей из Справалона, «горы» эти располагались вблизи долины для переговоров и сделки Лассы с Ткачом, "серебряного поля из меттерна", как прозвали его враги. Именно так всё и загадал Брил Эйан из рода Актерн на свою счастливую звезду, выделяющуюся Толкователями снов для каждого благородного эльфа при появлении на свет, и сделал это, вероятно, первый раз в жизни: обновлённый Разор отомстит сам за себя, собственными руками, и вновь уйдёт в тень. Члены его, тенерукие братья и сёстры, растянут тугую сеть над целым Пределом, дабы наблюдать за порядком и исполнением гирсов, как это было прежде, но более негласно. И незримо. Ведь что это за тайна, когда её суть ведома всем?

Но Норвагорн отказался следовать за эльфом к ущелью. Во-первых, Рокатор уже приземлился где-то недалеко от противников, Лассы и Ткача, а, во-вторых, мастер меча никак не мог выкинуть из головы образ Роматта Туарлатора, своего срединного ученика. Сэнмаон из Искатора (имя, кстати, Роматту так и не раскрытое), отчаянно жаждал поскорей заглянуть под маску нечестивца и обнаружить там что угодно, но только не лицо бывшего патнира. Черноволосый так страстно желал снять подозрения с того, кто должен был стать продолжением и средоточием его мастерства и умений, что готов был пожертвовать ради дела не одной лишь левой рукой. Посему, третий аркан Мирн Хатра и отправился за драконом, не мешая Бриллу Эйану управлять Разором.

Уже смеркалось, когда взбудораженный конь мастера меча добрался до поля. Но он опоздал, пропало всё. Норвагорн ничего не знал о планах Чаттира Дана, и ещё меньше – о задумке Тёмного Ткача. Однако, что может выйти хорошего, когда двое участников сделки (из двоих же вовлечённых) намереваются друг друга предать?

Воздух прорезали упругие волны, сочащиеся из разверзнутых врат, которые и не собирались закрываться. Майн слышался всюду, да что там, хозяин мрачного близнеца даже рассмотрел искрящиеся пылинки, медленно опускающиеся на округу, словно хрупкий, прохладный снег. Они нарушали все условности и законы природы, невзирая на ветер и потоки эфирных масс, и плыли ровно с такой скоростью, какую задумали для себя сами. Ноздри беспокойного коня Норвагорна раздувались, его чёрные, скудно видящие в полумраке глаза зияли, широко раскрытые. Что в них, влажных и лоснящихся, отражалось тогда? Конь хотел взбунтоваться от страха, но Норвагорн совладал с животным, усмиряя жеребца.

Когда Иноходец получил все обещанные материалы, он без промедлений отдал Чаттиру Дану конструкт. Затем Море Бессмертия отливной волной отпрянуло от войск Первых После, увлекаемое на безопасное расстояние, на этот раз, не луной. Оковы с Сотого сняли, и освобождённый равнодушно и вяло направился на сторону Лассы. Именно этого и ждал Дан – явления чтеца заклятий, для того, чтобы открыть огонь по Ткачу, но старик, должно быть, выучивший чертёж наизусть, самовольно приступил к ритуалу, чуток не достигая культистов. По крайней мере, точно так и решил глава Лассы: невероятно, но нашёлся тот самый, единственный, освоивший конструкт врат!

Правда, когда Дан опомнился и осознал, что творится – было уже поздно. Врата уже принялись раскрываться, пространство и время расползалось по швам, Сотый (очень бодренько для такого дряхлого доходяги) бежал обратно к Ткачу, и Чаттиру оставалось лишь беспомощно хлопать ртом, повторяя одно и то же: «как же так»?

Безусловно, он приказал своим воинам приступить к обстрелу главнокомандующих Ткача, и, хоть в Иноходца прилетело несколько склянок, и каждая смачно разбивалась о латы с положенным звоном и треском, судя по всему, вода так и не проникла сквозь доспехи к телу эльфа и не причинила ему вреда. Кто-то пострадал, кричал и стенал, корчась на земле в агонии, но, когда из врат просочились демоны, культистам было уже не до воинов людского и эльфийского происхождения, они обратили клинки против Тчеланских отродий.

Всё это время Тёмный Ткач сидел в каменной повозке и даже носа наружу не высунул, убеждённый в победе. Да, Ткач и не подозревал о том, что Ласса дерзнёт предать его, того, кого собственный люд именует не иначе, как господарь. Но сам он давно замыслил избавиться от поперечно текущих вод на своих путях, ровно как и от любого лунга, от ицолей, посчитав, что настолько древним созданиям нет больше места в Митсилане, и Мирсварин им уже не рад.

Ткач издавна спланировал разверзнуть врата в разгаре сделки с Даном, наводнить поле демонами, и отправить н’талов на арену смерти – последнюю битву с арашами, или вернее, на бойню. Затем, при помощи Сотого запечатать врата, попутно отсылая уцелевших демонов восвояси по старой схеме – уничтожая чудовищ в момент схлопывания створок портала. Личные войска Ткача, состоящие из ниедов низшего происхождения (по большей части людей) были безоговорочно и одержимо преданы повелителю, и неистово его почитали, словно живое божество. Они без устали повторяли, что мрачный покровитель – их господин, господь и государь.

Последователи недурно натренировались в сражениях с демонами, не такие ловкие, умелые и сильные, как члены Круга, но зато многочисленные, готовые к самопожертвованию и, главное, те, на кого почти не влияла скверна тления. Ткач не знал, сколько из его людей выживет, да он и не интересовался подобными пустяками, беззаботно полагая, что всегда сможет пополнить ряды новобранцами. Люди… они отменно плодятся, и их легко завлечь на тропу зла, насилия, тьмы, всего-то несбыточными, громкими обещаниями. И как много такого расходного материала поляжет во имя мечты Ткача – упразднения лунгов, выкорчёвывания древа жизни н’талов из почв Ассалгота (ну, пока что, Мирсварина) – не важно. Главное это дело довести до ума.

