Замок Заблудших Душ

Как сложно с прошлым то прощаться

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Как сложно с прошлым то прощаться

Но также сложно возвращаться

Увы, о боли мы промолвим

В тех строках, где покой - антоним

И, знаю, неприятно нам

Сказать хоть что-то тем врагам

Которых ты боишься сам

Но наш герой сказал здесь нет

И тех проблем, что видят бред

И тех людей, что мыслят в гнев

И то любовь посмотрит в след…

Но все же жаль героя мне

А он сильнее всяких бед

Сильнее сигареты вред

Сильнее тех цитат из книг

И даже девушки в тот миг

Но, слушай, счастье он нашел

Искал герой везде и шел

И в глубине увидел то

Что сердце тронуло его

И в той толпе с любовью лживой

Герой познает силу мира:

Нам важно выбирать себя

Среди людей, где нет тебя.

Авторство: kasper

ПРЕДИСЛОВИЕ

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Дорогой читатель, если с вами однажды будет говорить девушка в ночной час на мосту, говоря, что вы потеряли себя. Никогда не смейте идти за ней следом. Откуда вы можете знать, кто она такая. Если к вам прид­­­­ет Мальчик или Девочка, не смейте их прогонять, не смейте их игнорировать. Они пришли именно тогда, когда вы больше всего нуждаетесь в них.

И да, не заблудитесь в Замке, если однажды там будете блуждать по лестницам. А я уверен, что будете. И вот тогда вы вспомните мои слова, когда однажды забредете в такую даль, поймете, насколько я был прав. А до тех пор, пока вы не исписали листок возле своей двери, не стоит вам обсуждать мою правоту и подлинность моих слов. Ведь в жизни бывает все – вдруг вы окажитесь тем самым Одиноким Королем на троне.

Читайте, читайте, мой милый друг, и никогда не забывайте – кто вы такой.

Глава 1. Я заметил ее

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Осень пропитывала все в округе своей холодной влагой, заставляя укутываться как можно теплее. Хотя жара ушла только вчера, сегодня было уже достаточно холодно. Одинокие деревья, еще зеленые, колыхались на северном ветру, осторожно сбрасывая листочки. Пока что это были только самые неудачливые, которые провинились за лето и были вынуждены опасть первыми. А самые достойные сохраняли свое лидерство на кроне дерева, украшая его тонкими прутиками прекрасного лабиринта кроны. Серая брусчатка мелькала под ногами, ребя в глазах своим бесконечным количеством рубцов на обрамлении кирпичика. Сырость витала в воздухе, предвещая сильный продолжительный осенний дождь. Первый в этом сезоне такой продолжительный и убедительный. Укутавшись в капюшон теплой кофты с рюкзаком, словно школьник, я шел на пары в свой вуз. Дальний путь от дома до нового места жительства, которое после будет уже новым домом, ничуть не утомил меня, наоборот, я был безумно счастлив, что смог вырваться из своего дальнего городка. Теперь все родственники, которые раньше практически не вспоминали меня, еженедельно говорят остальным одну и ту же историю: что я учусь в большом городе. Хотя все это уже помимо того, что знают, так еще и слышали в этой версии не один десяток раз. Но, видимо, им было просто приятно вспоминать об этом, словно это их заслуга, а не мои успехи и помощь родителей. Такая же система работает со сплетнями, однако здесь скорее нет зависти, чистая воды пустословие.

Старые дома собрались в самом центре города, архитектура которых поражала своей оригинальностью и общим видом, сохранившимся до сих пор. Казалось, что Екатерина II построила эти сооружения, а местные каждый раз обновляют фасад так, будто сама императрица вновь провела ремонт. Как человеку из маленького города, все эти красоты, даже столь примитивные как старые дома, уже были из разряда великого удивления и восхищения. Ведь в нашем городе это были совсем простенькие дома времен СССР, которые каждый раз ремонтируя, только добивают. Широкие улицы большого города вмещают огромное количество машин и людей на тротуарах, спешащих по своим делам. Каждый занят своим и у него нет дела до прохожих, однако все равно чувствуется легкая озабоченность состоянием прохожего. Не столь эгоистично стали себя вести люди под натиском объема работы. Первые несколько дней мне казалось, что люди совсем другие, но узнав сотую их часть, я все же поменял свое мнение: они были не столь уж и неотличимы от прошлого города, но все же неизменно другие. Теперь лица людей на улицах были совсем другие, другие улицы, другой мир вокруг. Для меня это было грузом с плеч после переезда. Ощущение полного одиночества в совершенно незнакомом городе прятало меня в его улочках, скрывало листвой деревьев в парках, позволяя существовать в тишине и спокойствии мира. Суета вокруг совсем не заботила, внутреннее состояние покрывало все остальное сполна.

Уже на подходе к вузу начало становиться тесновато на тротуаре. Толпы студентов копились возле входа в корпус и курили. Мне было в этот же самый корпус. Лица, совсем не похожие друг на друга, одежда, рост, волосы, голоса — все это мелькало перед моими глазами как калейдоскоп людей. Их было невообразимое количество, каждый день я видел совсем незнакомых мне людей, но я был этому очень даже рад, ведь новизна для меня была дороже, чем гнусная обыденность. Среди всех этих незнакомцев мне нужно было найти еще одних незнакомцев —своих сокурсников, с которыми мне было суждено пройти в аудиторию. Мы были знакомы всего пару дней, но они для меня оставались такими же незнакомцами, как если бы мы встретились на улице и обменялись парой слов. Я стал тщательнее обдумывать в голове границы ролей людей в моей жизни. Поэтому я просто не мог записать их в свои друзья, но это только пока что. По крайней мере, я надеялся, что после пары случаев они непременно ими станут. Разделив с ними трапезу курения, мы отправились на пары. Учебный день не предвещал сложностей, что подтвердилось на практике, и после пар я отправился в общежитие.

Как это всегда водилось, мы жили втроем. Мои соседи на удивление были неплохие ребята, с которыми хоть и было иногда страшно жить вместе, но только лишь потому, что повернутые мы были все трое. Еда доставляла еще большее удовольствие, чем прежде, ведь теперь ее было в дефиците. Голодные будни студента наступали все ближе, так и познаешь вкус денег. Поэтому любые мероприятия в вузе, где бесплатно можно было поесть, были первыми в списке на посещение. После еле как приготовленного обеда я улегся на кровать. Уже выработанное правило, что после душа или еды нельзя ложиться на кровать ни в коем случае, иначе уснешь с большой вероятностью, можно было нарушить. Планов не было. Однако едва заснув, читая книгу Мураками, мне написали.

Телефон редко включался от уведомлений в личных сообщениях. Казалось, это теперь его новое правило, которому я, почему–то, был даже рад. Я стал замечать, что все больше использую в своем быте слова «я счастлив», понимая, что это действительно так. Беззвучный телефон привлекал меня намного больше, ведь так было намного спокойнее, чем, когда он постоянно трезвонил от сообщений людей, ищущих во мне то, чего не было никогда. Меня позвали прогуляться. Девочка из нашего общежития снова скучает, сидя в четырех стенах, и хочет прогуляться. А я и не против скрасить досуг разговорами. Но тут стоит немного отмотать назад, чтобы в полной мере познать случайность нашей встречи.

Стоял теплый вечер того же месяца, дул приятный ветерок, а на улицы стекалось все больше людей. В этот день мы пошли с новыми одногруппниками отметить наше поступление. Так как многие были не местные, выбором подходящего пространства занимался паренек из нашей группы. И так совпало, что я и еще одна девочка должны были прийти пешком. На мое удивление мы жили в одной общаге, но этажом выше меня. Так и решили прогуляться от общаги до дамбы, где должны были собраться вместе. Изначально мы планировали на автобусе, но решили иначе.

Она ожидала меня возле главного входа в наш имитированный дом. Опираясь на поручень, Девушка с интересом смотрела в своем телефоне, но, увидев меня, убрала гаджет.

– Я хочу прогуляться, город посмотреть, – сказала она и поправила на плече свою сумочку с брошкой бабочки. Это была алых цветов бабочка, с желтыми едва заметными расплывчатыми узорами. На ветру она едва позвякивала, словно маленькие колокольчики играли свою детскую симфонию.

Так я и стал ее гидом на этот вечер, зная город лишь вскользь и руководствуясь навигатором без геолокации. Но я сохранял уверенность, почему–то я очень хотел стать для нее гидом, в котором она будет уверена, даже если я иду по этому пути впервые.

Теплые тона краски домов укутывали нас в последние теплые деньки, а солнце отпускало свои еще горячие лучи нам в лицо, когда мы шли с ней по тротуару парка. Светящиеся арки треугольной формы над нашими головами создавали ощущение некого портала, выйдя из которого, мы увидели большой парк с лавочками возле такого же большого концертного зала. Пристроившись ко всей этой композиции, стояла православная церковь. Как два самых преданных фотографа, мы не могли не сфотографировать. Было слишком красиво и атмосферно, чтобы пройти мимо и не снять на телефон. Такое вот мы, новое поколение – не сфотографировал –не видел. Так же работало и с едой и другими вещами, нужно было обязательно сфотографировать и выставить к себе на страничку: вдруг у других такого нет, а у меня есть. Нужно похвастаться!

Разговор особо не вязался, она однозначно стеснялась, но меня это никак не останавливало. Я болтал практически не замолкая, просто обо всем на свете. Даже рассказал свой маленький опыт прогулок в новом городе. Ландшафт и дома сменялись вокруг нас, но единение разговора между нами не исчезало никуда. Она порой тоже подолгу что–то рассказывала, а я внимательно слушал.

Мы собрались на продолговатой дамбе под большим мостом. Прямо под широким мостом для машин и пешеходов через могучую реку располагалась дамба. Это был бетонный отросток шириной для двоих людей, края которого омывала река. В темной воде отражались тысячи огней большого города, она стала зеркалом человеческой сущности, где находит отражение вся жизнь людей в поздний час. А мы стали ее частью, когда собрались праздновать на ней. Водоросли плавали в бурных волнах воды словно кораблики, но совсем не прочные, ведь могли развалиться в любой момент. Ветер обдувал наши лица и игрался с волосами, но сегодня однозначно задорнее, ведь то и дело приходилось поправлять волосы, чтобы не загораживали вид. Во мраке тьмы наша компания скрылась и тем самым уединенно отмечала собственный праздник, который и стал местом первого знакомства, послужившего началом новой арки истории. Задумываясь об этом всем, я стоял и попивал из своего бумажного бокальчика. Люди вокруг неслись по своим делам, совсем нас не замечая, что было только лучше, ведь не было лишних взглядов прохожих. Праздник ведь не у них. Я пытался вспомнить что–то в своей голове, мысли стали уносить меня все выше в полет. Я очнулся через минуту от похлопывания по плечу от своего нового друга.

– Ты чего? Пошли с нами!

Однако улетев, я совсем забыл, а что же я делаю здесь. Неожиданно ветер подхватил мои руки и голову и стал кружить в воздухе, я взлетал все выше над городом. Отсюда виднелась та самая большая река, мост, тысячи домов, дороги и люди. Миллион людей были как на ладони, а я все смотрел на них. Все стало необычайно новым, хоть и воспоминания прошлого еще живы в голове, окружающий мир стал абсолютно новым, как будто только вчера его открыли из новой коробки. Чудесное чувство, только жаль, что так нельзя остаться навсегда. Нельзя взглянуть на весь новый для тебя мир на более долгое время. А может быть, я хотел побывать на Мадагаскаре. Но тут меня уже никто не спрашивал, напиток давал о себе знать, поэтому, спустившись на землю, я не мог нормально ходить. Я оглянул взглядом веселящихся людей с ощущением радости, что имею честь быть тут, среди них. Видеть ее. Ну почему же я замечаю ее среди них всех? Специально пробуя забыть, что она здесь, я все равно поворачивал голову и первой видел ее. Мне даже доставляло удовольствие посмотреть на нее. По одному взгляду я видел ее настроение, главное, чтобы оно было замечательным. Никто не должен грустить в такой день, все же праздник. Ну а мне можно, я все равно улыбнусь, будет не видно. Наконец, послав все мысли прочь, я приступил ко второму бокалу.

