Замок из дождя

- А замок был построен из дождя.

- А ветер был швейцаром и открывал в нем двери.

- И каждое утро снова начинался дождь.

- Он был серебристо-серым...

- Как твои глаза.

- И звонким...

- Как твой голос.

- И каждую минуту он рисовал новые картины на стекле...

- И на каждой я видел тебя.

Сон резко оборвался, и Филипп открыл глаза. Он даже не сразу смог понять, что находится у себя дома. Возможно, ему снилось что-то приятное, но что – он мгновенно забыл. Его отсекло от одной реальности и выбросило в другую. Да, он задремал в кресле, в своем любимом домике, в Дорфе, а за окном монотонно барабанит дождь.

Конец октября. Осень. Обычно Филипп ее не очень жаловал, но сейчас был рад. Сегодня ему хотелось, чтобы дождь не заканчивался никогда. А он еще много дней сидел бы в большой комнате у камина, смотрел на пламя, слушая его трескучий шепот. А за окном, подхватывая эту монотонную песню, шелестел бы дождь.

Огонь и вода – такие сильные противоположности - в этот день казались неотделимыми друг от друга, даже невозможными один без другого: потому что домашний уют ощущался по-настоящему лишь с их обоюдным участием.

Филипп блаженно вздохнул и оглянулся: за темными шторами, немного раздвинутыми в центре окна, по стеклу тяжелым потоком хлестал ливень. Время от времени вспыхивала молния и грохотал гром, но как-то лениво и словно нехотя. Даже старый Луциан, дремавший на спинке кресла, в конце концов, перестал поднимать голову и вздрагивать.

Впервые за долгое время Филипп оказался один на целый вечер, но при этом совершенно не скучал. А отсутствие женщин его теперь только радовало. Сейчас ему было не до своих многочисленных подружек, которые ревновали, ссорились (и дрались!) друг с другом, а иногда, что особенно неприятно, высказывали неодобрение ему, Филиппу. А все почему? А все потому что он – добрый, мягкий человек, который позволил этим нахалкам до такой степени расслабиться.

Взять хотя бы последний случай. Видано ли дело: устроить прилюдный скандал прямо у него в кабинете, при его подчиненных, да еще и при новых партнерах, с которыми он чуть не сорвал сделку! В среду утром его последняя пассия - Алиса - явилась в зал заседаний, встала в позу «плохой девочки» и заявила, что ей срочно нужны деньги, потому что она больше не намерена терпеть его свинство. Она выходит замуж, а ее новый муж не должен знать, что она бедна. Поэтому он, Филипп, должен немедленно дать ей денег.

Немая сцена длилась недолго: от растерзания Алису спасло своевременное вмешательство юного менеджера по персоналу, который как-то ловко и профессионально увлек ее за собой в приемную и держал там до конца переговоров с партнерами.

Хорошо, что французы и американцы ничего не поняли, а если и поняли, то сочли ее появление весьма пикантным и даже оригинальным... Потом Филипп в самой жесткой форме отчитал свою бывшую подружку и лично выволок ее за руку через парадную дверь офиса, миновав все этажи с любопытными подчиненными...

Этот поступок не смотря на кажущуюся импульсивность, был продуманным от начала до конца. Филипп хотел, чтобы Алиса поняла: он не боится публичных скандалов, если не постеснялся протащить ее через все коридоры на улицу. А если она это поймет, значит, не станет больше пытаться его публично пристыдить и чего-то требовать. Еще подписывая договор, скреплявший Германско-Французскую линию модной обуви, Филипп нарисовал себе подробнейшую картину позорного изгнания наглой любовницы. И Алиса сдалась. У дверей, убирая со лба мокрую челку, она сказала:

- Я знала, что ты паршивец. Только не думала, что твоя наглость превзойдет мою. Прощай.

Кажется, она пришла без зонта и такси ловить не собиралась, или у нее правда не было денег? Но Филипп не стал окликать и предлагать своего шофера, он лишь с минуту смотрел ей вслед, пока она, сгорбившись и кутаясь в воротник промокшего пальто, не растворилась в пелене ливня. Ему было ничуть не жаль ее. Алиса ему попросту надоела.

Ну и что? Разве он должен встречаться с девушкой, которая ему разонравилась? Почему он должен себя к чему-то принуждать во имя несуществующей порядочности? Ведь у него всегда был шикарный выбор, с детства, благодаря яркой внешности.