Ткач надеялся, что Чаттир Дан захватит своё новое секретное оружие против демонов Тчелана, свой немагический опорный посох в странствии домой в Редел – Металлию Дрейк, и, пожалуй, лишь её отсутствие на поле брани стало поводом для разочарований.

Из врат вначале выбрались целые своры демонов, чем-то напоминающие обыденную нежить – скучных скелетов, однако, кости их словно высекались из обсидиана лично подземными духами близ жерл вулканов. Рёбра и черепа лоснились в тусклых лучах света, отражая от идеально гладких поверхностей удивлённые лица культистов. Неожиданно, внутри демонов вспыхнул яркий, жуткий огонь, и сумрачная долина озарилась рыжим сиянием. На побледневших физиономиях лунгов и ицолей заиграли медные и медовые всполохи от каких-то бесстыдных, непристойных огней, и острия мечей бессмертных древних устремились на арашей, смещённые с эльфов и людей. Воинство Ткача отступило на почтенное расстояние, за исключением разрозненных отрядов, и бойцы ждали, что Тчеланские отродья выполнят всю недостойную работу за них.

Чаттир Дан, держащий в руках последнюю пузатую склянку с ядовитой водой, и бровью не повёл в сторону демонов. Он решил, что пора всё-таки вспомнить о том, какие важные отпечатки накладывает происхождение на существо, и уверенно направился к вагончику Ткача. Смертные солдаты армии Первых После, что ещё находились на поле, уже подёрнутом липкой чернотой тления, истошно орали, пытаясь увильнуть от арашей или уклониться от разящих клинков Лассы. Мимо Чаттира проносились его воины, рядовые противника, скрюченные, сгорбленные демоны-скелеты, опаляющие по дороге всякого живого, но лунг даже не смотрел на всё это, на хаос, что воцарился вокруг. Лишь сжимал черенок собственного меча, Хозяина Года, готового к битве с неприятелем, и бутыль-снаряд во втором кулаке.

Будто сам возомнил, наивный, что ему позволят добраться до Ткача и хотя бы пальцем задеть его мантию. Иноходец во мгле фиолетовых сумерек различил отчаянного предводителя лунгов и наклонился вперёд, желая сразиться с Даном один на один, так, как ему и велели наказы чести, долга, устав благородных предков. Но из завешенного окна повозки высунулась тощая рука чудовища, и ухватилась за парадный плащ эльфа, покрывающий его доспех. Многогривый Лев было сделал первый шаг, опираясь на хромую ногу, но тут же окаменел. Дал отмашку своим элитным воинам, всем как один – эльфам из-за границ Мирсварина – разобраться с Чаттиром за место него.

Крепко сложенный военачальник Иноходца обнажил меч и вырвался к поляне, намереваясь задержать Дана, но этого не понадобилось, ведь в Дана вцепился свеженький демон, подоспевший из врат Тчелана, в два раза крупней и выше своих предшественников. Костлявыми, обсидиановыми пальцами, разогретыми до предела и полыхающими, он уцепился за плечо Чаттира и просто отшвырнул владыку Лассы назад, к груде костей арашей.

Когда на край тлетворного поля присел Рокатор, его янтарные глаза испуганно и суматошно носились из стороны в сторону, не способные взять в толк, что именно приключилось, что пошло не так и куда всё это ведёт. Без раздумий Триждывеликий ввязался в сражение с демонами, защищая от скверны ни лунгов и ицолей Культа, и уж явно ни людей и эльфов Ткача, но целый Предел.

Но вот Норвагорн, он не собирался бездумно крушить арашей, но хотел расквитаться с Ткачом и Даном раз и навсегда, и счёл, что время выдалось удачное, подходящее. Спешиваясь, опуская заждавшиеся ноги на сырую, зелёную траву, в темноте превратившуюся в угрюмо-изумрудную, мастер меча неторопливо обнажил клинок мрачного близнеца Тельмасс, преданного друга, что выковал сам. Хозяин прославленного оружия шёл сквозь тлетворную поляну, обернувшуюся истинной ареной смерти для многих его н’талов, и искры майна, вылетающие из коптящих и чадящих тел невиданных доселе арашей, будто бы из плохо вычищенных труб, оседали на его первоклассных доспехах. Вычурных, изящных, украшенных замысловатой вязью, но не менее от того полезных и удобных в обращении, почти не сковывающих движения.

Норвагорн разрубал на неравные части всякого встречного демона так, как совсем недавно велел Валентору обращаться с врагами, но не трогал никого из коренных обитателей Хеймана, ни культистов, ни войска Ткача. Людей обуял неистовый ужас, и они проносились мимо третьего аркана, истошно вопя, а истощённая Ласса сторонилась собрата-древнего, изливая негодование на чужеродных вредителей из врат. Мрачный близнец Тельмасс всё ещё был голоден, лишённый живительной дани, ведь кровь, которой он жаждал, не текла в таких странных, костлявых демонических телах. Весьма удачно, кстати, иначе Рокатор бы не смог перекусывать арашей зубами и рвать передними лапами неприятеля, одновременно отбиваясь хвостом от нападающих со спины.

— Мой господин, – Иноходец встревоженно позвал хозяина, склоняясь к угольной бездне окна, – сюда движется лунг. Одинокий чёрный воин. Он воистину могуч. Араши не чинят ему помехи. Что прикажешь делать?

Этот самый воин давным-давно приковал взор главнокомандующего войсками Первых После, и сердце эльфа усиленно и тревожно барабанило, готовое выпрыгнуть из груди и сбежать от обречённого хозяина, но столкнувшееся с преградой из латного нагрудника, и потому поста не покинувшее.

— О, славно! Чёрный, одинокий воин, – старый господарь пропел зачарованным, но подгнившим голоском.

Сидящий на мягких, бархатных подушках в закрытом убежище, он нервно потирал длинные, искорёженные руки, чем-то напоминающие уродливые птичьи лапки, будто свитые из ветхих верёвок.