В такой момент сигареты были особенно вкусны, поэтому уже третья за вечер табачный сверток лежала у меня на губах. Она тоже курила, теперь мы разделили сигарету на двоих. Одного я не мог вспомнить в тот момент, когда мы успели ее разделить. Я стоял в трех шагах от нее, определенно зная, что она в порядке. Среди всей толпы я заметил всех, кроме нее на том самом месте возле вуза. Остальные не привлекли моего внимания вовсе, ведь я заметил их первыми, что автоматически делает их не такими и интересными для меня. Но ее я заметил не сразу. Бредовые мысли вновь посетили мою голову, ноги стали ватными, а воздух тяжелым. Я снова хотел говорить. Ну что за идиотская привычка говорить, постоянно и ведь с людьми! Ладно бы с кошками или собаками, да даже если с камнем, но с людьми! В этом мире было нельзя разговаривать по душам с теми, с кем делишь даже свой обед. Такому правилу я следовал уже три года, но из своей халатности опускал его порой, за что всегда потом приходилось платить. Однако совсем другая ситуация, когда ты можешь с уверенностью начать есть, даже если поменяешь тарелки местами. Но рядом с ней я хотел вновь сказать, как это все абсурдно и глупо, как солнце глупо поднимается и глупо садится. Как деньги стали просто бумажками, в которые можно обратить что угодно, даже человеческую душу. Но я смолчал, язык не повернулся сказать и слова. Все осталось в самой глубине моей глотки, заткнув пространство комом, что уже несколько лет не позволял мне говорить.

Она сказала, что я понравился ей, пока мы шли до места встречи. Мне стало страшно.

После небольшого пьяного праздника в честь поступления, мы отправились по домам. Тот вечер я запомню надолго, ведь именно он нас так сдружил. Чужих людей сплела вместе нить судьбы, подарив им общему будущему нужный формат, в котором он и должен был быть.

Мы шли вдоль узкой улочки, которая виляла между невысокими домиками, в окнах которых горел тусклый свет. Очень плотное расположение жилых домов теснило нас, но в то же время создавало атмосферу компактности и спокойствия, которое так было нужно после бурного празднования. Мерцающий свет одинокого фонаря озарял потертый асфальт, по бокам которого росла трава. Ее сминали тысячи раз, но она все так же сохраняла свою форму, дабы в ней могла спрятаться очередная кошка, как та, что пробежала мимо нас. Дорога шла вверх по склону, немного запыхавшись, мы все равно продолжили свой путь. Уже было довольно темно, поэтому мольбы были обращены, чтобы нас пустили в общежитие. Удача сопутствовала нам, поэтому мы с ней оказались в одном и том же здании, только отличались этажи, но и это не мешало нам случайно видеться в свободное от учебы время. Чаще всего это были такие же прохладные и темные вечера, как этот. Ботинки шаркались об асфальт, но меня это не заботило, я разглядывал возвышающиеся дома. Каждый из них как–то по–особенному выделялся от остальных, меня завлекало подобное занятие. Один чуть выше, другой шире, но другого цвета, а третий вообще со шпилькой и выглядел как замок. И всюду витал холодок, который подтрунивал над нашими и без того замерзшими руками. Рассеянный взгляд достиг небольшой таблички фамильного дома, после чего я впервые сказал ей:

– Смотри, тут даже фамильный дом есть, – и указал на табличку, которая, склонившись на бок, стояла возле дверей в гараж.

Исходя из недостатка места на таких улицах, гаражи были первым этажом, над которым и располагались жилые помещения. Возле дверей стояли почтовые ящики, которые потеряли надобность еще пятнадцать лет назад, от того и начали ржаветь и загнивать окончательно. Теперь даже письма стали редкостью и необычным способом связи. Их не читали.

– Да, тут интересные домики. Вот бы жить в таком. Тут тихая улочка, машины редко ездят.

После ее слов я ненароком подумал, что было бы славно купить такой дом вместе с ней. Но поймал себя на глупости такой мысли, а потому быстро стер ее из головы.

Глаза совсем не отличали предметы в темноте. Все сплывалось в один большой калейдоскоп оттенков и ярких вспышек. Ее образ на мгновение пропал из виду, а через секунду уже и тени от Девушки было невидно. Оглядываясь, я пытался найти ее, но все было тщетно. Легкий звук подвески бабочки заставил меня повернуть голову вперед, и я вновь увидел ее.

– Ты чего? Потерялся? – и она усмехнулась.

Смотря на кошку в окне одного из домов, я вдруг вспомнил, что люблю кошек. Это был красивый сибирский кот, однако цвет его шерсти было узнать невозможно, ведь мы могли заметить лишь его темный силуэт, освещаемый люстрой позади него. Почему я подумал о доме для нас? Несусветная глупость, которая должна была изжить себя в моей голове, но я прокрутил ее еще раз десять в своей голове и окончательно забыл об этом. Теперь меня заботило лишь то, что мы шли тут совсем одни. Хотя было всего одиннадцать часов вечера, а люди совсем исчезли. Я прозвал эту улочку улицей кошек из–за большого количества таких жителей в этой местности. Мы встретили около пяти кошек за несколько минут. И все были бродячие, но это было лишь моей догадкой, ведь коты могли просто выйти на прогулку из одного из домов. Низкие окна красного дома номер 16, табличка номера которого была довольно старой, но покрашенной в новый цвет, как и весь дом, теперь привлек наше внимание среди остальных домиков.

– В моем родном городе полно таких, только краски новой на них нет, – сказала она, нежно проводя своей рукой по углу фасада. – Удивительно, как такие дома стоят десятилетиями и до сих пор столь красивы. Люди стареют, поколения даже сменяются, а дома неизменно покоятся на том же самом месте.

– Дома – хранители очага семьи, куда ж им деться. Вот если семья умрет, тогда возможно да. И то, вряд ли, заселиться новая, – ответил я с легкой улыбкой.

Она ничего не ответила и пошла дальше.

– Оказывается, наши одногруппники хорошие ребята, не ожидала, что так сдружимся в первый же день, – продолжила она после легкой паузы, которая показалась мне целой вечностью.

Я ждал ее слов, чтобы вновь услышать, как она говорит. Однако заводил разговор вглубь и сам, лишь бы не случалось неловких пауз, поэтому десятки мелких шуточек наполняли наш разговор. Действенный способ, однако недолговечный. Но и природа была вокруг прекрасна в ночной час, поэтому проблем с подбором тем не было.

Мы стали обсуждать, кто кому как понравился.

– Никита просто раздражает, маменькин сынок. Вечно говорит какую–то ерунду. Еще и на пост старосты хотел, как хорошо, что не выбрали его, – сказала она и посмотрела на меня.

– Да ну ты чего? Относись к нему проще, он еще хочет подурачиться. Зато смешно и не скучно на парах будет! А проиграли на выборах мы потому, что вас, девочек, было попросту больше, чем мальчиков.

– Бе–бе–бе. Лиза лучше староста, чем Никита.

– Зато он толкал бы свою идеологию, – и я рассмеялся.

Она тоже.

– Но все же, нас бы отчислили в первый же день после такого. Ему самому нужна отдельная староста, чтобы следить за ним.

– А как тебе Егор?

– Прикольный, тихий такой, но немного странный. Когда мы только все собрались, он даже не помнил, на какой факультет вообще поступил! Как так можно было? – Она отпила своего сока, который несла еще с дамбы.

Я посмеялся.

– Мальчики у нас вообще поголовные фрики. Ну... только мы с Ильей красавцы!

– Ой, да конечно, гейская парочка! – и она вновь посмеялась и выпила еще глоток сока.

Теперь пить хотел и я. Но был рад, что шутка про Илью ей понравилась, хоть и была гейская. Кажется, это становилось в пределах нормы, чему я был даже рад. Так становилось намного веселее. Мужчины должны скооперироваться, чтобы не погибнуть в бою длиной в 4 года от рук девушек, поэтому мы должны быть сплоченные. Только вот видимо Илью мы потеряем, ведь на первой же встрече он увлекся разговором с девочкой. Но это уже преувеличиваю я, и тоже, только ради шутки. Не думаю, что она его так скоро украдет у "мужского общества".

Мы прошли в обратную сторону по всему маршруту и уже подходили к общежитию. Было едва ли одиннадцать часов, но довольно темно, даже темнее обычного. Но нас это не смущало, обычная прогулка, как и все остальные. Приятные собеседники могут гулять бесконечное количество часов, поэтому мы продолжили обсуждать новые темы. Удивлению не было предела, с ней действительно было о чем говорить. Безмерное спокойствие, даже в моменты восхищения, помогало тому, что я отлично скрывал все, что чувствовал. Если я чувствовал вовсе.

–Я люблю смотреть фантастику. Гарри Поттера я смотрела раз десять, а еще книжки читала. "2012 " тоже крутой фильм, смотрела его с мамой еще полтора года назад. По телику в новый год крутили мультики на "Карусели", а я не отрывалась и смотрела. Кунг–фу панда – тоже пересматривала кучу раз, – она немного отдышалась и продолжила, – в общем мультики я люблю!

–А я больше смотрю детективов, но и старые фильмы меня тоже привлекают своей этой небрежной пылью на экране, которая показывает, насколько давно его снимали, но смыслы актуальны и сейчас. Только вот в детстве я тоже мультики смотрел, так что понимаю тебя, – я почесал голову и посмотрел на небо. В волосах я нашел листочек, упавший с дерева.

Тысячи звезд тихонько вышли на небо и освещали нам путь вместе с фонарями дорог. Наш путь подходил к концу, уже виднелись двери общежития.

К счастью, нас пустили даже без задней мысли, чему я безусловно обрадовался, потому что ужасно хотел спать, а не разбираться, почему мы так поздно. Но порой все же приходилось объяснять вахтершам. Мы все знали хороший способ: плитка шоколадки и улыбка. И им приятно, и нам не сложно. И ты уже на хорошем счету, будут пускать и еще спрашивать, как прошел день.

Мы поднялись на лифте, после чего наши пути расходились. Стоя на балконе, который служил точкой расхода, я выкурил еще сигарету, с каждым затягом вспоминая ее. Пара глотков спрайта освежила горло, я вновь вспоминал вечер. Теперь воспоминания о нем определенно останутся в моей памяти надолго. Действительно стоящий момент, его никак нельзя забыть, как это было с другими фрагментами жизни.

Я достал из кармана скомканный кусочек бумажки и написал карандашом, приложив к холодной кирпичной стене: 1.09.2025 – мы шли домой вместе. Я не должен ее забыть.

Тусклый фонарь тщетно освещал зеленую, залатанную скамейку –весь наш двор. Ветер гонял пакет от чипсов, пока тот не застревал у кустиков, пробившихся сквозь трещины асфальта. Первые капли ночного дождя упали в мусорку. Рассасывая клубничную конфету из глубин кармана, я пытался вспомнить ее лицо, но образ осыпался, словно старая фреска. Я начинал забывать.

Я смотрел на громоздкие строения домов, заползающие друг на друга, образуя крепость великого короля. Богатству его не было предела, как и фантазии. Поэтому его обитель выглядела намного лучше, чем все остальное вокруг. Мне страстно захотелось зайти внутрь. Высокие стены, мозаичные окна, свет в которых не переставая горел. Иногда мелькали тени горничных, которые заботились о чистоте в замке.

– Вот бы и мне такой же. Я бы смог жить в нем вечность. Свой личный замок! –подумал я, но потом сразу подумал о будущем, что совсем сойду с ума от одиночества в каменном лабиринте.

Сколько существует историй, что люди терялись в стенах замков, сколько призраков прошлого живет в углах шкафов. Они, в попытке спрятаться от внешнего мира, забивались в самые дальние уголки каменных стен, храня в своей душе историю жизни. И даже после смерти человек вспоминает о жизни. Так значит, он все же хочет жить? Но почему эти призраки потеряны? Почему живут одинокими даже после смерти? Каждый из них просто обязан найти выход, помнить свою ушедшую жизнь и стараться исправить хоть что–то после смерти. Лучше поздно, чем никогда, но в их случае лучше сделать, чем не сделать никогда. Ведь все же для них это "никогда" очень актуально. Пропитанные влагой каменные стены непоколебимо сдерживают в себе всю массу судеб, что однажды вошли внутрь здания, спасая их от всех невзгод мира, где они не нашли себе места. Одинокий Король сидел на своем огромном троне, касаясь руками позолоченных демонов, которые обрамляли его тронное кресло. В покоях Короля царит величественный полумрак, смягченный лишь отблесками пламени, играющего в огромном камине. Стены, обитые темно–зеленым бархатом, украшены гобеленами, повествующими о славных победах королевства – рыцари в сверкающих доспехах, сражающиеся с драконами, короли, заключающие важные договоры, сцены охоты в густых лесах. Огромная кровать с балдахином из тяжелой парчи, вышитой золотыми нитями, возвышается на небольшом помосте. Балдахин украшают гербы королевской семьи, искусно выполненные из цветных камней и драгоценных металлов. На кровати – ворох подушек из шелка и лебяжьего пуха, накрытых меховым покрывалом.