Нет, он не будет жить и спать (!) с девушкой только из доброты и боязни причинить ей боль расставанием. Не будет, потому что никогда так не делал. За что и прослыл бесстыдным сердцеедом.

Вообще-то он всегда выбирал покладистых и нежадных. Но как говаривала его прабабка по отцу, в свое время сбежавшая из России - и на старуху находит проруха. Это означало, что из любого правила бывают исключения и не в лучшую сторону. Ну, может быть, на их языке это означало что-то другое, но Филипп всегда понимал смысл поговорки именно так.

Все подружки до Алисы, а потом еще одна – после, были скромными, смотрели на него с немым обожанием, а подарки или праздники (которые он, кстати, не любил устраивать, считая их пустой тратой денег) воспринимали, как манну небесную. А тут – Алиса. Чертова Алиса, у которой словно испортился заводной механизм: он просто перестал выключаться. Нет, в постели это было, кстати, очень даже хорошо: Филипп так ни с кем еще не веселился до полного изнеможения, но вот во всем остальном...

Она терзала его личное время, которое он очень ценил и любил расписывать на неделю вперед, при этом считая себя крайне неорганизованным, потому что надо бы – на месяц. Она терзала его кошелек, что было совершенно невыносимо, потому что к каждому случаю у нее имелся железный повод, и отказать было просто нельзя.

Верхом неприличия стала ее тайная поездка в Милан и полное опустошение одной из его банковских карт, которую эта негодяйка вытащила из его штанов, пока он валялся в полузабытьи, привязанный шелковыми чулками к кровати. А когда она вернулась в Берлин, то сказала, что ей просто необходимо было полностью сменить гардероб, потому что родители выгнали ее из дома, считая падшей девицей.

На его вопрос, почему ее родители предъявили ей столь чудовищное обвинение, она нежно прощебетала, что они – люди пуританских взглядов, а проживание с мужчиной без официального брака считают позором для семьи.

В этом ответе содержалась явная угроза. И угроза эта относилась ни к чему-то там, а к его личной свободе, что было хуже всего. В свои двадцать девять Филипп не помышлял о женитьбе, считая эту церемонию полнейшим бредом, ни коим образом не вписывающимся в его представления о будущем примерно лет еще на десять. Когда он представлял себя с какой-нибудь красоткой, скромно склонившими головы у алтаря, то его охватывал такой ужас, словно ему зачитали смертный приговор.

Алиса сама рубила сук, на котором сидела. Она делала это планомерно, в течение всех четырех месяцев, пока они «встречались», она делала это, когда у Филиппа появилась свеженькая любовница, и вот наконец срубила совсем.

Нельзя с ним говорить о свадьбе. Нельзя. Во всей жизни, то есть в романах с женщинами (а вся его жизнь и была – одним сплошным романом с женщинами) Филиппа интересовали две вещи: 1. как доставить наслаждение и прослыть умелым любовником, и 2. как, прослыв умелым любовником, сохранить свободу и личную неприкосновенность.

Интересно, как это Алиса умудрилась так быстро кому-то себя просватать? Неужели тоже параллельно встречалась с кем-то еще? Вот негодяйка! Жила в его доме, ела и одевалась за его счет (да еще в Милане!), а сама спала с каким-то парнем! А главное - от него, Филиппа можно не скрывать бедность, а тот парень настолько хорош, что ничего не должен об этом знать! Интересно, что думает по этому поводу ее пуританская семья?

И вообще, когда это ей успели сделать предложение, если они, в общем-то, официально не расставались? Впрочем, Филипп никогда ни с кем официально не расставался, полагая, что девушки и сами должны понимать, что наступил конец отношениям. Некоторые понимали, некоторые - нет. Те, кто не понимал - устраивали глупые разборки друг с другом. А те, кто понимал больше чем надо – устраивали разборки ему. Главное было сохранять балланс и выбирать партнерш не достаточно умных, чтобы они могли переиграть его самого, но и не настолько глупых, чтобы общение сводилось только к одной постели.

Филипп на секунду задумался. Нет, Алиса никогда не была умна. Вряд ли она смогла бы инсценировать такой спектакль просто ради денег. Но и с другой стороны: если она и правда собирается выходить замуж, это тоже обидно слышать.