— Тьма давно опустилась на сии земли, мой друг, Эмин-Тар. Посему, я думаю, пора и мне взглянуть на сражение, – тихо пробормотал Ткач.

Он с трудом приподнялся, опираясь на резной посох работы великого мастера, который венчался семью разномастными кристаллами и потому-то назывался «Семь языков пламени Озалуна» (или Сквернопламень), и выбрался из переносного святилища. Лунг, скрывающийся под личиной Тёмного Ткача, за долгую и преступную жизнь пресытившийся всякого рода ужасами, на самом деле не больно-то хотел рассматривать бой людишек, древних и демонов, но желал только одного: бросить беглый взгляд на приближающегося героя, «чёрного воителя».

Глубоко вздохнув, заглатывая слабыми лёгкими переполненный майном, дурманящий воздух, Ткач окинул взором простирающееся перед ним поле, оценил указанного бойца во впечатляющих доспехах, но так и не сумел опознать в нём Норвагорна. Ни походку его не признал, не стремительные и ловкие движения, преисполненные танцевальной грацией. Слишком много лет утекло, десятки, сотни… тысячи? Слишком много оборотов совершило колесо эпох, и Ткач уже почти ничего не помнил о мастере меча, кроме насыщенного цвета волос того и его блестящих глаз, и ещё кое-каких обрывочных сведений. Господарь лишь надеялся, что это тот, кого он загадал сегодня, на свою звезду.

— Пропусти его. Желаю с ним беседовать, – высокомерно протянул трясущийся властелин, которого от падений предохранял Сотый, вновь прикованный на цепь из тайлина.

— Как прикажешь, хозяин, – шёпотом ответил Иноходец, слегка кланяясь.

И не имеет значения, что он числился первым в рядах самых преданных сподвижников Ткача, нарекался его другом, эльф по-прежнему вынужден был раболепствовать перед кем-то низкорослым, скрюченным.

Личная прислуга Ткача, наряженная весьма странно и затейливо, в больших, золочёных масках, скрывающих и лицо, и даже глаза, и в светло-серых платках, обмотанных вокруг шеи и головы, что частично заходили на личины, проворно вынесла из вагончика два роскошных раскладных стула, на один из которых водрузила массу подушек. Господарь присаживаться отказался, с трудом держащийся на ногах и пристально глядящий на приближающегося Норвагорна.

Ткач занимал более удачное положение на возвышении над полем посреди плоского холма, и волен был открыть успешный обстрел по гостю. Честно говоря, сам Иноходец, вполне меткий и уверенный стрелок, не уступил бы в этом мастерстве Норвагорну, известному охотнику, и выстрелом из длинного лука смог бы продырявить шлем героя, если свезёт, и отправить того в кошмар. Но эльф стоял на месте, покорный словам Ткача, и просто ждал мастера меча, однако, черноволосый отвлёкся на иную битву. С демоном, что напал на Чаттира.

Предводитель Лассы лежал на груде обсидиановых костей Тчеланских зверей, в любой момент готовых восстать, заново вспыхивая яркими огнями. Араши поднимаются и идут в бой ещё более настойчиво и надоедливо, чем истинная нежить, но не настолько быстро воскресают. Почти не защищённый доспехами Чаттир сломал при падении ногу, и берцовая кость прорезала ткани его штанов, выглядывая наружу и оценивая, как там снаружи обстановка. А обстановка была скверная – приближался демон, который и застал главу Культа врасплох. Этот поганый Тчеланский житель не походил на мелких сородичей – он скорее напоминал огромный скелет двуногой ящерицы, не очень подвижной, но с могучими челюстями и с непропорционально длинными передними лапами, которые мешались ей же при перемещении. Тварь раскрыла жуткую пасть, пытаясь издать то ли рёв, то ли боевой клич, но никакого звука не последовало, ведь у неё в горле не имелось ничего, помимо бурлящего, оранжевого пламени.

Растрёпанные волосы Чаттира развевались на лёгком ветру. Он случайно повредил склянку с водой из озера Рнамнет, та треснула, и запрудила всю его левую ногу. Впрочем, как отмечал сам Дан, это уже было не важно. Он собирался вот-вот расстаться с жизнью и проиграть последний бой, но сверкнула тёмная искра, лезвие меча отсекло хвост араша, и тот, ловчась не потерять равновесие и не завалиться, пытался изобразить в воздухе некий трюк. Но хозяин оружия взмахнул клинком ещё раз, отрубая зверю заднюю лапу, создание обрушилось наземь, упираясь мордой в рыхлую почву и бороздя её. Пожар в чреве гада постепенно угасал, языки сменялись искрами потусклее. Воин запрыгнул на спину чудища и отрубил ему голову одним ударом, демонический огонь потух, колдовство оборвалось, и араш рассыпался на составные части.

Норвагорн, обливающийся потом под доспехами, тяжело дышал, всматриваясь в бледное, измученное лицо Дана, на гладкую кожу которого налипла грязь. Мастер меча хотел прервать муки н’тала, и ему тоже срубить голову, заодно с арашем – так и меч получил бы первый глоток освежающей крови, и лунг достойно покинул бы сей славный мир. Рука сама повела Норвагорна, безрассудная, не обременённая моралью и нравами, но повелитель одёрнул её. Он заледенел.

Чаттир, Владыка Лассы, опорочивший своё некогда легендарное имя и словом, и делом, носил копну волос, схожих по цвету и свойствам с былой гривой Норвагорна, и хозяин мрачного близнеца узрел в противнике своё отражение. Он недовольно фыркнул, глядя на клятвопреступника и предателя, но ничего не предпринял, лишь промчался мимо, бросая Дана в одиночестве. Чем притворялись тщеславные, честолюбивые мечты Чаттира и во что они претворились в итоге? Во что обошлись, во что выродились для него самого, для Культа Лассы, для лунгов и ицолей? Обернулись повальным поражением, не только лишь плоти, последним возгласом в вороньей пасти, что глаголет «крах» за место «кар». Но почему тогда Дан улыбался Норвагорну?

