Замок летучих мышей

В тот день Милош впервые задумался, есть ли у скуки свой запах.

Они торчали в этом доме уже третьи сутки, и за эти дни Милош успел изучить, кажется, каждый угол, каждую трещину в штукатурке, каждый скрип половиц. Дом был старым – и не просто старым, а древним, с тем особенным, въевшимся в стены самим врменем, когда оно уже не течёт, а застывает слоями, как смола на сосне.

В комнатах пахло нафталином, сушёной мятой и ещё чем-то неуловимо чужим. Каким-то особенным запахом, который бывает только в домах, где до тебя жили другие люди, а ты случайно попавший внутрь гость, которому никто не наливал чай и не стелил постель. Ты здесь чужой, всем обитателям дома это известно. Даже стулья это чувствуют – они скрипят под тобой особенно громко, будто жалуются.

Милош сидел на подоконнике в библиотеке и болтал ногами, изнывая от безделья. Он пробовал смотреть в окно, но там тоже все было уже разведанным и привычным. Прямо за окном рос старый дуб, его ветви царапали стекло, и каждый раз, когда ветер усиливался, по комнате разносился тихий скрежет: как будто кто-то просился внутрь, но стеснялся постучать громче.

– Слезь оттуда, – сказала Янка, не оборачиваясь.

Она стояла в центре комнаты, задрав голову к потолку. Свет от пыльной люстры падал на её волосы, и рыжий огонь вспыхивал, словно на сигнальном маяке. Янка всегда и везде умудрялась вести себя так, будто она главная. Даже в чужом доме, даже когда кругом чужие книги и чужая пыль.

– Я ничего не делаю, – сказал Милош.

– Ты болтаешь ногами. Меня это раздражает и отвлекает.

– От чего? Ты же просто стоишь.

Янка не ответила. Она крутилась на месте, разглядывая корешки книг. Библиотека была огромной – Милош даже представить не мог, что у одного человека может быть столько книг. Они стояли на полках от пола до потолка, лежали высочеными стопками на полу, громоздились на подоконниках, на креслах, даже на каминной полке. Некоторые были такие старые, что кожаные переплёты потрескались и облупились, и казалось – дотронешься, и они рассыплются в труху, как осенние листья, перезимовавшие под снегом и высушенные потом весенним солнцем до пергаментной сухости.

Милош подумал, спрыгнул с подоконника и подошёл к сестре, просто чтобы не сидеть одному. Потому что, если признаться самому себе честно, комната выглядела мрачновато, и остаться, например, одному в ней было страшновато. В углу библиотеки стояло чучело совы с выцветшими стеклянными глазами, и эти глаза, кажется, следили за всяким, кто заходил в комнату. Милош знал, что это глупость, что чучела не смотрят, но всё равно предпочёл держаться поближе к сестре.

– Смотри, – Янка закончила вертеться, остановилась и ткнула пальцем в корешок на уровне своего плеча.

Книга была толстая, в тёмно-зелёном переплёте, без названия. Вместо букв на корешке золотился тиснёный глаз. Открытый, немигающий, с вертикальным зрачком. Глаз был сделан так искусно, что казался выпуклым – хотелось провести пальцем, проверить, не моргнёт ли.

– Козлиный, – сказал Милош.

– Что?

– Зрачок. У козлов они такие, квадратные. Ну, почти квадратные. Если присмотреться.

Янка посмотрела на брата с недоверием и скрытым уважением. Редкое чувство. Обычно она смотрела на него с раздражением или с жалостью, но сейчас в её взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Откуда знаешь?

– В интернете видел. Когда делал доклад про сельское хозяйство. Там надо было про коз рассказать. Про их пользу и особенности разведения…

– И как, рассказал?

– Мне поставили три, – вздохнул Милош. – Учительница сказала, что я слишком много внимания уделил глазам и недостаточно – удоям. Но козлов я запомнил. У них глаза не такие, как у всех.

Янка хмыкнула и потянулась к книге. Пальцы сомкнулись на корешке, и в тот же момент сверху, с самой верхней полки, на неё обрушилось что-то тяжёлое и пыльное. Удар был неожиданным и такой силы, что Янка пошатнулась и чуть не упала на книжный шкаф. Тот жалобно скрипнул, но устоял.

– Ай!

Янка отшатнулась, чихая и размахивая руками, пытаясь стряхнуть с себя то, что на неё свалилось. Милош отскочил к двери, готовый рвануть за родителями. Сердце колотилось где-то в горле, и на мгновение ему показалось, что сейчас из пыльного облака высунется чья-то рука и схватит сестру за горло.

Но это была просто еще одна книга.

Огромная, старая, раскрывшаяся при падении веером жёлтых страниц, она лежала на полу, и листы всё ещё шевелились, будто книга дышала.

Кроме книги, сверху полетело и еще что-то. Пыль!

Пыли было столько, что Милош сначала подумал – пожар. Белесое облако взметнулось до потолка, заклубилось в косых лучах света, пробившихся с улицы, оседало на лицо, на волосы, на язык. Пыль была мелкая, сухая, и у неё был вкус старых чердаков и забытых вещей. Скорее всего, точно такой же вкус бывает у времени, если его лизнуть.

Янка чихнула три раза подряд. Потом ещё два. Потом просто стояла, вытирая глаза кулаками, и была похожа на привидение, которое забыло, что оно умерло, и теперь бродит по свету в поисках своего тела.

– Ты как? – спросил Милош с безопасного расстояния.

