Замок из разбитых сердец

Дождь в ту сентябрьскую ночь был ледяным. Именно это и вспомнила Лира, когда очнулась — пронизывающий холод. Но не дождя. Воздух был сухим и пахнул озоном, пылью и чем-то металлическим. Она лежала на жесткой, неровной поверхности, а в ушах стоял гул — низкий, вибрационный, исходящий отовсюду.

С трудом открыв глаза, она увидела не потолок их маленькой съемной квартирки, а высокий, темный свод, испещренный мерцающими жилками, словно в гигантском геоде. Свет исходил откуда-то снизу, призрачный и синеватый. Она села, и ее тело пронзила боль — не резкая, а глухая, разлитая, будто каждый мускул помнил какой-то страшный рывок.

«Марк?» — хрипло позвала она, и эхо многократно отразилось от стен.

Ответа не было. Только гул. Лира встала, пошатываясь, и обвела взглядом помещение. Это была пещера или зал, сложенный из темного, почти черного камня. Но камень был неестественно гладким, а те самые мерцающие жилки пульсировали в такт гудению. Посреди зала, на небольшом возвышении, лежала другая фигура.

Сердце Лиры бешено заколотилось, смесь надежды и жуткого страха сковала горло. Она подошла ближе.

Это был он. Марк. Его темные волосы сливались с камнем пола, лицо было бледным, но грудная плавно поднималась и опускалась. На нем были те же джинсы и темно-синий свитер, в котором он вышел вчера вечером… вчера? Судя по пустому холодильнику и немытой посуде в раковине, это было вчера. Они снова поссорились. Остро, зло, как это стало случаться все чаще. О бессмысленности его работы в офисе, о ее нереализованных мечтах стать художницей, о тихом, медленном распаде чего-то, что когда-то казалось нерушимым.

Лира опустилась на колени рядом с ним, машинально протянула руку, чтобы коснуться его щеки, но замерла в сантиметре от кожи. Последнее, что он сказал ей перед тем, как хлопнуть дверью: «Мне нужно воздуху, Лир. Я не могу дышать здесь». А теперь они оба не могли дышать в этом странном месте.

Он застонал, и веки его дрогнули. Лира отдернула руку. Когда его глаза открылись, они были полны того же замешательства и ужаса, что, наверное, были в ее собственных. Он резко сел, отодвинулся от нее, осматриваясь.

— Где… что это? — его голос был хриплым от неиспользования. От неиспользования в разговорах с ней, подумала Лира с горькой иронией.

— Не знаю. Ты очнулся вторым.

Марк встал, потянулся, и его взгляд упал на стену. Он замер. — Лира, посмотри.

На абсолютно гладкой поверхности стены, там, где сходились пульсирующие жилки, проступили символы. Они были незнакомыми, угловатыми, но светились тем же синим светом. А под ними, будто проявляясь от их взглядов, возникла надпись на ломаном, но понятном русском: «Портал Кор-Атар закрыт. Временной сдвиг: плюс пятьсот тридцать четыре оборота Красной Луны».

Марк медленно выдохнул. — Будущее. Мы в будущем.

— Это невозможно, — автоматически возразила Лира, но голос ее дрогнул. Гул, светящиеся камни, эти символы — все было слишком осязаемо, чтобы быть сном или бредом.

Они молча изучали зал. В одной из стен обнаружился арочный проход. Обменявшись красноречивым взглядом — спорить было бесполезно, других вариантов не имелось — они двинулись в него.

Коридор вывел их на открытую галерею, опоясывавшую нечто невообразимое. Они стояли на головокружительной высоте, глядя на город. Но это был не город из стекла и стали, который они могли представить. Это были руины. Величественные, покрытые патиной времени, но руины. Башни, похожие на кристаллы, чернели с обломанными вершинами. Мосты, соединявшие их, висели в воздухе, оборванные. Повсюду буйно росла незнакомая флора — лианы с фиолетовыми цветами и деревья с серебристой корой пробивались сквозь каменную кладку. В небе, затянутом перламутровой дымкой, плыли не одна, а две луны: одна большая и красноватая, другая поменьше и синеватая.

— Пятьсот оборотов… — прошептал Марк. — Мы не просто в будущем. Мы в другом мире. Это… фэнтези.

Слово повисло в воздухе, нелепое и жуткое одновременно. Все их ссоры, их невыплаченная ипотека, карьерные амбиции — все это рассыпалось в пыль перед лицом такой реальности.

Их спасение (или новая ловушка) пришло на следующий день. Они нашли источник воды — странный родник, бивший прямо из скалы, и съедобные, на их страх и риск, сизые ягоды. А потом их нашли.