К тому времени Брилл Эйан уже объявился на поле битвы, и рот его невольно и широко открылся. Ввязываясь в бой, Разор не знал, на что идёт, ведь редко кто из жителей Предела соприкасался с демонами. Металлия не шутила, постоянно твердящая о том, что у всякого свидетеля скверны рука замирает на подступах к мечу, и у любого добровольца сломается его добрая воля перед вратами в Тчелан – ибо почти на всех лунгидзуров присутствие арашей наводило неистовство, первобытный ужас. Брилиан, к счастью, оказался в редкой и ценной графе оговорок – «почти что всех», но думать мог лишь об одном: где теперь его возлюбленная, Серкудна, что с ней приключилось?

Эльф, суматошно озираясь по сторонам и уклоняясь от атак как демонов, так и людей, прочёсывал долину в поисках женщины, и не видел ни одного её следа.

Войскам Первых После запретили стрелять в Норвагорна, но это не означало, что они не стреляли в культистов Лассы – древний со стрелой во лбу гораздо меньше сопротивляется Тчеланским отродьям, нежели невредимый, подвижный лунг. И Брилл, испуганно выпячивая глаза, не способные поверить в реальность происходящего, носился промеж раненых и пожираемых арашами древних и ицолей, словно мелкая ловкая лодочка среди неповоротливых, грузных кораблей, что шли на дно кладбища погибших судов.

Когда Норвагорн добрался до элитных отрядов Ткача, величаемых Львами Взора, его встречали неизвестные воины, устремившие острые лезвия алебард в туловище нарушителя. Первым к пришельцу вышел Иноходец, и без лишних церемоний громогласно заявил:

— Хозяин изволит видеть тебя, если ты лунг из Круга.

Мастер меча не пожелал отвечать, просто кивнул. Отряды алебардщиков заступили древнему за спину, но он только пренебрежительно хмыкнул, подумав, что разобрался бы с ними голыми руками, будучи и сам без штанов. Но на встречу пошагал смирно, снимая шлем. Приятный, прохладный ночной ветер пробежался по его потным щекам, неся в своих потоках долгожданное облегчение, и лицо Повелителя, владеющего силой, наконец, принялось остывать.

Недалеко от нелепой повозки, высеченной, кажется, из пал-силбани, на расстеленном ковре из драгоценного шёлка высились два складных стула тонкой работы, достойные королей. У одного из них стоял в нетерпении какой-то дряхлый старик, носящий непозволительно роскошные одежды и вооружённый посохом, вырезанным из длинной и широкой кости заморской твари. Мантия, отороченная самым плотным и самым мягким мехом, усыпанная по золотому шитью каменьями, несмотря на всю свою лучистость, была пыльно-бордовой окраски, весьма странной для столь богатого убранства. Ткач, не стеснённый более в деньгах, облачался в лучшие наряды, но по-прежнему глаза его не переносили ярких оттенков цвета, точно так же, как и жаркого солнечного света.

Ткач самодовольно улыбнулся и, проведя пару раз пальцем по нагрудному амулету с алмазами и илим-талаумами, звучно произнёс:

— Вот и ты, друг мой! Прошу, проходи, присаживайся напротив меня. Побеседуем. Сегодня чудный день выдался, знаешь ли.

Радушный хозяин полянки устало взгромоздился на складной стул с мягкой обивкой, и Сотый, прикованный за цепь к повелителю, подложил ему под спину очередную подушку, после чего отдалился на почтенное расстояние и устроился на ковре. Прочие приближённые к Ткачу, миряне, не воины, заняли места ещё дальше, прямо на сырой земле, и сидели тихо и смирно, словно прекрасно выученные гончие псы в ожидании начала травли. Иноходец и его оруженосец встали по разные стороны от трона Господаря.

Норвагорн, тут же пожалевший о собственном решении вести беседы с каким-то напыщенным самодуром, небрежно бросил шлем у второго стула, на сидение которого и опустился. Оно, едва способное выдержать вес лунга в доспехах, жалобно затрещало по швам. Мастер меча возложил обе руки на круглые навершия подлокотников и широко расставил ноги, занимая какую-то особенно благородную позу, в противовес позиции немощного старика напротив. Но, в кольчуге и латном панцире вообще было не сесть по-другому на предложенный стул. Перед грудью хозяина мрачного близнеца сомкнулись две алебарды, он почуял странный запах, исходящий от их лезвий, и наморщился, но Ткач щёлкнул пальцами, и воины убрали оружие от носа «посла».

— Уже ночь, не день вовсе. День давно завершился, – грозно отчеканил Норвагорн, так не похожий сейчас сам на себя.

— Ночь, или день. Какая разница? – хихикнул противник, растягивая морщинистые сине-малиновые губы покойника. – Главное здесь то, что я сегодня в прекрасном расположении духа, и разум мой чист, словно кристалл. И звезда. Сегодня взошла моя звезда – Ткачиха, Сатамор, верховодящая скоплением Прядильщиц. Как думаешь, Аман-Тар, она станет тёмной? Потеряет свой блеск? Что она предскажет Мирсварину? Что предречёт? Имеется ли здесь какой-то знак?

Старик коварно рассмеялся, и голос его изменился до неузнаваемости. Норвагорн чуть было не поддался порыву и едва не поднял в удивлении брови, но вовремя остановился, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Это значит лишь то, что лето берёт своё, – нехотя ответил мастер меча.

— Ты весь чёрный… помнится мне, оттого, что это – твой излюбленный цвет. Потому, что он самый дорогой и ценный, не так ли?

— Так было пару веков назад, владыка. Теперь всё иначе. Теперь чёрный не стоит ничего. Разве не слышал ты?