Голос у него дрогнул, и он сам это услышал. Пришлось откашляться, чтобы не позориться перед сестрой.

Янка разлепила веки. Глаза у неё были красные, как у кролика.

– Я вся белая, да?

– Белая не то слово. Ты как статуя. Если сейчас замрёшь, я поверю, что ты всегда здесь стояла. Библиотечная достопримечательность.

Янка хотела ответить что-то ядовитое, но вместо этого чихнула снова, потом ещё раз, потом уставилась на свои ладони и замерла.

– Смотри.

Милош подошёл ближе, всё ещё готовый дёрнуться обратно, если что. Вокруг было слишком тихо, слишком неподвижно, и пылинки в воздухе, кажется, перестали кружиться.

На ладонях Янки пыль не лежала серым слоем, как положено нормальной пыли. Она искрилась. Мелкие крупинки переливались синим и золотым, будто внутри каждой горела крошечная лампочка. Словно пыль была живой и сейчас щурилась со свету, радуясь, что её наконец-то выпустили из книги.

– Офигеть как красиво! – выдохнул Милош.

– Отряхни меня.

– Сама отряхнись, вдруг она заразная?

– Я не вижу, где испачкалась! У меня глаза запорошены!

Милош вздохнул, намекая: «вечно я за старшую сестру отвечаю», подошёл вплотную и принялся хлопать Янку по плечам, рукам и спине. Пыль не желала бросать свои игры, поднималась в воздух, оседала на нём самом, искрилась, щекотала ноздри. Она была странно тёплой на ощупь – не нагретой солнцем, а именно тёплой изнутри, как кошка, которая спала и видела сны.

– Не стряхивай на пол, – скомандовала Янка сквозь чихание. – Собирай в кучу.

– Зачем?

– Не знаю. Интересно просто, почему она не такая как обычная пыль.

Они, как смогли, сгребли пыль в небольшую горку и перенесли ее в ладонях на дубовый стол: массивный, тёмный, с вырезанными по краям головами грифонов. Когти грифонов вцепились в столешницу, и казалось, что птицы вот-вот оживут и захлопают каменными крыльями.

Собранная в горку, пыль переливалась ещё сильнее. Она мерцала в такт каким-то своим внутренним ритмам, и от этого мерцания у Милоша начало немного кружиться голова. Или это от духоты? Или от того, что он с утра съел только бутерброд с противным плавленым сыром?

– Как это так? – он протянул палец, чтобы потрогать сияющую горку.

– Не трогай!

– Почему?

– Вдруг она и правда ядовитая?

– Тогда ты уже труп, – резонно заметил Милош. – Ты в неё с головой окунулась. Если бы она была ядовитая, ты бы сейчас уже лежала и у тебя изо рта шла бы пена.

Янка задумалась. Потом чихнула.

– Ладно, трогай. Ты же тоже весь в ней и так.

Они потрогали. Пыль была тёплой и мягкой, как пух, и на пальцах оставалось лёгкое покалывание – будто миллион крошечных иголочек массировал кожу.

– Волшебная, что ли? – усмехнулся Милош, но как-то неуверенно, потому что в глубине души будто уже начинал в это верить. А как не верить, если видишь такое своими глазами?

Янка не ответила. Она смотрела на книгу, которая упала с полки. Та так и лежала раскрытая, и на пожелтевшей странице чётко, почти каллиграфически, было выведено фиолетовыми чернилами:

Пыль, что лежит на книгах дольше, чем люди живут, помнит больше, чем люди знают. Сдунешь – проснётся…

Чернила были старые, местами выцветшие до коричневого, а буквы поначалу казались вовсе незнакомыми, а потом Милош понял, что читает их вполне ясно. И от этих букв веяло такой страшной и непонятной древностью, что Милошу вдруг захотелось вытереть пальцы о штаны и никогда больше не прикасаться ни к чему в этой комнате.

– Ян, – позвал он тихо. – Ты читаешь?

– Читаю.

– И что там дальше? Мне чего-то не хочется...

Янка подняла на брата глаза. В её зрачках, как в зеркалах, отражались искорки пыли, и на мгновение Милошу показалось, что у сестры тоже стали квадратные зрачки – как у того козла из интернета, про которого он делал доклад. Но это, наверное, просто игра света.

– Там написано, что мы только что натворили.

В горле запершило – то ли от пыли, то ли от страха. Милош сглотнул.

– А поконкретнее?

– А поконкретнее – пошли отсюда побыстрей.

Янка решительным жестом смахнула горсть пыли со стола, ссыпала её в карман джинсов – карман сразу оттянулся и стал тёплым, как грелка, – схватила брата за руку и потащила к двери.

Милош обернулся на пороге.

Книга по прежнему раскрытая, лежала на полу, и пыль на её страницах слабо мерцала в полумраке библиотеки. Мерцала в такт чему-то – может быть, их дыханию, может быть, биению их сердец. А может, у пыли было своё сердце, и сейчас оно начинало биться, очнувшись после долгого-долгого сна. И на все это смотрело множество поблескивающих в полумраке глаз.

Янка дернула брата за руку, вытащила в коридор и захлопнула дверь

А в библиотеке что-то щёлкнуло, тихо, почти неслышно.

Немного похоже на замок, который был закрыт сто лет, и наконец-то открывшийся снова. Или как будто кто-то, кто спал сто лет, а сейчас проснулся и сел в своей постели, прислушиваясь к удаляющимся за дверью шагам.