Вдоль стен стоят резные дубовые шкафы, полные древних фолиантов в кожаных переплетах, украшенных золотым тиснением. На полках –диковинные предметы, привезенные из дальних странствий: резные статуэтки из слоновой кости, восточные вазы с причудливыми узорами, иноземное оружие.

И среди всего этого богатства он все так же одинок. Мягкий свет огня свечей усыплял его большие темные глаза. Ему не с кем было даже поговорить по душам, хоть все его слуги были добры к нему. Но так мало людей, которые могут говорить с тобой о тебе. Теперь я уже не хотел иметь такой же замок, мне было искренне жаль Одинокого Короля.

Небо затянули окончательно тучи, набрякшие влагой, словно переполненные амбары. В одно мгновение мир погрузился в серую дымку, и разразился дождь – не просто морось, а настоящий ливень, с яростным напором обрушивающийся на землю. Крупные капли, словно серебряные пули, пробивали толщу воздуха, оставляя мокрые отметины на стеклах и тротуарах.

Глава 2. Ошибка выжившего

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Я стал вести дневник, куда записывал каждую нашу встречу. Но немного подумав, я все же решил, что это странный поступок, ведь она мне даже не нравилась. Мои чувства не были определенными, я просто был увлечен ее образом. В этом не было ничего такого, однако меня это даже пугало. Но я определенно хотел писать дневник, где буду записывать наши с ней разговоры, небольшие факты о ней. Отчетливо понимая, что это лишь глупость моего сознания, становилось паршиво от своих действий, от этого мира, который я так испортил вокруг себя.

Холодный кофе стоял в кружке уже четвертый день. Хлеб, который обзавелся зеленым налетом, и одна единственная конфета. Увидев положение дел, встав однажды утром, я понял, что завтрак будет скудным. Шутка про сигарету и воздух на завтрак становилась все больше реальностью, чем приколом. Глоток за глотком и кофе уже был выпит, закуска в виде хлеба подошла идеально. Однако пришлось отрезать все пораженные участки, от чего его стало очевидно меньше. Умывшись, я выглянул в окно, там было все так же пасмурно, как и вечером, но к тому же усилился ветер. Люди укутались в куртки и теплые штаны, но их пути все так же оставались неизменны – на работу и учебу. Стоя на балконе в кофте и шортах, я прочувствовал в полной мере погоду этого дня, ведь единственным теплым в этом всем был пепел догорающей сигареты. В такие моменты я всегда представлял события прошлого и сильно затягивался. Через дым выходили они наружу и никогда не возвращались.

Я наскоро собрался и вышел на учебу. Забавно, я шел так каждый день, но каждый день ощущался этот путь как в первый раз. Погасшие неоновые вывески магазинов еще спали, а я уже куда–то шел.

Порой мне казалось, что все это полная глупость. Одна большая, захватившая все остальное. В итоге мой мир, моя душа и голос – все стало большой ошибкой, ошибкой выжившего. Прошлые мои слова, мысли, затмения души, которые я испытывал к этой девушке, придуманы единственно для того, чтобы как–то исправить сквозную дыру в моем сознании. Потребность ощущать нужность и важность совсем стала приторной. Может, именно для этого я и выдумал привязанность к ней. Глупость. Меня не привлекал никто, да что уж говорить о людях, меня не привлекала моя собственная жизнь. Живя в мире, который придумал себе сам, все становилось бессмысленным и пустым. Поэтому мертвое сознание придумывало связь моей души с еще чьей–то.

Я стал записывать каждую нашу с ней встречу. Зачем? Не знал даже я сам, не говоря уже о ней. Хотя она и не знала об этом всем, но отчетливо могла догадываться, ведь на то были основания. Мы часто проводили время вместе, готовили еду, слушали музыку. Я стал спать намного больше, чем раньше. Именно во сне я видел то, о чем мечтал в своем мире. Разделившись на сон и реальность, которая была далеко не подлинной, само сознание делилось на две части. Смешно было и то, что две половины были придуманы мной. Поэтому нельзя было сказать, что я живу в реальном мире. Я стал жить где–то посередине между двумя мирами, мотаясь от одного к другому. Каждая наша встреча с ней все больше питала мои фантазии о привязанности, о начале чего–то большего. Каждая строчка о ней была лишь моим вымыслом, ведь поистине она не представляла для меня ничего. Я просто перешел порог того, когда мог еще быть один. Далее начиналась глава, где мы ближе, чем были. Отчетливо понимая, что ничего более дружбы быть не может, я стал яснее видеть вымысел. От чего и хотел абстрагироваться и дальше жить одному. Воспоминания о прошлом умирали. Поэтому существовал мой дневник.

Мое прошлое совсем исчезало, я переставал помнить самого себя. В голове всплывали рассказы людей про деменцию. Однако я все же не был стар, чтобы заболеть таким. Поэтому я все так же не понимал, почему я ничего не помню? Возможно, так было даже лучше, но этого не знал никто, даже я. Ведь я ничего не помнил. Со временем ощущение беспамятства мне даже нравилось. Все эти люди вокруг меня не представляют абсолютно ничего, я просто их знаю, а они не знают меня. Да и не зачем им было меня знать.

Я стал вспоминать вчерашний день. Голова ужасно разболелась, я запнулся об бордюр. Резкая боль, в одно полушарие ударило ножом. Отрывками я стал вспоминать кричащего мальчика на полу в его комнате. Вокруг него стояли люди, шептали что–то. Он, закрыв уши, лежал на полу и кричал. Черный силуэт шел по дороге, пропитанный злостью и агрессией на все и вся, он распихивал людей, проходя к пешеходному переходу. Ночь. Машины редко ехали по дороге. Он решил перебежать. Два шага, и он уже мертв, но он этого не знал. Знал это я, который стоял на другой стороне.

– Стой! – крикнул ему я.

Но он меня не слушал, поэтому шагнул на дорогу, а со второго раза подлетел в воздух. После чего упал навзничь. Я вспомнил, что знал его. Это был мой друг, с которым я дружил в школе. Почему он сейчас здесь, за столько километров от нашего города? Я видел его за день до отъезда, но он меня не узнал. Кажется, спустя шесть лет после выпуска из 4 класса он забыл меня напрочь. А я помнил, помнил, как мы вместе проводили вечера после уроков, как прятались за одной горкой, когда гуляли все вместе во дворе. Как катались зимой на горках на одной ледянке, которую я приносил из дома. Она была замечательной, мне ее сшили родители. Поэтому у меня была ледянка с Крошем из «Смешариков», чем я безусловно гордился. А я помнил. Но почему, почему просто не забыл и его. Видимо, я как–то этим дорожу.

Темное небо укутывало людей в свои мягкие объятия, но я так не хотел, я хотел вырваться и сбежать. Бежать по дороге, которую видел только я. Оставить все позади и бежать, только бежать. Но я был скован цепями прошлого, которое так глубоко сидело во мне. Поэтому мне и не могла понравиться Она. Я все еще был одержим тем, что пережил, хоть и не помнил этого всего уже окончательно. Только самое яркое, которое повторял не один раз, и это осталось не в форме воспоминаний в голове, а осталось на языке.

Глупые записи обо мне, о том, что происходит вокруг и как я тут живу. Хотя и жизнью это назвать очень сложно. Я бы мог остаться мечтателем, представлять, как мы любим друг друга, но я сразу пресекал свои бредовые фантазии. а все имело начало лишь из одного – потребности в тепле. Она его никогда ко мне не проявляла, а я просто выдумывал его. Далее так не могло идти, иначе я бы утонул в этом всем с головой. Поэтому я стал меньше говорить, больше записывать и заниматься бытовыми делами в надежде, что смогу отвлечься, но каждая ночь развеивала мои отвлечения. Я оставался наедине с самим собой и дневником.

Перечитывая свои глупости, которые затянулись надолго, я понял, что, придумывая себе жизнь дальше, просто перестану находиться в реальности. А ведь она спросила меня однажды:

– О чем ты мечтаешь?

А я даже не знал, что назвать, ведь не мечтал ни о чем, о чем мечтали другие. Машины, квартиры, деньги, дорогая одежда были мне не нужны. Хотя нет, потребность была, однако она не была главной. Я мечтал о духовном. Глупо мечтать о деньгах, нужно к ним стремиться. А помечтать можно, например, о настоящем счастье, духовном спокойствии и исцелении души. Имея это все, я бы, теоретически, мог заполучить и все материальные потребности. Каков прок от миллионов, если ты все так же мучаешься от душевных болей и депрессии? Деньгами нельзя подкупить бога, ведь ему не нужны наши деньги. Он бог, а не человек. Иначе каждый человек мог быть богом, но имея столько денег люди действительно чувствуют себя богами, однако это лживое господство. За деньги не купишь душу. Бог не продает души.

В час, когда луна стояла выше обычного, я стоял на балконе в кофте, куря свою последнюю сигарету. Каждый затяг высвобождал воспоминания и, подобно пеплу, тлел и улетал в ночную гладь. Тишина резала слух, но я наслаждался ей. Мерцали огоньки из окон людей, копошившихся на кухнях, готовя ужин. Дул холодный ветер, а я все так же стоял, словно не замечал ничего, кроме своего сознания, которое вновь мучалось от приступа мигрени. В моей небольшой комнатушке общаги меня ждала книга, которую я практически прочитал всего за неделю. Я просто любил читать. Четыреста тринадцать страничек приятно пахли и нежно перемещались на другую сторону книги каждый день, ведь я смаковал каждую главу в надежде вытащить оттуда что–то ценное и полезное для своей души. И это действительно было так. Я пополнял свое сознание чем–то полезным, впервые после столь долгого гниения памяти. Я стал забывать свою жизнь. С каждым днем я помнил все меньше. Голоса и лица людей стирались, замазываясь серым пятном. Теперь, вспоминая то, что было буквально год назад, перед глазами было разбитое зеркало, по которому полосы расходились все дальше, затмевая все, что я пытался вспомнить. До тех пор, пока я не забывал этот эпизод полностью.

Мы говорили с ней, стоя на мосту. Был темный пасмурный вечер, воздух разряжал прохладный моросящий дождь, перебирающий каждую кость уличных странников в такой поздний час. Мысли совсем не собирались в единое целое, лишь разбитым зеркалом представлялись в моей голове. Проезжающие машины заполняли уши своим шумом, который отдавался в бетонной коробке сознания тихим гулом, пронзающим все тело. Тонкие кончики отмерзших пальцев промерзали еще сильнее на ветру, постепенно охватывая все тело общим ознобом. Язык стал совсем неметь, мысли просто не выливались из рта, поэтому молчание стало единственным, что мог выразить я в тот момент. Насущная тема, которая стала бы вопросом вечера, совсем гнила от нашего молчания, ведь мы оба понимали, о чем нам говорить, но все так же ели по ложке тишину, лишь бы не начать первым. Прохожие мелькали раз в десять минут, оглядываясь на нас, но в нашей памяти оставались лишь моментом, который стерся бы тут же.

– Ты же придумал все это? Ложь для самого себя и не более? –вдруг сказала она, облокотившись на поручень моста.

Меня слова застали врасплох, моя решимость говорить скатилась еще ниже. Помолчав, я решился ответить, но все так же сухо.

– Не сказал бы, что это все полностью было одной лишь ложью, однако все возможно, зная меня, –краснеть от лжи я не умел, но морозец создавал мне именно такой образ, поддерживая общую неискренность моих ответов.

– Придумывая себе историю об привязанности, тебе ведь стало хоть чуточку теплее?