Загадочный собеседник ещё пару раз хихикнул, и стянул обитый мехом капюшон с изуродованной физиономии. Норвагорн внимательно вглядывался в незнакомца, но не мог опознать в нём бывшего патнира. Мастер меча не находил ничего общего у сидящего напротив старца и Роматта Туарлатора, а ведь в отличие от Ткача, уже забывшего практически всё о Сэнмаоне, он прекрасно помнил и внешность, и повадки своего второго ученика.

— Как же ты хорош собой! – неожиданно воскликнул старик, чем ещё больше озадачил лунга. – Мы словно два тёмных бога! Многие болтают, что Элезгор краше тебя, но я так никогда не считал! Чудесный принц в чернёных доспехах, прельстительный своим великолепием… что с твоим глазом?

Ткач увлечённо следил за тем, как крошечные капельки пота сверкают на влажной, белоснежной коже мастера меча, отражая проклятый рыжий пламень демонических нечистых. Господарь восторженно улыбался, окончательно загоняя Норвагорна в тёмный угол сомнений и тревог. Это Роматт? Нет? Кто тогда? И откуда он знает бывшего третьего аркана Хатра столь тесно? Удушливое «тесно»… внезапно, именно это ощущение возникло в горле Сэна.

— Или, вернее сказать, чёрный пёс? Жалкий, уязвлённый чёрный пёс! Чёрный пёс глядит на белого пса, копируя позу соперника в безмолвном поединке? Или вы уже примирились? А как тебе я? А? Что скажешь, Аман-Тар? Как тебе мой облик? Прекрасен ли он, как и в былые времена? Узнаёшь его, друг?

— Твоё лицо, как и ты сам, не ведомы мне.

— Это всё потому, Аман-Тар, что ныне я уродлив, как Тчеланская скверна! – добродушно рассмеялся собеседник, ударяя дряхлым кулаком по подлокотнику.

— Самообольщение – не наш удел, – равнодушно вымолвил Поборник закона и правды.

Норвагорн всматривался ни в глубокие морщины, бороздящие лоб, нос и щёки Ткача, ни в старческие пятна с размытыми границами, нарывы и новообразования на его серо-землистом подбородке, но в его глаза. Если он – лунг, как имеет наглость заявлять, то это непременно проявится в его глазах, однако сколько бы хозяин мрачного близнеца не прищуривался, силясь разобрать главное и разгадать-таки загадку, ничего не менялось. Он не помнил старика.

— Верно, верно, – согласился Ткач. – Лунги отменно знают, что на вечность одной лишь внешности не хватит, посему я и не переживаю об утраченном. Ну, разве что, чуточку, и исключительно возле тебя. Но чего тогда хватит с достатком? Может, ты мне скажешь? Норвагорн, я бы пригласил тебя в свою повозку и предложил выпить, боюсь только, ты попытаешься убить меня. Вряд ли, правда, у тебя так легко выйдет задуманное.

Он отогнул пышно расшитый ворот длинных, свободных одежд, демонстрируя древнему приятелю сверкающий воротник, отлитый из тайлина, к коему и крепилась цепь Сотого.

— Существует великое множество всяческих любопытных методов по разлучению лунга с бессмертием, кроме отсечения головы, и мне известен каждый из них, – плавным тоном без ударений протянул мастер меча, будто бы бесчувственно.

— Довольно! – взвыл Ткач. – Ты меня бесишь! Самовлюбленный, напыщенный петух! Ты меня бесишь! Ты даже не узнаёшь меня, гнилостный червь, а я стал таким благодаря тебе! Падай на колени.

— Ты стал таким лишь благодаря себе самому, – ухмыльнулся черноволосый, примеряя поверх своей личины образ Элезгора, способный поколебать наиболее устойчивые из истуканов, недвижимые, что якобы вросли в землю, в жизнь.

— Падай на колени и моли меня так самозабвенно, как скоро примется делать это целый мир, – прошипел сквозь зубы озлобленный Ткач. – Тогда, вероятно, я окажу милость и пощажу, но не тебя, ибо тебя уже ничто не спасёт, но одного из твоих друзей. Позволю даже избрать, которого именно.

Когда объект трескается изнутри, он может выглядеть ненадломленным, но звучать целостно уже не будет никогда. Норвагорн всё ещё не знал точно, кто перед ним распинается, но точно уяснил одно – говорящий полностью обезумел. Даже если старикашка когда-то значился лунгом на просторах Митсилана, то теперь от былой славы не осталось и следа. Особенно в глазах старика, там, где прячется истина древнего, вся суть, его неподдельное происхождение. Его совершенство и его изъян. Его лицевая сторона и оборотная. И безграничный свет и глубокая, беспредельная тьма.

Краем правого ока хозяин мрачного близнеца приметил яркую белую вспышку, под завесой которой, должно быть, и Элезгор вторгся на арену Ткача, а Серебряный Бык-то уж точно принудит клятвопреступника простонать последнее слово в его нечестивом гимне, несмотря на то, какая именно звезда изволит светить в назначенный час – Сатамор, или же лишённая былого блеска Тёмная Прядильщица.

Норвагорн резко подскочил на ноги, подхватывая собственный шлем, и Иноходец с оруженосцем встрепенулись, стараясь залоснить тело хозяина, а алебарды стражников, чьи наконечники складывал зловонный меттерн, устремились на нарушителя.

— Слышишь, пёс? Я обменяю жизнь одного твоего друга на книжицу с заклятьями зеленокожего эльфа. Знаешь этого эльфа? Рубиновый Джнев его величают, он ходит среди Лассы. Добудь мне её.

Черноволосый, не всегда способный быстро и легко ориентироваться в перевязи слов, и не слывший великим и несокрушимо остроумным собеседником, не нашёл достойного ответа для Ткача и потому решил промолчать. Он возложил пальцы на рукоять меча, желая поскорее обвить ими черенок и наставить остриё мрачного близнеца на нос неприятеля.