Трудно разобраться, чего больше всего не хочется признавать: ее ум или ее коварство. И в том и в другом случае – его собственная персона во всей этой истории выглядит просто комично. А ведь еще в среду он себя уважал за хитрость и дальновидность. И считал, что отучил ее устраивать сцены на людях. Правда, результат кое-какой тоже имелся: до конца недели Алиса больше не звонила и не приходила.

А в субботу утром Филипп уехал с городской квартиры в свой деревенский дом, потому что вдруг захотел одиночества и тишины. И единственный, кого он хотел сейчас видеть – это был полосато-серый, старый кот по имени Луциан, который прожил с ним пятнадцать лет и считался уникальным, потому что умел выговаривать некоторые слова.

Впрочем, теперь это было не важно: почти все время они молчали и слушали дождь. Филипп был готов до конца жизни молчать и слушать дождь.

Звонок в дверь, похожий на удар гонга, нарушил размеренный ход его мыслей. И хотя мысли были далеки от абсолютного дзэнского спокойствия, обстановка любимого дома, дождь за окном и довольный сонный Луциан - вступали в спор с уместностью этого звонка.

Кто пришел в такую погоду? Зачем сейчас какие-то посторонние? – думал Филипп. Зачем здесь вообще кто-то нужен кроме них с Луцианом?..

И на секунду он заколебался: а стоит ли вообще открывать? Свет нигде не горит, пламя камина с улицы не видно, а времени еще только половина четвертого, так что если этот гость немного постоит у закрытой двери, то вполне может еще развернуться и засветло доехать до Берлина. Но звонок повторился, и в его непреклонной настойчивости Филипп почувствовал судьбу. Он нехотя встал и пошел к двери. «Только бы не женщина!» - успел подумать он, прежде чем холодный влажный воздух обрушился на него в очередном припадке осеннего ветра.

Но на пороге стояла именно ОНА. Потом, день спустя, прокручивая в голове эту встречу до мельчайших подробностей, Филипп вспомнил, что ОНА выглядела именно так. Но сейчас он даже толком не глянул на нее.

Сейчас он с досадой посторонился, впуская внутрь дома непрошенную гостью, и молча притворил за ней дверь. Непогода, которую он только что любил сильнее всего, и не хотел ни с кем делить, осталась за дверью, а эта чужая и абсолютно лишняя девушка – тут. Но зачем?..

Она вытерла воду с лица, откинула светлые волосы и вдруг заговорила на французском:

- Простите. Но мне надо где-нибудь обсохнуть и согреться... Я ехала не сюда, так получилось. Таксист был пьяный…

Французский Филипп знал не очень хорошо, поэтому ответил устало и раздраженно:

- Я так и понял.

Она всмотрелась в его лицо:

- О. А я вас узнала. Мы уже встречались. Помните?

- Надеюсь, что вспомню. Теперь мне полагается вас греть, кормить и развлекать?

Он говорил и удивлялся: разве когда-нибудь он позволял себе так разговаривать с девушками? Сейчас он должен рассыпаться в любезностях, сейчас он должен... Она скинула сумку с плеча и бесцеремонно уселась в кресло возле камина. Луциан счел это неслыханным нахальством, презрительно выгнул спину и ушел на диван.

- И ничего вам не полагается, - отвечала девушка. - Просто дайте мне немного согреться... Чертов таксист!.. И можете выгонять.

Филипп с тоской закатил глаза. Так начинались миллионы его связей. Сначала девушка просит помощи, причем, в какой-нибудь банальной ситуации типа этой, потом соглашается провести с ним ночь, а спустя две недели ему приходится объяснять ей, что он не знакомит с мамой и папой первых встречных, и к ее родителям на выходные тоже не поедет...

- Да, это точно вы, я вас вспомнила. Это было впечатляюще! Но давно. Лучше дайте что-нибудь поесть.

Чем-то она напоминала Алису. Наверное, своей бесцеремонностью.

- Где же это я вас успел впечатлить? – на всякий случай спросил Филипп и устремился в кухню. Вот, теперь ему придется готовить еду. А он не умеет. Он только что съел отменный обед, доставленный из местного ресторанчика, а что можно сделать из имеющегося запасного сырья в холодильнике, он не знал. Если только пару бутербродов и то не первой свежести, потому что продукты лежат тут со вторника, когда они с Люси - последовательницей Алисы - устраивали тут ночь любви.