Локти ощутили холод железной ограды моста, и я так же уставился в темную гладь воды. Она манила, утягивала за собой. Лишь раз взглянув вниз, руки сами тянулись к горлу, а ноги к прыжку с пятнадцати метров. Общая темнота создавала картину темной комнаты, где зажгли сотни свечей в память усопших. Мне же досталась должность наблюдателя этой картины. Перед моими глазами было целое кладбище, беспомощность все больше охватывала меня. Я совсем не мог им помочь. Холодный ветер обдал лицо, и я вернулся в реальность.

– Придумав всю эту историю у себя в голове, тебе было проще жить, ведь так? –спросила вновь она, взглянув на луну, стоящую высоко в небе.

Я с минуту помялся, сделал глубокий вдох и сказал:

– Да, пожалуй, что так.

В моих словах была нотка нерешимости, ведь все же это было не совсем так.

Однако некий «роман» с ней действительно был выдумкой моего сознания. Но что в нем плохого? Я ведь просто хотел внушить себе значимость другого человека по отношению ко мне.

Она обернулась и взглянула на меня. В ее глазах все еще отражалась луна и звезды, которые пробивались сквозь плотные тучи. Машины пролетали мимо по дороге под светом уличных фонарей и серый как мышь асфальт, по краям которого уже лежали желтые листья. Там было все, кроме меня.

– Ты потерялся. Найди себя, тогда тебе станет и жить проще, –после этих слов она оттолкнулась от ограды и зашагала мимо меня.

Не доставая рук из карманов и пройдя мимо меня, она вдруг остановилась и добавила:

– Пока, надеюсь, ты все же прислушаешься к моим словам.

Я простоял неподвижно минут десять, после чего вновь обернулся к темной глади воды. Теперь я видел волны отчетливее. Холодные всплески белых овец мерцали вдали, их было не видно за темной дымкой сентябрьского вечера, переходящего в ночь. Свежий воздух наполнял легкие, стало трудно дышать. Но набравшись сил, я сдвинулся с места и медленно побрел в противоположную сторону от того, куда ушла она. Я точно знал –туда мне было не за чем. Под ногами хрустели маленькие камушки, которые убегали в рассыпную от моих ног. Почему я потерялся?

Ее слова никак не укладывались в моей голове, ведь я знаю, где я. Как я могу потеряться? Стоя на мосту, я помню, как идти домой, как шел сюда и как вернуться. Так почему я потерявшийся? Ведь не мог я забыть и путь до дома тоже? Не настолько я еще стал все забывать, чтобы потеряться в десяти минутах от дома.

Впереди меня появился человек. В темноте, которую изредка разрезал свет фонарей, шел мальчик, на вид лет семи. Потертые джинсы смотрелись на нем отлично, чего не скажешь о худи, которая своим зеленым цветом лишь отталкивала. Светлые волосы развивались на ветру, а голубые глаза смотрели прямо на меня. Но почему он смотрел на меня? Хоть погода и была прохладной, этому я не придавал значения, ведь не замерз вовсе. Чего не скажешь по моим синим рукам. Но взгляд этого мальчика все глубже въедался мне в душу. Глаза пронизывали каждую клетку моего тела, словно анализируя ее, заставляя подчиниться его воле. Мне стало не по себе.

С каждым шагом мы становились все ближе. Я вновь повернул голову на воду, потом на мальчика. Он не исчез – значит, был настоящим.

Чем ближе он подходил ко мне, тем холоднее становилось на душе. Словно потерянный кусочек пазла стекла начал возвращаться в родные края после долгого скитания, но теперь он был немного другой, более поломанный по краям, поэтому вновь уже не подходил. Машина пронеслась мимо, и поток ветра окатил наши головы, волосы закрыли вид на мальчика, а когда я вновь взглянул на него, он стоял уже возле меня. Свои руки он прятал в карманах, голубые глаза пустовали. Яркий свет, когда–то горевший день и ночь, угас окончательно. Губы обветрились на ветру, а мама говорила: «Не облизывай их на ветру в холод». Но сейчас ему было всё равно, даже на то, что из губы сочилась кровь.

– Ты потерялся? –спросил я после минуты взгляда друг другу в глаза.

Мои едва тёплые взгляды тонули в его ледяных. Он, кажется, мечтал о чём–то похожем на мои, но я знал, какую цену отдал, чтобы во мне осталась хоть капля тепла.

– Нет, – сухо ответил он и отвернулся от меня.

Теперь две одинаковые масти слились, и стало ещё холоднее. Вода была похожа на его глаза. Та вода, в которой ходят корабли, плавают рыбы и тонут люди. Та вода, которая протекала под этим самым мостом, где встретился я с мальчиком, так похожим на меня.

Мысли совсем разбрелись в разные стороны, я забыл, зачем вообще вышел сегодня на улицу, зачем пошёл за ней. Девочка шла, а я шёл за ней, отчетливо понимая, что мне по сути всё равно на неё. Но я всё равно шёл, повторяя её шаги зеркально, идя след в след по ночной улочке города. Листья опадали рядом с нами, огни озаряли маленькие участки дороги, помогая нам не потеряться окончательно. Но ноги не слушались, они хотели побежать прямо туда – свернуть с тротуара, убежать прямо в темную чащу леса, в дебри, где живут монстры, которые так пугали меня в детстве. Но сейчас я мечтал попасть к ним в пасть, нежели вернуться в свою реальность обратно. Пусть лучше буду гореть на костре в лесу, вокруг меня будут делать обряд жертвоприношения, но зато я не вернусь к своим болям. А я всё равно шёл за ней. Глупо и опрометчиво.

– Потерялся ты, а я знаю, куда иду, – сказал он мне, помолчав ещё с минуту.

– Да что вы все заладили? Сначала она, потом ты. Не потерялся я! Знаю, куда мне идти и зачем, –гневно сказал я.

Я достал пачку сигарет и закурил одну. Теперь это всё воспринималось как бред, который я был не в силах осмыслить.

– А ты говорил, что ни за что не станешь курить. Точно ли ты знаешь, куда идешь? Ведь путь уже иной, не тот, что был раньше, – он поправил штаны и достал небольшой листок из кармана – вот, смотри.

Он протянул мне листок, где был детский рисунок семьи. Брюнетка–мама, лёгкая борода на лице у отца, маленький мальчик и их собачка и кошка. Надпись: «Семья».

– Ты разорвал его десять лет назад, помнишь?

В моей голове загудел пароход. Пробежал разряд тока. И финалом воспоминаний было холодное дуло пистолета возле горла. Что я такое забыл? Я это рвал? Но ведь я даже не рисовал такое!

– Ты рисовал такое, – неожиданно выпалил мальчик, держа в руке рисунок.

– Нет, я не мог! А уж тем более порвать!

– Вполне мог. Ты зачеркнул ручкой лицо отца, да так, что остался след на столе, маму ты зачеркнул и порвал вместе с отцом. Мальчика ты распял по конечностям. Единственных, кого ты не тронул, были кошка и собака. Их ты обвёл в сердечко, – он почесал голову и ещё пристальнее посмотрел на меня – ты любил их?

Я вспомнил, как сидел за своим столом в ночной час и чиркал ручкой. Неожиданно на рисунке всплыли все мои линии, все издевательства над рисунком. Появились разводы слез. Кровь выступала как загуститель для разводов от слез, но так ярко она сияла на белом листочке, что была заметнее всего.

– Не мог я… –сказал я и встал в ступор.

Сигарета выпала из рук. Я окончательно стал задыхаться. Холодный воздух сковал лёгкие, привкус сигареты впился в язык. Глаза начали заходить за орбиты.

– Ты потерялся, признай уже хоть это, –сказал мальчик и протянул руку, где лежал брелок с мишкой –держи, это твоё. Пусть хоть оно останется с тобой.

Я взял брелок и положил в карман. Я не помнил и его. Сказав это, мальчик молча прошел мимо меня на другую сторону моста. Я оглянулся и стал пристально наблюдать за каждым шагом уходящего. Стук его ботинок об асфальт отдавался молотом по наковальне в моей голове. Я стал вспоминать свое прошлое. Однако, перенося свое сознание на десять лет назад, все было в тумане. Лица были размазаны, голоса отдавались глухим шумом в ушах. Но я мог едва различать карандаш в своей руке.

— Постой! — крикнул наконец я.

Мальчик был в метрах тридцати от меня, но остановился и медленно обернулся.

— Пошли со мной, я покажу тебе, где искать выход из лабиринта, где ты блуждаешь уже не четыре года, —прошептал он своими кровавыми губами.

Но даже так я все услышал, словно он говорил мне прямо в ухо. Я медленно сделал первый шаг и тут же почувствовал его холодную руку в своей едва живой. Сделав пару шагов, мы провалились в темно–синюю дыру, образовавшуюся прямо в мосте. Гнилой запах воды пробирался прямо в нос. Теперь я совсем начал вспоминать все, поэтому огромные стальные тиски сжимали мою голову.

Глава 3. Замок Заблудших Душ

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Мы падали все ниже и ниже, пока не ударились об дно этого огромного колодца. Пахло сыростью и гнилью. Вокруг был мокрый камень, а стены укутывал мох. Кое–где лежали кости, а рядом с ними бегали мыши. Я встал и попытался осмотреться, но видел лишь то, что было прямо передо мной. Пошатываясь, я встал на ноги и решил идти вперед, но меня кто–то дернул за рукав, и я обернулся.

– Нам не туда, пошли, –сказал мальчик и потянул меня за собой.

Мы шли по длинному коридору, который тянулся, казалось, вечность. Я не видел вокруг абсолютно ничего. Все было во мраке, я мог лишь ощущать тот странный запах. Я словно уже бывал здесь, но все забыл. Почему мы туда идем? Зачем нам прямо туда?

– Потому что там начало всего. Там начало человеческих душ, – не обращая внимания на то, что он опять слушает, что я думаю в своей голове, говорил мальчик.

Путь занял примерно десять минут. После чего мы вышли к огромной двери. Древесина, иссеченная временем и влагой, местами чернела, а местами зеленела от наросшего мха, словно показывая возраст и силу этого места. Аромат гнилой земли и сырости бил в нос, заставляя невольно сморщиться. Массивное железо словно сдерживало дверь, обрамляя ее в кованые полосы, держащиеся на огромных заклепках, каждая размером с кулак. Ржавые цепи беспомощно свисали, словно символ удержания чего–то могущественного. Железо въелось в дерево, став с ним единым целым за века, а царапины и следы когтей намекали на существ, безуспешно пытавшихся прорваться сквозь нее.

– Помнишь, как ты впервые сам ее открыл? – спросил мальчик.

– Чего? Ты вообще, о чем? Я ведь тут впервые, – ответил я, озадаченно посмотрев на него, но, кажется, ему это не понравилось, словно я ему врал.

– Открывал–открывал. И этим ты можешь гордиться. Не каждый ее смог открыть, –он поднял свой взгляд на самую вершину двери и стал рассматривать герб, который величественно располагался почти у самого потолка.

Над самой серединой массивной деревянной двери, словно надгробная плита на склепе, возвышался герб. Он был вырезан из той же почерневшей от времени древесины, и детали его с трудом различались в полумраке. Но даже при тусклом свете факела, воткнутого рядом, было видно, что главным элементом герба была змея. Змея была изображена в виде уробороса – свернувшись кольцом, она заглатывала собственный хвост. Чешуя змеи, если присмотреться, состояла из множества крошечных черепов, плотно прижатых друг к другу. Глаза у змеи были пустыми глазницами, словно она давно ослепла, но в то же время казалось, что она видит сквозь время и пространство.

– Ну, – вновь повернулся он ко мне, – открывай давай! Чего стоишь. Я уже замерзаю. Холодно тут, как и всегда. Брррр.

Я нерешительно коснулся массивной железной ручки и потянул ее на себя. Дверь не поддавалась.