Норвагорн, невзирая на всё его мастерство и великую мощь, не сумел бы совладать с каждым противником и выйти неповреждённым из такой битвы, да, возможно, того и не требовалось, и это была бы именно его цена. Его расплата. Он убил бы Господаря, сложил голову сам, и тлетворная партия бы завершилась, прокрутившись до щелчка, но тут из врат выбралось нечто настолько ужасное, что приковало внимание и всякого лунга, и эльфа, и человека, всех без исключения. Грандиозный скелет дымящегося монстра напоминал обликом своим дракона, что почил пару столетий назад, вконец прогнил и почернел, только вот казался куда более массивным и значительным, чем мог представить самый отчаянный фантазёр Мирсварина. Размерами чудище превосходило Рокатора – крупнейшего из драконов Предела – во много крат. Обугленные кости ящера полыхали скверным огнём и в округе воцарилось кровавое зарево.

Элезгор, Рокатор, Брилл Эйан, до сих пор невредимые, сохраняли преимущество за собой, и Норвагорн начал думать, что он предаёт верных друзей, занимаясь бестолковой болтовнёй с этим безумцем. Мастер меча двинулся вперёд, но на пути его тут же выросли меттерновые клинки, преграждая дорогу к цели. Ткач лишь улыбался.

— Идиот! Это же я – Роматт! Бывший, невзлюбленный тобою ученик! – торжественно возвестил старик, разбрасывая несоразмерно тощие руки по бокам и силясь объять необъятное.

Норвагорн поражённо открыл рот, искривился, но затем вдруг озвучил первую пришедшую ему на ум мысль, не слишком складную и связную:

— Горящие кости, демонический огонь… костёр из костей! – и ринулся вниз по склону, обратно, в гущу битвы.

Роматт Туарлатор, наконец, обнаживший перед малым кругом и лицо, и личность, и подтвердивший все наисквернейшие догадки Элезгора, расслабленно наблюдал за тем, как улепётывает его учитель. Беглый преступник чувств.

— А ещё толкуют, будто это я – сумасшедший, – небрежно выдал он и направился к частному убежищу. – Вернул моё заклятье? – спросил уже у Иноходца падший лунг.

— Да, господин.

— Сколько раз ты загадывал на блеск вечерних звёзд, Аман-Тар, друг мой, шепча фразу «я хочу умереть» в приступе отчаяния? – Роматт продолжал обращаться к Норвагорну, будто тот всё ещё находился рядом. – Желание сбудется, обещаю. Оно сбывается у всех, вне зависимости от происхождения.

Ткач устало забрался в паланкин, направляя Сотого в соседнее отделение переносного святилища, дабы покорный слуга разговоров господских не подслушивал, но и от покровителя далеко не отходил.

— Мы отчаливаем, – пробормотал Роматт, располагаясь поудобней на обширном, мягком сидении. – Ты поедешь со мной, Пати́м.

— Как прикажешь, господин… – неуверенно откликнулся Иноходец, пробираясь в повозку следом за повелителем и садясь перед ним. – А как же врата? Мы оставим здесь такой беспорядок после себя? Ты не переживаешь, что теперь Круг за нас плотнее возьмётся?

Ткач лишь небрежно хмыкнул в ответ.

— Мы могли бы раздавить их, здесь и сейчас. Зачем нам отступать? – уже более сурово прошептал эльф, высвобождая голову из заточения шлема.

— Я не хочу его давить. Я хочу, чтобы он страдал. Испытывал невыносимые муки, такие, что заставляют жертву мечтать распрощаться с жизнью. Отниму всё, что дорого ему, всё, что он любил или любит, или осмелится полюбить. Тем более, мне нужна девчонка!

Иноходец, носящий имя Патим, подался вперёд и наклонился к повелителю, желая предложить ему собственные воззрения, как пищу для размышлений:

— Пятый аркан Хатра не девчонка вовсе, но могущественный воин…

— Замолкни! – огрызнулся старик, обнажая острые зубы.

Костлявой рукой он резко схватил очаровательное лицо эльфа и сдавил ему щёки, искажая всю присущую Патиму молодость и привлекательность.

— Они говорят, что она – не более, чем девчонка. Или хочешь сказать, что сотни и тысячи голосов в моей голове ошибаются?! – прокричал Роматт пронзительно, словно неугодная божествам, отвергнутая птица, позабытая за границами храма, ненакормленная подношениями, и глаза его вновь изменились, из-за чего по спине эльфа пробежался холодок ужаса и отторжения.

Иноходец всегда опасался таких перемен в своём господине, и особенно не любил наблюдать оные воочию – ведь изменившиеся в миг до неузнаваемости глаза – дело нешуточное. А нечто поистине чудовищное.

— Как они могут ошибаться, когда их так много?! Миллионы звёздных очей следят за мной, наставляют на верный путь, даруют совет.

И в то же мгновение Роматт усмирился, отпустил друга, отстранился на мягкую спинку кресла и скрестил на коленях руки. В полумрак вагончика проник оруженосец Иноходца, и эльф, не позволив тому задаваться вопросами, дал распоряжение строгим тоном:

— Даэль, ты поедешь верхом, возглавишь Войска.

— Да, отец, – отбила она языком, приставляя к груди кулак и едва кланяясь.

Нити драгоценных камней, завешивающих окна и двери переносной святыни, звякнули и засияли, растревоженные движением, и как только они успокоились, Патим продолжил вещать:

— Ульлиллана всегда считала пятого аркана чрезвычайно…

— Уль! Замолчи! – рявкнул Туарлатор. – Я же запретил тебе говорить об Уль! Не заводи речь об этой предательнице! Погляди, что она избрала для себя. Обокрала нас. Желала сбежать в Редел единолично…

Паланкин затрясся и, наконец, тронулся с места.

— … бросила тебя на произвол, вашу дочь, дожидаться улыбок от счастливых звёзд. Но что ж. Она заплатила за свои преступления сполна. Грязная попирательница слова!

Иноходец опечаленно нахмурился, по-прежнему не готовый вспоминать произошедшее без боли и содроганий. Роматт презрительно фыркнул на эльфа и уставился в окно, хоть в нём ничего не было видно.