- Да вы не мучайтесь, - услышал он голос за спиной. – Я сама приготовлю, только покажите, что где лежит.

Филипп молча кивнул на холодильник и ушел, оставляя их наедине друг с другом. В комнате он улегся на диван и положил кота себе на живот. Луциан полностью разделял неодобрение хозяина. Он опасливо косился на кухню, брезгливо подергивал усами, словно человек, который морщит верхнюю губу, и иногда что-то отрывисто мяукал.

Сомнений быть не могло: впервые за пятнадцать лет совместной жизни кот не одобрил поклонницу Филиппа. Что было само по себе удивительно, ведь обычно они все ему очень нравились. А к тем, у кого имелась аллергия на кошачью шерсть, этот негодяй был особенно внимателен и ласков. Безошибочно чуя неприязнь девушки, он мог подолгу сидеть рядом со злорадным видом, и только у Алисы хватило духу откровенно сказать Филиппу:

- Твой кот так внимательно смотрит! Я в его присутствии начинаю даже немного стесняться! В общем так: или ты запрешь его в другой комнате, или с этого момента можешь целоваться только с ним!

К своему удивлению, в тот вечер кот был впервые заперт в ванной. А Алису возненавидел больше, чем толстощекого бюргера из колбасного магазина, где кошек всегда гоняли и норовили наступить на хвост. Впрочем, теперешняя гостья, которая бесцеремонно рылась в холодильнике и что-то напевала на непонятном языке, вызывала вообще необъяснимые чувства.

- А вы откуда знаете французский? – крикнула она с кухни.

- Выучил. Бизнес.

- Понятно. А я – приехала из Марселя. Теперь вот в Берлине. Приехала учиться, провалила экзамены, уже второй год поступить не могу.

- Да мне в общем-то все равно.

Филипп не узнавал сам себя. Это что-то непонятное и необъяснимое. Разве можно так общаться с девушками? Ей нет и двадцати, она француженка, она, кажется, красива... Филипп привстал и кинул незаметный взор на кухню через спинку дивана: да, ничего такая. Кого-то даже напоминает. Но кого - неизвестно.

Что бы он сделал в такой ситуации еще вчера? Правильно: запер бы Луциана в ванной и... Но сегодня Филиппа словно подменили: он не только не хотел спать с красивой девушкой, но и просто общаться. Он с трудом выдавливал из себя элементарные слова вежливости.

- А вы чем занимаетесь? – прощебетала она, внося на широком блюде что-то восхитительно шкворчащее, украшенное зеленью и томатами.

- Жду, когда вы наедитесь.

- Нет. – Она откусила кусок хлеба, намазанного чесночным паштетом, и Филипп непроизвольно поморщился, хотя целоваться с ней точно не собирался. – Я имею в виду ваш бизнес.

- Шью обувь на женские ножки. Совместно с вашими соотечественниками.

- Здорово! Так вы – сапожник?

Филипп поперхнулся. Он открыл свою фирму, когда ему было двадцать два. За семь лет его так никто еще не опускал.

- Да в общем-то...

- Это не важно. Вы – босс, я поняла. – Она наматывала на вилку тянущийся расплавленный сыр, которым было посыпано жаркое. – Но ведь суть-то не меняется уже десять веков: тот, кто делает обувь, называется сапожником.

Филипп переглянулся с Луцианом. Выражение глаз у обоих было одинаковое. По-французски кот не понимал, но чувствовал, что хозяина сильно оскорбили.

- У вас милый кот. Только он меня, кажется, невзлюбил. Кис-кис, иди съешь ветчину... Ого. Он у вас гордый. Меня зовут Селин.

- О, извините. Забыл представиться. Я – Филипп.

- Я прочитала на двери. Очень приятно. У вас тепло, прямо уходить не хочется.

- В самом деле?

- Правда. Мне в сущности, некуда идти сейчас...

- Я думаю оставаться здесь – не самая лучшая затея. Могу вызвать вам такси. – В голосе Филиппа был настоящий лед.