Я вспомнил, как смотрел однажды на звезды. Это был такой же обычный вечер, как и всегда. Но он стал особенным, потому что вышел прогуляться я с отцом. Он редко со мной хоть как–то взаимодействовал, но тот вечер стал исключением. Мы вышли прогуляться, потому что он захотел показать мне огоньки на небе. Мириады звезд рассыпались по бархатному полотну ночного неба, словно бриллиантовая пыль, просеянная сквозь ткань мироздания. Каждая звезда – далекий маяк, мерцающий посланиями из глубин космоса, рассказы о рождении и смерти миров. Глядя на этот бесконечный звездный океан, чувствуешь себя крошечной песчинкой, затерянной в бескрайних просторах космоса, и одновременно частью чего–то огромного и непостижимого. Мы рассматривали их долго –минут десять, в абсолютной тишине. Где–то стрекотал кузнечик, ветерок колыхал траву, а мы рассматривали огромное полотно над головами.

– Смотри, – отец указал пальцем в небо, – это большая медведица, – перевел руку в другую сторону, – а это малая медведица. Красивые, правда?

– Да, очень, –подхватил я, совсем не понимая, как он их отличает.

– А вот полярная звезда. Она самая яркая и красивая. Люблю эту звезду. Сам в детстве рассматривал ее часами. До того она мне нравилась.

– И правда очень яркая и красивая!

Я пришел домой радостным и довольным, что смог посмотреть с отцом на звезды. Это был единственный раз в жизни, когда я смотрел на звезды с кем–то. Остальные совсем не понимали их прелести. Так редко можно было увидеть звезды на небе, а люди так безразлично относились к ним. Ну и пусть.

Дверь дрогнула и, запинаясь об пол, отворилась. Перед нашими глазами предстал изящный коридор. Бесконечный коридор замка простирался вдаль, извиваясь змеей и скрываясь за чередой плавных поворотов, обещающих новые, неизведанные части древней постройки. Под ногами мягко пружинил роскошный красный ковер, приглушавший шаги и добавлявший интерьеру атмосферу тепла и величия. Вдоль стен, словно стражники, выстроились ряды дверей, плотно прилегающих друг к другу, каждая из которых хранила свои тайны и секреты.

Множество мерцающих свечей, расставленных в изящных подсвечниках на стенах, отбрасывали причудливые тени, играя на лицах и создавая ощущение таинственности. Свет пламени, танцующий на стенах, то подчеркивал детали старинной кладки, то скрывал их в глубоких тенях.

Под потолком, словно созвездия, сияли величественные люстры из кованого железа и хрусталя. Сотни свечей, зажженных в их замысловатых ветвях, заливали коридор мягким, золотистым светом, превращая его в подобие небесного зала. Хрустальные подвески переливались всеми цветами радуги, отбрасывая на стены и потолок калейдоскоп сверкающих бликов. В воздухе витал легкий аромат воска и старого дерева, создавая неповторимую атмосферу замка, где история дышит в каждом камне.

Мы прошли вместе через тяжелую дверь, служащую порталом в место, где бывал каждый. Я уверен, что тут были и вы. Только не каждый помнит себя в этом месте. Перед нашими глазами возвышалась винтовая лестница, уходящая настолько высоко, что даже нельзя было увидеть ее конец. Каменный пол устилали красные бархатные ковры с золочеными обрамлениями. На стенах висели картины художников, совсем неизвестных миру, а от круглых стен, которые расположились цилиндром с лестницей в центре, отскакивали звуки классической музыки, которую так же никто не знал. Горели свечи, огонь спокойно покачивался на самом кончике свечи. На каждом этаже стояли такие же дубовые двери, но только поменьше, чем входная. Деревянная табличка висела на каждой из них, осведомляя о том, что находится за ней. Каждый шаг отдавался эхом в этом помещении, и только ковры смягчали звук.

– Это место называют Лестницей Душ, – сказал мальчик и направился к первой ступеньке, – Именно с этой ступени начинается так называемый Поиск Своего Пути.

Он немного помолчал, а когда я тоже встал на первую ступень, продолжил подниматься:

– Я бы очень не хотел это все рассказывать тебе, потому что ты это все и так знаешь. Вот только ты забыл, поэтому придется рассказать вновь. А то без меня ты тут совсем бы пропал. Как тогда.

– Но почему здесь так тихо и совсем никого нет? – спросил я, когда мы поднялись на первый этаж.

– Почему это нет? Есть. Только ты их не видишь. А вот я вижу, потому что половину из них знаю лично. И опять же все упирается в твою амнезию.

Мы шли по этажу и разглядывали двери. У каждой из них рядом стояла небольшая тумбочка на высоких деревянных ножках, а на ней свеча и лист бумаги с изображением серебристого знака бесконечности, который служил названием всего текста. Темное дерево идеально вписывалось в общую картину интерьера этого старого здания. Мы подошли к двери с табличкой «Аманда Минстер».

– Кто такая Аманда Минстер? –спросил я и указал на табличку.

– Одна из душ, которые здесь находятся. Чаще всего здесь особо не задерживаются, но есть и те, кто ходят здесь годами, –он посмотрел мне в глаза своими голубыми хрусталиками.

Во мне вспыхнуло что–то родное.

– А мы можем к ней зайти?

– Можем. Только будь осторожен, ничего не трогай.

– Хорошо. Но не будет ли она против?

– Она нас даже не заметит, – ответил мальчик и шагнул вперед.

Он сделал еще шаг. Выдохнул и скользнул сквозь дверь. Моему удивлению не было предела. Он только что прошел сквозь дверь! Как такое вообще может быть? По моим предположениям мы должны были как минимум постучаться и открыть дверь. А не пройти сквозь нее!

– Ну чего ты тут встал? Пошли, –его голова показалась из двери и, махнув рукой, он позвал меня за собой.

Осторожными шагами я подошел ближе. От страха врезаться в дверь я зажмурил глаза, надеясь, что так будет спокойнее, после чего шагнул в массивное препятствие. Через секунду я вновь открыл глаза и увидел, что успешно прошел внутрь.

Это была большая комната, обклеенная розовыми обоями с единорогами. Стояла мебель, на которой всюду лежали разбросанные игрушки. Ящики ломились от плюшевых медведей и других животных. Большая кровать обставлена куклами и разными пластиковыми наборами посуды для кукол. Даже у меня дома не было столько посуды, сколько у этих кукол. Кто–то недавно играл с ними, ведь еда в тарелках была еще не съедена. Яркий свет озарял всю комнату, мягкий ковер под ногами веял теплом и приятно щекотал пальцы. Мы простояли в безмолвии с минуту, после чего послышалось копошение в дальнем углу комнаты, где стояла детская палатка с принцессами. Немного погодя, совсем толкая тканевые стены домика, вылезла маленькая девочка лет семи. Ее волосы были заплетены в косички с зелеными ленточками, коричневые глаза беспорядочно бегали по комнате в поисках чего–то, а джинсовый комбинезон был изляпан краской.

– А вот и она, Аманда Минстер, собственной персоной. Доволен? – сказал мальчик, указывая на девочку, которая уже успела убежать куда–то в груду игрушек.

– Ну почему сразу доволен? Я только из интереса хотел зайти. Я же ее знать не знаю!

– Тут ты, конечно, ошибаешься, но упустим этот момент.

Девочка вновь выбежала из своего укромного местечка с плюшевым жирафом в руках и побежала прямо в мою сторону. Ее веселые детские глаза излучали радость и наслаждение жизнью, каждый блик света отражался в них. Настолько они были чисты. Аманда все приближалась ко мне, а я уже думал, что мне делать? Она ведь бежит прямо ко мне! Девочка раздвинула руки, словно хочет обнять, улыбнулась и вбежала прямо в меня. Я зажмурил глаза и свел руки, обнимая в ответ. Но только через несколько секунд я понял, что обнимать было некого. Девочка пробежала прямо сквозь меня и упала в объятиях с огромным плюшевым мишкой.

– Я люблю тебя, Теди! Ты такой крутой! – говорила она, обнимаясь с игрушкой.

Ее детский смех отдавался у меня в голове гулом. Я его уже слышал однажды.

– Мы здесь лишь призраки, –сказал мальчик, смотря на мое недоумение, –в комнате душ мы лишь наблюдатели, не более. –Он уселся на кровать девочки. – Дело в том, что мы можем заходить к ним в комнаты, но не можем с ними взаимодействовать, потому что не имеем права трогать души. Как и открывать дверь в их комнаты.

– Но почему? Что здесь делает эта маленькая девочка?

– Как что? Живет. Сейчас эта Аманда Минстер – взрослая девушка. Она ходит в старшую школу и на балет. Ее детство давно прошло, теперь у нее учеба и усердные тренировки. Мама отдала ее с раннего возраста на балет, а маленькая девочка не понимала: хочет она заниматься балетом или нет. Поэтому маленькая Аманда живет здесь и ждет, когда взрослая придет и поиграет с ней.

– Но как она сюда придет? Ведь путь сюда запутанный.

– В этом и есть суть этого места. В определенный этап жизни человек возвращается сюда, чтобы найти самого себя. Найти то, что так давно потерял –свою душу. Аманда вскоре совсем устанет от нагрузок, уйдет в себя и перестанет общаться с друзьями. Конечно, во всем она будет винить свою мать. Но это даже к лучшему, ведь благодаря этому она вернется в Замок быстрее, чем предполагалось.

– А что будет, когда она вернется сюда?

– Она, как и ты, откроет дверь. Именно поэтому мы с тобой просто прошли сквозь нее, а вот Аманде придется приложить немало усилий, чтобы отворить для себя свою душу.

– Когда она это сделает, она же будет счастлива, ведь так? Иначе не было никакого бы смысла в этом всем. Обретая свою душу, человек обретает гармонию с самим собой и точно знает: кто он и зачем.

– Вот что–что, а здравомыслие ты свое не забыл. Уже неплохо. А то пришлось бы все объяснять, как маленькому ребенку.

– Ты на себя то посмотри сначала, –сказал я и улыбнулся, –сам то еще ребенок!

– А ты давай полегче с выражениями тут. А то дальше пойдешь сам искать. – Он встал и пошел к двери. –Пойдем. Не станем мешать девочке жить так, как хочет этого она.

Мы вышли от Аманды и пошли на следующий этаж. В моей голове все еще крутилась мысль, что я ее помню. Но вот откуда? Смех этой девочки я слышал не раз, уж больно он был мне знаком. Но вот саму девочку я вспомнить никак не мог. Глухой топот наших ног раздавался в пролете, слышалось горение огня свечей.

Поднявшись этажом выше, мы стали так же проходить мимо дверей. Мое внимание привлекла картина. На холсте, тронутом временем и паутиной, представало странное, почти нелепое зрелище: огромное, сияющее кондитерское изделие, напоминавшее леденец невероятных размеров. Оно возвышалось посреди бескрайнего зеленого поля, усыпанного полевыми цветами. Вокруг, словно поклоняясь сладкому божеству, паслись коровы. Но не простые – их шкуры переливались всеми цветами радуги, а глаза светились необъяснимым, почти человеческим разумом. Лица коров, их странные, светящиеся глаза, притягивали взгляд и вызывали тревожное чувство. Будто они знали нечто, недоступное смертным, и наблюдали за зрителями картины с насмешливым превосходством. Легкий слой лака, потемневший от времени, придавал всей композиции призрачный, потусторонний вид. Казалось, что полотно дышит, что за ним скрывается иная реальность, где сладкое и невинное соседствует с чем–то пугающим и непостижимым.

– Чья это картина? – спросил я, продолжая разглядывать холст.

– Это нарисовал Ник. Только вот его таланта не признали, а картину сожгла его мать. После этого он бросил рисовать. А картину поместили сюда, такое искусство не должно пропадать.

Мальчик встал рядом и стал смотреть на картину вместе со мной.

– Хочешь, зайдем к нему? – неожиданно предложил он.

– Давай.

Мы направились к противоположной стороне этажа. Рядом с дверью Ника так же стояла тумбочка, с такой же свечей и листком с тем же самым символом, что и у остальных. Однако он не был пуст, как лист Аманды. На нем красовались прописные буквы, выведенные пером, которое осталось лежать рядом. Лёгкие, изящные завитки, словно взмах крыла птицы, обрамляли каждую букву. Золотистые чернила, отливая на свету, создавали ощущение драгоценной пыли, осевшей на безупречно гладкой бумаге.

– Здесь что–то написано, но я никак не могу прочесть, – сказал я и подал листок мальчику.

– Ты и не прочтешь. Это может понять только тот, кто это написал. А именно сам Ник, – заявил мальчик и указал на табличку, – Видишь? Эта табличка другая, она красная.