— Но ты дождёшься этой улыбки. Ведь я – истинная счастливая звезда для Предела. Так что, перестань сурово сводить брови, Эмин-Тар, мне не по нраву это! И улыбнись. Именно так, друг. Сначала ты улыбаешься звезде, и лишь затем – она тебе. В ответ. Возможно.

Господарь прервался на какое-то время, ведь его опять захватил вихрь чужеродных мечтаний и грёз, но вскоре отмёл невнятные (зато крайне назойливые) мысли и продолжил шептать:

— В растревоженных душах смертных, не обременённых разумностью и образованием, легко вызвать благоговейный трепет перед неизвестным, наряжая его в мрачные и жуткие одеяния тёмных сил. Но смертные любят неизвестность, они тяготеют к ней. Жаждут испить перемен. Лунги другие. Как и все высшие происхождения, бессмертные. Конструкты, ритуалы, повседневность приручают их и надевают узду обыденности. И вот уже перемен они боятся больше, чем колдовского огня.

Роматт, почти не способный ныне взирать на мир без содействия ночи, представлял, как в окне для него одного свежими, дневными красками вспыхивают самые изысканные пейзажи: изумрудные лощины, деревья, блестящие драгоценной листвой, соломенно-жёлтые горы, покрытые мягким, упругим ковром пышной зелени, яркие, розовые и пунцовые грозди цветов на длинных колосьях, и всё это умещается под лазурным небом, щедро присыпанным рваными, белыми облаками. Но теперь небо сломается пополам лишь по единственному щелчку его пальцев. Правда, даже такие великие видоизменения не вернут Туарлатору возможности смотреть на солнце без нестерпимой боли в глазах.

В жизни никогда не меняется только то, что всё в ней подвержено изменениям. И воодушевлённый Роматт отменно это знал. Он представлял, как бурный поток перемен сметёт руины былого мира в чёрную, непроглядную бездну, в Море Бессмертия, на самое его дно, вместе со всеми серыми, выцветшими красками. Туда, где никто и никогда их не найдёт.

Когда второй и пятый арканы Мирн Хатра прибыли к Тчеланским вратам, те уже давно успели затянуться, не пропуская новых демонов наружу. А извергнутые потусторонним миром отродья в эту ночь воскрешались очень долго и не ввязывались повторно в бой, чем-то зловещим отличающиеся от большинства арашей, хоть и весьма полезным. Тем не менее, Мизраэль немедленно приступил к подготовке ритуала о закрытии врат, защищаемый от посягательств со всех сторон Рокатором и тенерукими членами Мирн Разора, которых возглавлял Брилл Эйан. И, когда показались первые лучи обновлённого летнего солнца, а последние демонические кости мелких чудовищ безжизненным грузом обрушились на землю, Металлия, Норвагорн и Элезгор обступили самую жуткую и громоздкую из всех выползших тварей. И стоило только солнечному диску присесть на плечо Дрейк, как заключительная искорка пламени в пасти демона померкла, прощально блеснув, будто лунгам на память. Заклятье свершилось, врата сомкнулись изнутри, затягивая восвояси тлетворный демонический дух, и унося с собой скверну с холмов и лугов, но обнажая то, что оставалось прежде незаметным – клочья тел культистов и войска Ткача, растерзанные трупы, вывернутые наизнанку, оторванные руки и ноги.

Вот это – точно картинка «на память», хуже клейма, гравировки, которую трудно стереть с изнанки век, забыть которую нереально.

Всё. Для Лассы это был конец, завершающая ступень, не оправдавшая ни ожиданий культистов, ни прочих лунгов, по привычке возлагающих на каждого н’тала груз из высоких, нравственных надежд. Воды Океана Бессмертия разбились о подножье врат, расплескались по округе, и ушли под почву, чрезмерно размятую демонической поступью и разрыхлённую скверной тления для того, чтобы дать хоть какие-то всходы. И ведь моря и океаны содержат в своём чреве слишком много соли, которая вряд ли позволит проклюнуться чему-то на орошённых ею просторах. Скорее, такой рассол предохранит наделы от укоренения любых засевов и убережёт пустошь от всяческих побегов, ростков. Ибо это и есть чистое, незамутнённое бессмертие, при коем не может погибнуть лишь то, что не живо, что не жило.

Разобравшись кое-как с останками павших, малый круг в медленном, молчаливом и печальном шествии поскакал к лагерю тогда, как Брилл Эйан обещал вскоре их нагнать, ненадолго задержавшись подле Разора.

Только к закату лунги и Рокатор вернулись к костру, что развёл Валентор, который, к слову, даже состряпал вполне съедобный ужин из подручных продуктов. Имперец, пребывающий долгое время посреди тревог и смятения, и не на шутку переживающий как за жизнь возлюбленной женщины, так и новоиспечённых друзей, удивил всех, восседая у огня с миской в руках в компании наспех смастерённых из покинутой одежды чучел. Вызвав вначале ступор и недоумение, затем же волну радостного, расслабленного смеха, историк объяснил свою выходку следующим образом: он полагал, что, если представит всё так, будто в лагере находится гораздо больше народу, нежели один простак, большинство потенциальных вредителей и бандитов обойдут стороной его владения. Хотя… откуда здесь взяться одиноким негодяям? Вероятно, так проще было привлечь нежелательное внимание врагов и попасть в поле зрения дозорных Лассы, но как всегда имперцу свезло.

Лишь после того, как лунги переоделись, очистились от грязи, поели и рассказали о произошедшем бледному от ужаса Валентору, Металлия приступила к осмотру той самой руки, что угодила в воды Рнамнета.

— Поверить не могу, что так легко поддалась этому зеленокожему эльфу! – шипела она, в очередной раз собой недовольная.

Рука от предплечья до запястья покрылась жуткими, воспалёнными пузырями, внутри которых просвечивалась какая-то прозрачная жидкость, но, судя по всему, пострадавшую сыпь мало заботила.