Существа были высокими, стройными, с кожицей цвета старого пергамента и большими, полностью черными глазами. Их одежды из грубой ткани были украшены тем же угловатым орнаментом, что и в зале. Они говорили на мелодичном, но сложном языке, но один из них, постарше, после долгого изучения пленников смог связать с ними несколько слов на том же ломаном русском.

— Предки… павшие… вы вернулись из Вихря Времен, — сказал он, и его черные глаза светились благоговением и надеждой. — Замок Железной Короны ждал.

Их привели в уцелевшую часть одной из башен. Оказалось, они — «Павшие из Древнего Мира», легендарные предки, чьи души, по пророчеству, должны вернуться, чтобы исцелить Разлом — катастрофу, которая когда-то разорвала мир и теперь, пять веков спустя, снова угрожает его существованию. Исцелить можно было только в месте, где Разлом зародился — в Сердцевине Замка, куда путь преграждали «Тени Распада» — порождения той самой древней катастрофы.

Их поселили в двух смежных комнатах с видом на мертвый город. Между ними была дверь. Первую ночь они провели, прижавшись к ней с разных сторон, слушая странные звуки нового мира и тягостное молчание друг друга.

Так началась их новая жизнь. Им приходилось учиться всему: языку, обычаям, истории мира, который они должны были «спасти». Они узнали, что их магическая энергия (о которой они и не подозревали) была «ключом». Но ключ должен быть настроен, синхронизирован. А для этого, как осторожно намекнул старейшина, нужно «единство душ». Ибо сила, способная залатать Разлом, рождается не из гневных заклинаний, а из гармонии.

На практике это вылилось в бесконечные совместные тренировки. Их заставляли медитировать, фокусируясь на одной точке, одновременно удерживая камень между ладонями. Камень должен был светиться. Их камень лишь дымился и трескался.

— Сконцентрируйся, Лира! — сквозь зубы говорил Марк после десятой неудачной попытки. — Ты всегда витаешь в облаках!

— А ты всегда давишь! Как на той проклятой работе! — огрызалась она, чувствуя, как знакомая, удушающая ярость поднимается к горлу.

Они терпели поражение за поражением. Тени Распада на окраинах замка крепли, мир старейшин сжимался. А они, легендарные спасители, не могли даже зажечь магический фонарь вместе.

Перелом наступил в библиотеке. Вернее, в том, что от нее осталось — полуразрушенном зале с хрустальными таблицами, хранившими воспоминания мира. Лира, в отчаянии от очередной ссоры, бродила среди них, касаясь поверхности. И вдруг одна из таблиц ожила, показав не исторические хроники, а… их квартиру. Тот вечер. Они смеялись, готовя ужин вместе, он обнимал ее сзади, целуя в шею, а она, отмахиваясь ложкой, сияла. Это было за год до конца. До того, как смех стал редким гостем, а прикосновения — небрежными или вовсе исчезли.

Лира застыла, смотря на это призрачное, счастливое прошлое. И услышала за спиной дыхание. Марк стоял там, его лицо в синем свете таблицы было искажено такой же болью.

— Я забыл, — тихо сказал он. — Я забыл, как ты смеешься.

— Я забыла, как ты смотришь на меня, не оценивая, — ответила она, и голос ее дрогнул.

Они не обнялись. Не помирились магическим образом. Просто стояли рядом, глядя на призрак своей любви, похороненной под грудой обид и разочарований.

На следующий день все было по-прежнему. Они снова спорили на тренировке. Но когда Марк в очередной раз рявкнул: «Ты все делаешь не так!», он вдруг замер, увидев, как ее глаза наполняются не гневом, а той же усталой грустью, что была в библиотеке. Он выдохнул и опустил руки.

— Прости. Старая привычка. Защищаться, нападая первым.

Лира смотрела на него, на этого знакомого незнакомца в чуждом мире. — Мы так и не дали себе времени просто… погрустить. Всегда сразу в бой. В претензии.

Они снова попытались поднять камень. На этот раз не пытаясь «давить» или «витать». Просто признав, что между ними лежит целая жизнь боли. Камень не засветился. Но и не треснул.

Прогресс был мучительно медленным. Они начали говорить. Не о магии или пророчествах, а о том, что чувствовали тогда. О страхе, о неуверенности, о том, как больно — видеть, как мечты другого человека угасают, и не знать, как помочь. Они говорили по ночам, сидя у той самой двери, не открывая ее, но и не отходя.

Их сила росла. Теперь они могли вместе зажечь небольшое пламя, оживить увядший цветок. Это была не яркая, взрывная магия, а что-то теплое и устойчивое. Они учились не сливаться в одно целое, а дополнять друг друга, как две ноты в аккорде.

Когда Тени Распада, похожие на сгустки бушующей, хаотичной энергии, впервые прорвались в их башню, они действовали, даже не сговариваясь. Лира, чья магия была интуитивной, плавной, создала щит — не твердый барьер, а эластичную, поглощающую волну. Марк, с его логическим, структурированным мышлением, направил ее силу в четкий, сфокусированный луч, который рассеял Тень, не борясь с ней, а как бы «распутывая» ее хаос.