Действительно, я не заметил сразу, но табличка была не белая, как на остальных дверях, а красная.

– Чем отличается красная от белой?

– Тем, что за этой душой уже пришли, – сказал мальчик и прошел сквозь дверь.

Я последовал за ним. В комнате царил творческий беспорядок, но беспорядок этот был уютным и живым. Солнечный свет, проникая сквозь большое окно, освещал пылинки, танцующие в воздухе, и мягко ложился на развешанные повсюду картины. Полки, уставленные банками с красками, кистями разных размеров и форм, тюбиками с маслом, казались сокровищницей художника. На мольберте, слегка испачканном краской, стояла незаконченная работа, полная ярких красок и смелых мазков.

В углу стоял старый кожаный диван, укрытый клетчатым пледом и заваленный подушками. Рядом – небольшой столик с чашками горячего чая и разбросанными эскизами. Аромат скипидара смешивался с запахом старой бумаги и табака, создавая неповторимую атмосферу. На стенах висели фотографии, репродукции любимых картин, а также рисунки, выполненные рукой самого художника. Все здесь дышало творчеством, вдохновением и теплом. Комната словно обнимала, приглашая погрузиться в мир искусства и забыть обо всех заботах. На стенах висели картины, очень похожие мазками на ту, что я видел в коридоре. Это были картины Ника.

На этом же самом кожаном диване сидел взрослый мужчина в очках и балахонистой рубашке. На его ногах были сандалии, а широкие штаны испачканы краской. Рядом с ним сидел мальчик, тоже перепачканный в краске. Его серые штаны свисали до самых пяток, а футболка с машинкой выглядела совсем потрепанной. Они что–то обсуждали и пили чай. Было нетрудно догадаться, что они обсуждали картину, которую писали вместе. Рядом с мольбертом лежали две кисточки и перепачканные палитры.

– Ник смог найти в себе силы прийти сюда, –вновь продолжал свой рассказ мой спутник. –Он был на грани кризиса сознания. С матерью они разругались, и он сбежал из дома. Но поселившись у своего друга художника, он вновь стал творить. А дальше по чуть–чуть, осторожными шагами, он дошел до своей двери в Замке. Как видишь, – он посмотрел на двоих сидящих, –у него все замечательно. Сейчас он профессиональный художник. Ездит на выставки по городам, сотрудничает с крупными галереями.

Я вновь взглянул на весело обсуждающих будущую картину художников и сказал:

– Так вот, что такое найти себя...

– Да, – мальчик весело ухмыльнулся, – Такое дорого стоит. Не каждый может найти свою душу. Не каждый сюда доберется и откроет дверь.

Мы молча вышли из комнаты и направились дальше.

– Пойдем–ка повыше, – сказал мальчик и посмотрел ввысь. Лестница растворялась в едва различимом тумане, который скрывал всю ее высоту, показывая нам лишь часть.

– Нам нужно намного–намного выше.

– Позволь спросить. А зачем? –поинтересовался я.

Мальчик обернулся на меня и, скорчив рожу, ответил:

– Ты хочешь найти свою дверь? Или нет?

Дальше мы шли молча. Поднимаясь этаж за этажом, я попутно разглядывал двери. На каких–то были красные таблички, но чем выше мы шли, тем больше я видел лишь белые.

– Чем выше дверь, тем тяжелее ее найти. Поэтому поиски порой занимают годы, –сказал мальчик, словно прочтя мои мысли вновь, – Но тебе очень повезло. У тебя есть я. Пошли.

Каждый шаг отдавался гулким эхом в каменной шахте лестницы, эхе, которое терялось где–то высоко наверху, словно крик в бездонном колодце. Красный ковер, истертый и местами выцветший, тянулся бесконечной полосой вверх, устилая древние ступени. С каждой новой площадкой казалось, что путь становится все круче и утомительнее.

Вокруг, на кованых подставках, мерцали свечи, отбрасывая дрожащие тени на стены. Их слабый свет едва рассеивал полумрак, лишь подчеркивая необъятность лестничного пролета. Пламя трепетало, словно живое, и его пляска играла с лицами, высеченными в камне барельефов, заставляя их на мгновение оживать в зловещих гримасах.

Подъем казался нескончаемым. Ноги ныли от напряжения, дыхание становилось тяжелее с каждым шагом. Казалось, будто лестница испытывает на прочность, проверяя стойкость и упорство. И чем выше поднимаешься, тем сильнее ощущается одиночество, тем яснее осознаешь, что путь к вершине долог и труден, и что, возможно, в конце его не ждет ничего, кроме еще одной ступени, ведущей ввысь. Но что–то, какой–то невидимый зов, тянул вперед, заставляя продолжать подъем, несмотря на усталость и сомнения.

– Фух, – вздохнул мальчик и остановился, –Мы поднялись на сто шестой этаж. Теперь тебе осталось найти дверь.

– На сто шестой!? –воскликнул я, –Но мы же прошли едва ли двадцать! А уже на сто шестом?

– Да. Ты не забывай, что тут тебе не лестница в твоем доме. Это Замок Душ, тут все иначе.

Я осмотрелся на этаже. Все было, как и на остальных. Таблички на дверях были исключительно белыми. Единственное, что поменялось, так это то, что на дверях висела паутина. На тумбе, возле одного из деревянных стражей комнаты, одиноко и безмятежно сидел плюшевый мишка. Потертый и выцветший, со швами по бокам, он казался чужим в этом величественном месте. Он, словно ребёнок, потерявшийся в лабиринте взрослого мира, ждал кого–то или чего–то, не нарушая тишину своим молчаливым присутствием. Этот плюшевый мишка, вносящий нотку наивности и нежности в суровую атмосферу Замка, был странным, но в то же время трогательным зрелищем. Он будто хранил какой–то секрет, известный лишь ему одному и мне. Я медленно подошел ближе и взглянул на него. Черные глаза смотрели мне прямо в сердце. Вышитый рот что–то пытался сказать, но никак не мог. Все его тело связывала ткань и сдерживал наполнитель. Но если бы не они, медведь бы точно вырвался, как птица из клетки, бросился бы ко мне. Я вновь взглянул на дверь и на пустой листок рядом с ней. Белая табличка была замазана, имени не было.

– Эта… –обернувшись к мальчику позади меня, сказал я и указал пальцем на дверь.

Он молча подошел ближе и взялся за ручку вместе со мной. Только коснувшись ручки, в моей голове вспыхнул вулкан воспоминаний. Тысячи историй мелькали перед глазами. Там были Аманда и Ник. С Амандой мы познакомились в детском саду. Это была очень веселая и активная девочка, которая каждый раз что–то вытворяла на прогулках, из–за чего ей постоянно прилетало от воспитательницы. У девочки всегда было много игрушек, поэтому она идеально выполняла негласное правило садика: каждый день приходить с новой игрушкой, чтобы показать ее всем, но никому не дать поиграть с ней. Ник был моим одноклассником. Это был первый человек в школе, с которым я подружился. Мои ранние увлечения рисованием сблизили меня с этим человеком. Поэтому мы часто делились своими работами на переменах. Его тетрадь на полях всегда выглядела как черновик тату–мастера. Завитушки, котики, собачки, лошадки, леденцы –все это лишь на одной страничке. А исписана так у него тетрадь была вся. Нас разлучил мой переезд в другой район города и переход в новую школу. Больше мы с ним не виделись. Я вспомнил и этого медведя. Моего друга детства. Его подарили мне на Новый год, мой дядя, когда мне был всего годик. Родные думали, что я поиграю с медведем и положу его к остальным моим немногочисленным игрушкам, но в тот день наши судьбы переплелись. С того момента мы с ним стали неразлучны, я стал с ним спать каждую ночь. Поэтому даже спустя десять лет, я не мог уснуть, если не обнимал его. Запах с его головы, куда я упирался своей, был настолько родным, что чудесно успокаивал и усыплял. Это был мой запах. Его бежевые лапы были для меня всем. И пусть со временем он стал чаще рваться, ему нужно было менять наполнитель, я все равно его не выкидывал. Все остальные игрушки уже давно ушли из моего круга общения, но не мишка. И даже спустя семнадцать лет, я все равно брал его с собой спать. Но у этой истории печальный конец. Уехав, я оставил его одного, тихо скучающего на полке, в ожидании меня. Он не шевельнулся ни разу, не моргнул и даже не почесал свой нос. Замерев, он ждал, когда я вернусь, когда мы пойдем вместе спать, когда я поглажу его перед сном. Моя главная ошибка была в том, что я оставил его там одного. Но, вспомнив все это, я определенно знал, что мне нужно делать.

Дверь отворилась. Комната была окутана мягким, приглушенным светом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные шторы, лишь подсвечивали пылинки, танцующие в воздухе, и создавали уютную полутьму. Воздух здесь наполнен запахом старой бумаги, чернил и, быть может, немного табака.

На полу, рядом с письменным столом, кое–где разбросаны листки –исписанные, смятые, с обрывками мыслей и идей. Они словно свидетельствуют о бурном творческом процессе, о бессонных ночах и поисках нужного слова. Стеллаж, занимающий значительную часть стены, ломится от книг. Старые, потрепанные тома соседствуют с новенькими изданиями, создавая впечатление библиотеки, полной историй и знаний, готовых поделиться ими с обитателем комнаты.

А на кровати, словно уставший после долгих странствий, лежит тот самый плюшевый Мишка. Он кажется маленьким островком спокойствия в этом мире слов и идей. Его присутствие смягчает атмосферу, добавляя нотку детской наивности и беззащитности в задумчивый полумрак комнаты. Здесь, в этом уютном хаосе, рождаются миры, а старый мишка, кажется, хранит тайны всех этих историй.

Которые написал я.

Оглянув комнату, я не нашел там никого, кто мог бы быть моей душой, за которой я пришел. Везде было пусто и очень тихо. Переживание охватывало меня, поэтому я стал беспорядочно заглядывать в каждый угол, в надежде найти хоть кого–то. В поисках души я заметил на столе рисунок. На белом листочке детской рукой были нарисованы брюнетка–мама, лёгкая борода на лице у отца, маленький мальчик и их собачка и кошка. Надпись: «Семья». Небольшая слеза покатилась по моей щеке. Этого просто не могло быть.

– Но где моя душа? –спросил я, оборачиваясь к мальчику.

– Стоит прямо перед тобой, –теперь плакал уже он.

Маленький, худенький, с перепуганными глазами, полными слез. Лицо его было в синяках, а на руках виднелись свежие порезы, красными полосами пересекающие бледную кожу. Он дрожал, то ли от холода, то ли от страха, а из его глаз безудержным потоком лились слезы.

Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде была мольба. Мольба о помощи, о защите, о том, чтобы кто–то наконец увидел его боль. Но боль эта была не только физической. В его глазах отражался глубокий, неподдельный страх, страх перед миром, который, казалось, жестоко обошелся с ним. Губы его дрожали, пытаясь что–то сказать, но из горла вырывался лишь тихий, надрывный всхлип.

Его поза –сгорбленная, съежившаяся –говорила о том, что он привык защищаться, прятаться от ударов судьбы. Но сейчас он не прятался. Он стоял и смотрел на меня, и в его взгляде я видел всю боль этого мира, собранную в одном маленьком, измученном ребенке. Он плакал, и его слезы, казалось, могли затопить всю комнату, смывая с меня равнодушие и заставляя содрогнуться от осознания того, что происходит с ним.

– Но как? –я подошел ближе к нему и присел на колени. – Ты же должен был быть здесь. Как ты вышел из комнаты?

Всхлипывая, мальчик сказал:

– Тебя долго не было. Я пошел тебя искать, –он вытирал рукой слезы, которые катились по его лицу, попадая на губы. –Ты ведь сказал пойдешь ненадолго. Вернешься скоро, не оставишь меня. Ты обещал, обещал прийти за мной! –нахлынула истерика. –Куда ты пропал? Почему ты вновь оставил меня одного? Почему не был со мной? Почему...

– Тише–тише, –пытался успокоить его я. –Я с тобой. – Обняв, я продолжил: – Я не стану больше тебя оставлять. Слышишь? Буду все время с тобой. Не плачь, пожалуйста, – я гладил его по голове, а он плакал мне в плечо.