— Интересно, о чём ещё он мне солгал?! А я, наивная дура, кивала в согласии с переживаниями о его несчастьях. Все его истории не стоили тех слов, из которых были сложены.

Валентор, сидящий позади хозяйки ясного близнеца, следил, как по спине древней рассыпаются пряди её пышных, отросших волос, и изучал едва уловимое мерцание в их густых, золотистых пучинах. Ничего не стесняясь и не таясь, он прильнул к локонам и набрал полные лёгкие воздуха, вдыхая вожделенный аромат женщины, прежде так страшащийся косых взглядов и осуждения, сейчас же делающий то, что пожелает, может, и не при свете дня, но в лучах костра, при свидетелях.

— Мне поистине жаль, что так вышло, – мрачно прошептал человек, располагая голову на плече подруги. – Но, есть ещё шанс, что и не вышло вовсе. Вдруг, он и не лгал тебе? Не все лунгидзуры – лжецы и лицемерные воры. Никогда не поверю в это.

— Ничего серьёзного, это ожёг от меттерна, – заключил сосредоточенный на ране мастер меча. – Пройдёт, не оставляя следа.

Норвагорн, что занимался перевязкой предплечья у Великой Госпожи, уже завершал работу, когда неловко дёрнулся, чем и вызвал волну резкой боли в той, которую обхаживал. Металлия шикнула, отнимая повреждённую конечность от неуклюжих лап черноволосого, но он только расхохотался.

— Да ладно! Не делай такое лицо, словно тебе на долю выпали великие страдания! Ты же воин, а не какая-нибудь напомаженная дама из благородной семьи, терпи молча.

Хозяйка ясного близнеца скорчила разочарованную мину и со всей злобы ударила духовного близнеца в бедро, отчего тот тоже взвыл и затем принялся стонать, потирая зону поражения.

— Отличный совет, повелитель. Верну его тебе в следующий раз, когда прибежишь ко мне слёзы лить о своей несчастливой судьбе, – нарочито грозно выговорила она.

Затем водрузила собственные пять пальцев на повязку и показательно сжала её, доказывая бывшему учителю, что не намерена жаловаться и ронять лишние звуки без резкой нужды, умеющая выносить боль так, как и надлежит кому-то, её положения.

— Это – иное, госпожа, – ответил Норвагорн. – Душа всегда болит страшнее плоти. Нестерпимо. Всё же, то был Роматт.

На последнем слоге он печально увёл взор с огня, но тут явился Элезгор без рубахи, в летней ночной прохладе проветривающий своё роскошное тело, и громко проговорил:

— А ромат…т! То-то я почуял, что в воздухе чем-то гнилым запахло.

— Жаль, что тебя рядом не было, тан чатар, – хмыкнул Норвагорн, перебирая пальцы левой. – А то я хлопал ртом, поражённый. Молчал, будто безмозглая дохлая рыбина на берегу.

Сэн чувствовал всю личностную ответственность за то, что не сумел изваять нечто пристойное из Роматта Туарлатора. Ведь патнир для лунга – значительней и ценнее, нежели прямой потомок крови. И, будто благочестивая имперская мать, взирающая на казнь преступного, непокорного сына из первых рядов праздных зевак на площади, вопрошал, что именно он сделал не так, в чём заключается его ошибка.

Семя легко в ком-то оставить и ещё легче позабыть про дитя, но почти невозможно расстаться с патниром, которому отсекаешь росток от души, позволяя привить его и пересадить на себя. Такие семена немалого стоят, трудов и страданий, пролитого пота, и крови, и слёз с обеих сторон. Вдобавок, в отличие от потомства, ученика избираешь самостоятельно. И что выходит тогда? Норвагорн совершил неправильный, роковой выбор, или же его внутренний мир – не суров, а просто грязен, червив? Настолько, что отщеплённые споры на чужеродной почве произвели отраву, вместо настоящих плодов?

Мастер меча поднял испуганные, переполненные едкой влагой глаза на Металлию. Или же вот они, неиспорченные семена его ремесла, в ней? В её душе?

— Даже не думай… – прошептал хозяин мрачного близнеца. – Да, Тайли? Я столько раз превращал эти слова в часть своих заклятий, но никогда не замечал, что тем самым запрещаю себе же размышлять о скверном былом.

И пусть летняя пора куда удобней для розжига Сатамор на небосводе, Ткачихи, тёмной или нет, чем Бледного странника, но Металлия никогда не любила всё, что удобно. Удобно – значит вызывает расслабление, и ослабление, и, зачастую, омертвение нутра. Мёртвые не способны чувствовать, должно быть, потому им не так уж туго, но отчего-то никто из живых не спешил присоединяться к числу почивших на добрых началах.

Ведь чёрный – не всегда равносилен грязному, и не всегда это самый страшный, скверный цвет бездны, небытия. У одиночества, точно так же, как и у уединения, чёрно-синий цвет. Цвет безлунной ночи. Цвет космоса. Путешествия света звёзд через непроглядный мрак. Вот он – новый чёрный тысячелетия, без испорченной, подгнившей репутации, оставивший былое на потом. Бесценный, но дешёвый, от которого не болеет ни голова, ни кошелёк. И если крошечному Бледному страннику под силу прорваться сквозь пелену времён и достигнуть не только глаз, но и души кого-то, настолько отдалённого от тусклой планеты, и порадовать, и побудить к действиям наблюдателя своим белым светом, то что уж говорить о свечении ином, носителем коего выступает каждый, чистый сердцем?

Даже не думай о плохом, взамен думай о чём-то прекрасном.

Неожиданно к стоянке малого круга приблизилась рослая, тёмная фигура. Изначально многие решили, что это – Брилл Эйан, но Металлия сразу опознала в путнике зеленокожего эльфа, хотя бы по размытому силуэту копья в руке. В левой Джнев держал какой-то меч.

— Вот явился тот, кому велико твоё величие, Элезгор, – бросила хозяйка ясного близнеца и потупила взор.