Да что же это с ним! Он встал с дивана и беспокойно заходил по комнате. Словно два человека жили в нем: один хотел побыстрее выкинуть эту нахалку за дверь и продолжать наслаждаться одиночеством, а другой, разумный Филипп требовал немедленного продолжения, как оно и положено в таких случаях.

Между прочим, ночь с Люси с понедельника на вторник – была последняя ночь любви на данный период жизни, а сегодня уже – суббота. Здоровое молодое тело требовало соответствующих действий, да и разум – тоже. Но вот что случилось с душой, Филипп не понимал.

Селин доела свой обед и отнесла блюдо на кухню. Филипп услышал, как включилась соковыжималка.

- Она еще и хозяйничает! Это что за наглость-то, а?! – нервно воззвал он к коту, и тот кивнул, с пониманием прикрыв глаза. Филипп забыл, что сам только что предоставил кухню в полное распоряжение Селин, и ушел, чтобы не мешать и не участвовать в утомительном процессе приготовления пищи. Через минуту она вошла в комнату с двумя стаканами томатного сока. Один протянула Филиппу.

- Я увидела, что вы любите отжимать сок из помидоров. Я тоже его люблю больше всего.

- А с чего вы это взяли?

- Там стоит много грязных стаканов с остатками томата.

- Хм, да, извините. Я же не знал, что будут гости.

- Да что вы! Вы не должны оправдываться. Спасибо вам большое за гостеприимство. Я согрелась, наелась. Я... что-нибудь вам должна?

- Что вы имеете в виду? – оживленно спросил тот Филипп, который сильно хотел остаться с ней на ночь. А второй добавил: - Конечно, нет! Вы же приготовили мне сок.

- Хм. Да, действительно. Ну, тогда я пойду. Наверное, мне пора. – Она с надеждой смотрела ему в глаза.

- Конечно, если вам пора... Но вы можете...

- Что?

- Вы можете вызвать такси.

Селин махнула рукой.

- В ваших краях – это гиблый случай. Таксист взял с меня деньги и не довез куда надо, а выкинул у вашего дома.

- Да вы что!

- Правда. Больше я на такси не поеду. И вообще он был пьян, и перепутал нас с еще одной пассажиркой... Кажется, она назвала ему ваш...

Неожиданно для себя Филипп перебил ее:

- Куда же вы пойдете? Или вы...

- Что?

- Может быть, вы рассчитываете остаться у меня? Э-э... Я бы мог... На улице не самая лучшая погода, а тут предостаточно комнат.

Господи, что же он такое говорит?!! Ведь только что он собирался выставить ее за дверь! Впервые Селин улыбнулась, и Филиппу почудилось, что улыбкой она напоминает милую молодую вампиршу из-за того, что передние зубы были чуть короче клыков. А завтра – хеллоуин. Как все кстати!

- Ну что ж. Я согласна.

- Подождите, подождите.

- Вы передумали?

Филипп оглянулся по темным углам комнаты. Интересно, чего вдруг он, человек начисто лишенный суеверий, испугался? Да, темнеет рано, особенно из-за дождя. Но ведь это – обычная девушка, из плоти и крови, которой некуда пойти, которая к тому же (он теперь совершенно точно разглядел) очень симпатичная, только какая-то странная. Если напоить ее вином, а потом пригласить потанцевать... Вторая комната не понадобится.

- Нет, я не передумал.

- Только еды у вас маловато осталось. Простите, но я была сильно голодна, я со вчерашнего...

- Это мы легко исправим. Здесь есть ресторанчик.

- В такую погоду?

- Нет, закажем еду сюда. Перед вашим приходом я только что пообедал, и они обещали доставить ужин. Я перезвоню и скажу, чтобы приготовили побольше.

Селин засмеялась. Филипп тоже улыбнулся: да, она определенно красива. Только ей больше подошли бы темные волосы, тогда она точно была бы - вампирша из завтрашнего праздника.

- Хорошо, я останусь, если вас не стесняет мое общество.

- Пожалуй, с вами веселей.

Таким образом Филипп, который хотел общения, окончательно победил Филиппа, который искал одиночества.

Луциан спрыгнул с дивана и подошел понюхать новую подружку хозяина. Он ничего не понимал во французском языке, но кошачье чутье подсказывало ему, что вечер безнадежно испорчен, гостья остается здесь.

Он внимательно всмотрелся в глаза этой девчонке: нет, ночевать в ванной сегодня не придется.