Так мы простояли минут с двадцать, пока его слезы совсем не утихли.

– Пойдем, – сказал я.

– Куда? Мне нельзя выходить, –отвечал мальчик, смотря на меня опухшими глазами.

– Со мной.

– Мое место здесь – в этой комнате. Мишка один скучает.

– Я тоже по нему скучаю.

– Я был зол на тебя, поэтому так с тобой разговаривал всю дорогу, прости меня.

– Это ты меня прости, что я был так глуп. Я ведь тебе уже обещал, что никогда тебя не оставлю. Я защищу тебя от всех, кто хочет сделать тебе больно, – я вновь обнял его.

– Дурак, – и он прижался к моей груди сильнее обычного. –Возвращайся каждую неделю. Я буду тебя ждать. Мы с Мишкой будем тебя ждать.

– Хорошо. Я обязательно буду возвращаться к вам. Я не забуду.

– Не забывай, кто ты. Не забывай нас.

Я стоял на пороге комнаты и смотрел на мальчика, который вновь весело играл с игрушками, а рядом с ним сидел Мишка. Игрушки он хранил в небольшой коробке, которая стояла под кроватью. Доставал он их, когда никого не было, и играл. Кажется, он все еще не повзрослел. Но это было и не нужно. Если взросление –это забыть прошлого себя, я не собираюсь взрослеть.

Дверь захлопнулась, и я вновь стоял на этаже замка. Спуск давался на удивление легко. Казалось, что ноги сами несли вниз по красным ковровым дорожкам, устилающим древние ступени. Те самые ступени, на которые недавно приходилось взбираться, преодолевая усталость, теперь встречали с приветливой покладистостью. 106 этажей, словно и не бывало –ни малейшей тяжести, ни капли изнеможения.

Свечи все так же мерцали в кованых подставках, отбрасывая танцующие тени на стены. Но теперь их свет казался не зловещим, а успокаивающим, будто провожающим верного путника. Знакомые лица барельефов больше не пугали, а словно подмигивали, приветствуя возвращение.

Да и сами двери, выстроившиеся вдоль круглых этажей, теперь казались не просто молчаливыми стражами, а старыми друзьями. Каждая белая и красная табличка с витиеватой надписью словно приглашала заглянуть, поделиться своими впечатлениями, обменяться новостями. Всё вокруг дышало теплом и уютом, всё выглядело родным и знакомым. После долгого подъема, полного сомнений и тревог, этот спуск ощущался как возвращение домой, как долгожданный отдых после изнурительного путешествия.

Спустившись в самый низ, я повстречал на лестнице Ника. Он тоже спускался вниз, как и я. Желание окликнуть его росло, но я все же счел нужным не делать этого, поэтому молча смотрел ему вслед. Дойдя до нижней ступени, я увидел Аманду. Девушка, измученная и сломленная, с потухшим взглядом, полным безразличия ко всему вокруг. Каждый ее шаг давался с трудом, словно она взбиралась не по лестнице, а по отвесной скале. Тяжело дыша, она хваталась за перила, словно цепляясь за последний шанс удержаться на ногах.

Ее одежда была помята и испачкана, волосы спутаны и растрепаны. Вся ее фигура выражала крайнюю степень усталости и изнеможения. Она была словно тень самой себя, призрак, бредущий сквозь ночь. Проходя мимо, она даже не взглянула в мою сторону. Ее взгляд был устремлен только вверх, к той далекой и недостижимой вершине, куда она, из последних сил, пыталась добраться.

Она прошла мимо меня, не заметив, словно я был невидимым, словно меня не существовало в этом мире, полном ее боли и отчаяния. В этот момент я почувствовал себя лишь наблюдателем, беспомощным свидетелем ее тяжелого пути, ее молчаливой борьбы за выживание.

– Иди, Аманда. Маленькая девочка уже слишком заждалась тебя, – сказал я и сошел с лестницы.

Окинув взглядом путь, который я прошел уже четырежды, осознание проделанной работы меня порадовало. Ощущение тяжести тянется за тобой, как тень, пока ты покидаешь помещение. Деревянная дверь, уже знакомая, но теперь кажущаяся чужой, скрипит при отворении, словно вздыхает с облегчением, освобождаясь от твоего присутствия. Она массивная, сложена из темных, грубо обработанных досок, скрепленных коваными полосами. На ощупь дерево шершавое, с глубокими бороздами, рассказывающими свою безмолвную историю о времени и, возможно, о нелегких руках, ее создавших.

Замок врезной, огромный, из черненого железа. Ключница его окружена паутиной старых царапин, свидетельствующих о бесчисленных открытиях и закрытиях, каждом входе и выходе. Сейчас, когда ты проходишь, замок молчит, не препятствует, но его тяжелое присутствие ощущается, как немой страж, наблюдающий за твоим отступлением.

Скудный свет пляшет от пламени свечей, едва освещающих ближайшие участки каменной кладки. Их мерцающие огни бросают причудливые тени, искажая очертания и создавая ощущение, будто стены оживают, наблюдая за тобой. Запах воска и легкий привкус дыма витает в воздухе, накладываясь на общую атмосферу таинственности и отрешенности.

Эта дверь –граница, разделяющая два мира. Тот, что ты покидаешь, где живут души людей, и тот, куда теперь лежит твой путь, мир реальный. Возвращаться в первый нужно всегда, а желательно почаще. Ведь тут, как и дома, тебя ждет кто–то очень ценный тебе – ты сам. Отвлечься от всего и вновь вспомнить себя самого, свою душу и то, что приносит тебе радость –именно это должно сопутствовать тебе в жизни.

В полумраке комнаты, свеча танцевала на тумбочке возле двери, освещая чистый лист с серебряной бесконечностью и старого плюшевого мишку.

Внезапно, над листом парило перо. Тонкое, изящное, оно коснулось бумаги, и из–под его кончика начали рождаться буквы. Изящные, четкие, с плавными изгибами –почерк художника, вышивающий слова на белом полотне.

Перо двигалось легко, словно знало наизусть каждую фразу. Свеча мерцала, тени играли, а аромат воска смешивался с запахом чернил.

Лист заполнялся искусно выведенными строками, раскрывая секреты в сиянии свечного света. Перо замерло, оставив на тумбочке лист с прекрасным текстом и плюшевого мишку, охраняющего тайну того, кто же я такой. Серебряная бесконечность блеснула, наполняясь огнем свечи, и так и замерло, источая прекрасный свет.

Темный коридор тянулся недолго. Сырость и гниль все так же наполняли его, но стали для тебя уже родными. Ты был тут не раз. Дойдя до дна колодца, я посмотрел наверх. Яркий свет пронзал мои глаза, окутывая своим свечением. Разум растворился, я совсем перестал чувствовать тело. Меня что–то подняло в воздух и понесло с огромной скоростью наверх.

Очутившись на том же самом мосту, я вновь посмотрел вдаль. Утренний свет, еще не обжигающий, а мягкий и ласковый, окутывал меня. Прохладный воздух приятно щекочет кожу, несущий едва уловимый аромат свежести и пробуждения.

Ритмичный шелест шин по асфальту смешивается с приглушенным рокотом двигателей, создавая ненавязчивый, привычный городской фон. Этот шум жизни не тревожит, а скорее подчеркивает царящее вокруг спокойствие.

Взгляд устремляется вниз, на воду. Она уже не бушует, как ночью, а словно прислушивается к рассвету. Поверхность ее гладкая, словно зеркало, отражающее бледно–розовые оттенки неба. Легкая рябь, словно нежные прикосновения ветра, пробегает по водной глади, создавая игру света и тени. Кажется, будто вода шепчет что–то тихое и умиротворяющее.

Здесь, на мосту, в этот тихий утренний час, чувствуется особое умиротворение. Кажется, что время замедлилось, позволяя насладиться моментом. Шум машин не раздражает, а скорее подчеркивает контраст между суетой городской жизни и твоим личным островком спокойствия.

Я достал из кармана пачку, положил одну в рот. Точно, я же обещал не курить. Положив обратно палочку табака, я выбросил целую пачку в реку. И как бы сильно ни болело сердце от потраченных денег, это будет мне уроком. Ведь лучше потерять двести шестьдесят пять рублей, чем свое здоровье. Немного пошарив в кармане, я достал оттуда брелок мишки.

– Кажется, это все было взаправду, – сказал я сам себе и, улыбнувшись, положил брелок обратно на место.

Еще раз оглянув пейзаж реки и города, я повернулся и пошел к своему дому. В голове всплывали события прошлой ночи, но это все казалось не так страшно, ведь где–то в душе стало определенно теплее от того, что я наконец–то снова нашел себя.

Глава 4. Девушка на мосту

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Я помнил все, даже то, что однажды забыл. Непреодолимое чувство радости наполняло меня впервые за долгое время. А ведь я просто воссоединился с тем, что когда–то потерял. Конечно, я решил, что буду навещать Мальчика каждую неделю. Помимо всего прочего, с пустыми руками не ходят, поэтому частенько брал ему в подарок какую–нибудь сладость, которую он так любил. Не обделял подарками и Мишку тоже. Это все было очень странно. Я шел по улице, полной людей, охватывал взором большие дома, резные фрески и большие колонны, которые стали символом величия зданий этого города. Машины проносились мимо меня в разные стороны в немыслимых количествах, кажется, если бы я захотел запомнить их всех, то у меня бы совершенно ничего не вышло. А на следующий день я бы забыл их всех вовсе.

Пасмурная погода все больше присутствовала в прогнозе, люди стали одеваться теплее, чем прежде. А жизнь все так же неуклонно шла вперед. Дни сменяли ночи, и все по кругу. А я все так же шел по улицам. У моего пути не было пункта назначения, я просто шел вперед, и более ничего меня не интересовало. Я разглядывал деревья в парках, сидел на лавочках и пил кофе. Пачка сигарет быстро кончалась, а мои силы идти дальше, наоборот, только увеличивались. Извилистые тропинки среди деревьев увлекали меня своей новизной.

– Куда меня приведет эта тропа? – спрашивал сам себя я и шел дальше.

В такие моменты, когда гуляешь один долгое время, я начинал чувствовать, что мне становилось совсем одиноко. Не с кем было разделить мысли в голове, сигарету. Приходи, докурим пачку сигарет, даже если противно, даже если от меня. Но сути это не изменит, ведь мы будем там вместе.

Идя по небольшой улочке вдоль очередного парка, мое внимание привлек магазин сладостей. Одна из десятков местных кондитерских со смешным названием «Конфетный предел». Оно само по себе противоречило тому, что я могу съесть много сладостей, а я готов поспорить, что съел бы столько, что у них бы опустели прилавки. Дай мне только волю и кучу денег. Я хотел было зайти и взглянуть на сладости, но осознание пустого кошелька меня остановило. Пускать слюни на прилавок, а потом не съесть все это – большое упущение. Поэтому я искоса смотрел на выходящих оттуда дамочек в пальто с круассанами. Счастливые.

Небо словно выцвело, утратив краски и глубину, превратившись в однородное полотно серого. Солнце, спрятанное за плотной завесой облаков, лишь смутно угадывалось где–то там, наверху, не даря ни тепла, ни яркого света. Воздух был влажным и прохладным, с легким привкусом осени, даже если время года еще не совсем соответствовало. Листья на деревьях, уже тронутые желтизной и багрянцем, тихо шуршали под ногами, когда я шел по узкой улочке парка.

Звуки приглушены, словно обернуты ватой: отдаленный гул машин, шепот ветра в ветвях, редкие голоса прохожих. Все вокруг дышало спокойствием, но в этой тишине чувствовалась какая–то особая задумчивость, даже меланхолия.

Внезапно, словно из ниоткуда, передо мной всплывает образ. Девушка. Высокая, с длинными темными волосами, развевающимися на ветру. В глазах отражалась безграничная глубина воды, отражающая мерцающие звезды в ночном небе. Она смотрит прямо на меня, пронзительно и как будто с пониманием, но не говорит ни слова. На ее сумке красовалась брошка бабочки. Образ мимолетен, как сон, как отражение в мутной воде, но его хватает, чтобы оставить после себя ощущение… чего–то важного. Чего именно – пока не понятно. Он словно тихий вопрос, заданный в пасмурном молчании парка. Вопрос, на который я, возможно, еще не готов ответить.