После битвы, стоя среди развороченного камня, они смотрели друг на друга, тяжело дыша. На щеке Марка была ссадина. Лира, не думая, протянула руку, и кончики ее пальцев коснулись кожи. От точки соприкосновения пошло мягкое, золотистое сияние, и ссадина затянулась тонкой розовой полоской новой кожи.

Он поймал ее руку и прижал к своей щеке. Не как любовник. Как человек, нашедший в шторме опору.

День, когда старейшины объявили, что пора идти в Сердцевину, был похож на все предыдущие — два солнца висели в небе, окрашивая руины в медовые и лиловые тона. Но между ними уже не было тяжелого молчания. Было тихое, сосредоточенное понимание.

Сердцевина оказалась не тронным залом, а тем самым первым помещением, где они очнулись. Только теперь в центре его зияла бездна — черная, бездонная, откуда исходил леденящий ветер и доносились шепоты миллионов голосов, полные отчаяния и гнева. Это и был Разлом. Не физическая трещина, а шрам на самой реальности.

Тени здесь были не сгустками, а целыми фигурами, отражениями былых катастроф, личных и мировых. И когда они атаковали, каждая Тень била по-своему. Одна обрушила на Марка чувство полной бесполезности, тот самый страх, что гнал его с одной нелюбимой работы на другую. Другая внушала Лире, что ее творчество — всего лишь детская блажь, не стоящая внимания.

Раньше такие атаки разъединили бы их, заставив закрыться в своей боли. Теперь же, стоя спиной к спине, они пропускали эту боль через себя — и делились ею. Марк чувствовал призрачный, но острый укол страха Лиры, а она — его гложущую неуверенность. И это знание не ослабляло их, а делало сильнее. Они не отрицали эту боль. Они признавали ее частью себя. Частью друг друга.

Их объединенная магия уже не была просто щитом и мечом. Она стала музыкой. Плавные, текучие паттерны Лиры сплетались с четкими, ритмичными импульсами Марка, создавая сложную, живую симфонию света. Они не залатывали Разлом силой. Они… напоминали ему о целостности. О том, что было до разлома. В их свете проступали образы — не их старой квартиры, а чего-то более глубокого: первого совместного испуганного взгляда в этом зале, тихих разговоров у двери, молчаливого понимания в бою.

Разлом сопротивлялся. Он выплескивал новые волны Теней, кричал голосами всех их ссор и обид. Лира почувствовала, как силы Марка на исходе. Она сама была на грани.

— Я не могу! — крикнул он, голос его сорвался от напряжения.

— Не заставляй! — крикнула она в ответ, и это прозвучало не как упрек, а как напоминание. Старое, горькое, но теперь понятое. Не заставляй. Прими.

Она отпустила контроль. Перестала пытаться «направить» свою магию куда-то. Она просто выпустила ее — всю свою усталость, боль, но и ту странную, новую нежность, что проросла сквозь пепел. И увидела, как Марк делает то же самое. Его магия, всегда такая собранная, рассыпалась на тысячи искр.

И эти два потока, отпущенные, неконтролируемые, встретились не в заранее заданной точке, а там, где им было суждено. В пространстве между ними. Там, где когда-то была любовь, потом — пустота, а теперь… что-то третье.

Золотой свет вспыхнул не снаружи, а изнутри Разлома. Он не затопил его, а наполнил, как вода наполняет сухую губку. Шепоты смолкли. Ветер стих. Трещина в реальности не исчезла, но ее края затянулись живым, теплым сиянием, похожим на шрам, который больше не болит.

Они рухнули на пол, полностью истощенные. Гул в зале сменился глубокой, немыслимой тишиной.

Через время, не зная, сколько прошло — минут или часов, Лира повернула голову. Марк лежал рядом, глядя в потолок. Он был бледен, но в его глазах не было привычной напряженности. Было пустое, чистое спокойствие.

Он протянул руку, не глядя на нее. Ладонь была открытой.

Лира посмотрела на эту руку. Руку, которую когда-то знала на ощупь, потом боялась коснуться, а теперь… Она положила свою поверх его. Не для магии. Просто потому, что в этом новом, незнакомом мире его пальцы были единственным знакомым местом.

— Что будем делать? — тихо спросила она, глядя на затянувшийся Разлом.

Марк перевернул руку, сцепив их пальцы. Его ладонь была шершавой, теплой, живой.

— Дышать, — ответил он просто. — Пока можем. Вместе.

И они лежали так, среди древних руин, в мире, который только что исцелили не силой былой страсти, а хрупким, новорожденным миром между «я» и «ты». Замок все еще был разбит. Но в его сердце больше не бушевала буря.