Я решился подойти ближе. Сначала шел медленно, потом все быстрее и наконец побежал. Я становился все ближе к ней, ноги заплетались. Падение. Я поднял голову, но она уже стояла дальше, чем раньше. Я начал следовать за ней, она постоянно отдалялась. Все новое и новое место. То она возле кафе, то возле лавочки с пенсионерами обсуждает свежий выпуск газеты, то она на пешеходном переходе. Возле магазина. Проезжая часть. Вода. Она на мосту. Я бегу за ней. Все быстрее и быстрее. Резко она остановилась и перестала уходить. Стоя посреди проезжей части, она смотрела все с той же улыбкой на меня. Машины проносились мимо нее, словно не замечая.

Я встал как вкопанный и смотрел на нее. Порывы ветра от машин колыхали ее волосы, пальто едва не улетало. А она все так же стояла и смотрела прямо мне в глаза. Прохожие странно озирались на меня. Но как они не видят?! Там стоит женщина. В тот момент я готов был поклясться, что именно ее я видел в ту ночь на мосту, что я говорил именно с ней. В этом не было ни капли сомнения. Медленной поступью я вышел на дорогу к ней. По моим плечам с обеих сторон была та же самая вода, те же самые виды, тот же самый город. И она.

– Ты многое прошел, Инадзи Фасамура, – сказала она все с той же улыбкой на лице, – А как же наш дом?

Ее глаза блеснули, улыбка расползлась еще шире.

– Но осталась все так же подвержена эмоциям. Ты бежишь за чем–то знакомым, чем–то из прошлого, – она немного помолчала и повернула голову в сторону огромного здания на одном из берегов, – Ты ведь надеялся вернуть меня, не так ли?

– Она… она бредит, – думал про себя я, – Что за чушь она несет? Я никого не хотел возвращать.

– Позволь мне сказать пару слов, прежде чем я пойду.

– Говори, – ответил я, стоя прямо напротив нее в шагах пяти.

Мимо нас очень быстро проезжали машины. Люди тянулись по пешеходным дорожкам и смотрели, как я стою на дороге. Какое–то легкое движение руля, и меня нет.

– Ты безусловно молодец, что нашел Мальчика. Для человека, утерявшего однажды то, что он уже находил, ты сильный. Смог найти силы, чтобы прийти за ним вновь. Хвалю. Но у меня есть предложение. – она вытянула свою руку прямо передо мной, – Пойдем со мной. Я дам тебе все то, о чем ты так долго мечтаешь, – ее губы смыкались прямо у меня возле уха, она шептала, – Я полюблю тебя раз и навсегда. Ты будешь счастлив, ты будешь здоров. Ты получишь все это в обмен на любовь ко мне. Полюби меня. Раз. И навсегда.

Шепот отдавался глухим звоном в голове. Я стал все снова забывать. Но на этот раз я не был столь беспамятен. Мальчик. Я помню тебя, помню обещание, данное тебе. Не такое счастье я бы хотел получить.

– Прости, но я откажусь, – резко ответил я.

– Почему? – ее лицо впервые за долгое время изменилось в настроении.

– Я обещал кое–кому, что не оставлю его. Кажется, он важнее, чем ты. Чем твоя любовь.

– Вранье! Не может такого быть, – она отпрянула назад.

– Может, еще как может.

Она постояла в задумчивости, после чего злобно взглянула мне прямо в глаза.

– Ну что ж, ты свой выбор сделал. Пора сделать и мне мой.

С этими словами она перешла дорогу прямо к ограде. Медлительно встала босыми ногами на бетонный поручень. Пасмурное небо давит свинцовой тяжестью. Отсутствие солнца лишь подчеркивает холодный, пронизывающий ветер, гуляющий по мосту и забирающийся под одежду. Вода внизу – темная, неспокойная, словно бездонная пропасть, поглощающая остатки дневного света.

Она стоит на краю. Ее силуэт отчетливо вырисовывается на фоне серого неба. Она стоит, расправив руки в стороны, словно пытаясь оттолкнуться от всего мира. Как оттолкнулась от меня.

Ее лицо невозможно разглядеть с этого расстояния, но в самой позе, в застывшей напряженности фигуры, чувствуется отчаяние. Волосы хаотично развеваются на ветру, словно вторя буре, бушующей у нее внутри.

Кажется, что время замедлилось. Каждое мгновение тянется бесконечно долго. Она стоит, колеблясь между жизнью и небытием, на самой грани. В ее распахнутых руках –молчаливое признание поражения, крик о помощи, обращенный в никуда.

– Прощай, Инадзи Фасамура, нашедший свое "я". Да сохранит тебя Господь до лучших времен твоей жизни.

Проходящие мимо словно ослепли. Машины мешают мне подбежать к ней, постоянно проезжая мимо. Люди идут и не видят ее, стоящую на краю. А она так и хочет, чтобы ее увидели, чтобы о ней помнили. Чтобы ее кто–то остановил. На мгновение повисла тишина, сменившаяся резким порывом ветра. Затем – движение. Неуловимое, но решительное. Расправленные руки сложились, как крылья сломанной птицы, и женская фигура исчезла за краем моста.

Я в последний раз услышал звон ее бабочки, крылья которой совсем утеряли свой алый цвет и теперь были серо–голубыми. Кажется, теперь это была бабочка воды, нежели бабочка пламени как раньше.

Секунда.

Она летела всю эту секунду молча. Ни звука не вырвалось из ее глотки. А затем – глухой шлепок о воду, словно что–то тяжелое и бесценное рухнуло в бездну.

Вода, принявшая ее, на мгновение вздрогнула, разлетевшись во все стороны брызгами, подобными слезам. Темные волны быстро сомкнулись над местом падения, поглотив ее без остатка. Лишь небольшая, быстро исчезающая рябь напоминала о случившемся, словно вода спешила скрыть следы трагедии.

Тишина вернулась, став еще более гнетущей и зловещей. Пасмурное небо молчаливо наблюдало за происходящим, не предлагая ни утешения, ни надежды. Ветер продолжал завывать, словно оплакивая оборвавшуюся жизнь.

На краю моста – пустота. Пустота, зияющая и невосполнимая. Осталась лишь давящая тяжесть в груди, понимание непоправимости случившегося и леденящий ужас от мысли о том, что заставило ее сделать этот шаг.

Больше нет ее силуэта на фоне серого неба. Больше нет отчаянного крика, разрезающего тишину. Лишь вода, холодная и равнодушная, хранит ее тайну.

Когда я подбежал к ограде и взглянул вниз, лишь пустая гладь воды смотрела на меня, а я смотрел на нее. Женщина исчезла.

Тишина, такая зловещая и плотная, что кажется, будто она давит на барабанные перепонки, внезапно взрывается. Не просто нарушается, а именно взрывается. Из глубины горла, словно из самой преисподней, вырывается крик. Это крик, который разрывает изнутри. Он проходит через все тело, обжигает горло, выворачивает внутренности. В нем – агония, предсмертная судорога, мольба о помощи, на которую уже никто не откликнется.

Последнее упоминание о ней рассеялось по зеркальной глади воды, которая лишь изредка колыхалась от ветра. Голос уходил все дальше, в самые укромные уголки природы. В каждую норку, в каждую ветку, в каждый листок, в каждое гнездо, в каждое рыбье угодье. Словно туман, рассеивающийся по поверхности земли в утренний час, исчез мой крик.

Прошло четыре дня. Все мои поиски по газетам о ее смерти не увенчались успехом. Не было ни слова о ней. Словно никто не прыгал с моста двадцатого сентября. Не было и человека такого. Все о нем забыли. Я попытался рассказать о произошедшем Мальчику, но он и так все знал. В этом и есть прелесть общения с собой – тебе не нужно объяснять какие–то вещи, ты и так прекрасно все понимаешь. Только ты и можешь понять сам себя.

Я вновь поднял взор на темное небо над головой. На полотне звезд одна горела ярче остальных.

В огромном тронном зале, где эхо гуляло среди пустых тронов и пыльных гобеленов, Одинокий Король докуривал сигару. Дым, горький и ароматный, медленно растворялся в полумраке, словно унося с собой часть бремени, лежавшего на его плечах. Лицо его, изрезанное морщинами прожитых лет и принятых решений, оставалось задумчивым. Подняв взгляд, он посмотрел в окно, сквозь высокие арочные проемы которого виднелось ночное небо. И вдруг…звезда. Одна–единственная, яркая и ослепительная, прорвалась сквозь густую пелену облаков, словно пробивая себе путь сквозь мрак. Она сияла так ярко, что казалась живой, словно послание с небес. Увидев ее, король слегка улыбнулся. Улыбка была едва заметной, легкой, как прикосновение бабочки. В ней не было радости, скорее – понимание. Понимание чего–то важного, чего–то, что утешало его одинокое сердце.

Она исчезла в тот пасмурный день, прыгнув с моста. Больше она не появлялась в моей жизни до настоящего момента. Не было и похорон с пустым гробом, не было ничего. А может, оно и было, вот только я не знал ни её адреса, ни родителей, ни её возраста, даже не знал её имени. Мысли о ней посещали меня ещё несколько дней, после чего я сошёлся сам с собой во мнении о том, что, возможно, её никогда и не существовало в этом мире. Не было никогда в мире людей такой девушки. Девушки, которая любила бы меня просто так, раз и навсегда.

Я вновь открыл пачку сигарет, достал одну. Стоя на балконе в ночной час, смотрел в безграничное небо. На нём мерцали тысячи звёзд. А я пытался закурить. Неожиданно до меня дошло, что это всё из–за них. И пачка вместе с одинокой сигаретой полетели вниз. Больше я не курил. А она больше не появлялась в моей жизни, оставив пробел в памяти стоящего на мосту человека, так желавшего попасть в Замок Заблудших Душ.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Тусклая лампа освещала мой стол, где я трудился второй час над листком. Соседи уже давно спали, а я, стараясь их не разбудить, продолжал писать. Слова сливались в предложения, которые образовывали весь тот текст, что я так усердно выводил пером.

Когда работа была окончена, я отложил перо и откинулся на спинку кресла. Потолок был белым, но в ночи выглядел совсем как небо, где, пробираясь как можно дальше и наконец обрываясь, блуждал мой взгляд.

Я люблю писать письма. Сейчас новый век, люди пользуются гаджетами для связи, могут даже видеть друг друга, когда находятся на разных концах света. Для этого достаточно иметь интернет и человека, готового смотреть на вас, даже если вы так далеко. Но пусть я никому не отправлял письма, я все равно любил их писать. Сам процесс написания, отправки, ожидания и, наконец, получения письма – вот что меня привлекало в этом всем. Твои слова обретали ценность, становились желанными и столь важными, какими не становятся слова, когда вы каждый день пишете друг другу. Письмо –это нечто другое, совсем иное, нежели цифровые буквы. В листке сохраняется запах отправителя, виден его почерк. В словах есть частичка души. Я не противник гаджетов и прочего, ведь в первую очередь пользуюсь ими сам, однако считаю, что лучше бы мы писали письма. И пусть мне было некому писать в ночной час, пусть мои слова не имели ценности ни для кого в этом мире, но это было и не важно, ведь это письмо было не какому–то другу, подруге или любимой, а самому себе.

Неожиданно на листке что–то шевельнулось. От неожиданности я даже немного вздрогнул, но все так же пристально смотрел на него. Серебристый знак вновь засиял, озаряя все вокруг, но даже его свечение не разбудило остальных. Кажется, этот свет доступен лишь тем, кому принадлежит этот листок.

Никто не найдет ни Мальчика, ни Девочку, никто не напишет на листке письмо самому себе, никто не укажет вам путь в Замок, кроме вас самих.

Свет тусклой лампы окончательно потух. Воздух в комнате пропитывался уличной мерзлотой, которая приходила вместе с той осенью, где я нашел себя.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Вот и конец моей новой работы. Я вложил в нее очень много смыслов, много работы ушло на ее создание. Мои надежды будут обращены на то, что вам она понравится! Спасибо, что читали! Не забывайте о моих социальных сетях, где вы сможете найти еще больше моих работ и пообщаться со мной лично.

❝tgk – @nishimoripoet

связь напрямую с автором: tg – @profitbtw

коллаборация - @kasperskyya kasper ❝