Занос

— Я за эти праздники набрала килограммы! — пожаловалась супруга, с облегчением ослабляя поясок на шубе и откидываясь на спинку сиденья. — Я прямо чувствую, как на боках тяжело!

— Маш, перестань нести чушь, ты отлично выглядишь! — процедил Сурайкин, вцепившись в руль.

— Мама вечно драматизирует, — усмехнулась дочка, вставляя в уши наушники с чем-то попсовым.

«Шкода» ползла по заснеженному просёлку в неясных колеях, то и дело норовя клюнуть носом в сугробы по обочинам. Возвращение от друзей, из загородного дома, где семья Сурайкиных встретила Рождество, в снегопад сулило неприятности. А снегопад, между тем, и не думал заканчиваться. Белые хлопья летели в лобовое стекло, налипали, тут же размазывались дворниками. Поля вдоль просёлка слились в единую бело-серую рябь с небом, и Сурайкин, тщетно пытаясь различить линию горизонта, начинал злиться: «Снег этот… Что за зимы? То дождь и трава в декабре, то сразу — минус десять и снега по шею!»

— Ой, а Светка, представляешь, завела роман с этим Мишкой из юридического отдела! А Санька и не догадывается! — вещала жена, хлопая накрашенными ресницами, источая терпкий запах духов, который в смеси с ванильным ароматизатором салона душил Сурайкина.

Сурайкин хотел ответить что-то злобно-ироничное, но «Шкода», неожиданно вильнув носом в сторону, соскользнула с колеи и влетела передом в сугроб, пробила его и потонула передними колёсами в рыхлом целинном снегу. Жена вскрикнула, двигатель взвыл, прокручивая зарывающиеся в снежную глубину колёса.

— Бл…! — выругался Сурайкин. — Ну вот и приехали.

Машина заглохла. Жена Сурайкина — тоже. Дочка вытащила наушники из ушей. Сурайкин убрал руки с руля и некоторое время сидел молча, потом сказал:

— Это всё вы! Копуши! Полдня чемоданы собирали! Дождались, когда всё заметёт, вот и получайте…

— Гриш, а чего ты нас не подгонял?! — растерянно залепетала жена. — То ты всегда нас торопишь…

— А вам всё плохо и всё я виноват! Торопишь — плохо, вы вещи забываете и психуете; не торопишь — вы копаетесь полдня… И я всегда виноват.

Сурайкин выбрался из машины, громко хлопнув дверью. В ботинки неприятно засыпался снег, в лицо злой ветер ледяным замахом швырнул пригоршню крупных хлопьев. Они растаяли на губах, заполнив рот мягкой прохладной влагой. Сурайкин сплюнул, спотыкаясь, вышел на дорогу. В месте, где машину занесло, под снегом была наледь.

— Ну что за… — с тоской подумал вслух Сурайкин и полез в багажник за лопатой.

Лопата у него была. Даже две. Одна — широкая, полноценная, снеговая, вторая — маленькая, острая, сапёрная. Передние колёса, видимо, провалились в какую-то широкую яму под снегом, и Сурайкин с остервенением принялся их откапывать.

Выбравшиеся из автомобиля жена и дочь с любопытством наблюдали за его работой.

— Мы надолго?! Тут так холодно… — заявила жена, зябко пряча покрасневшие щёки в ворот шубы.

Дочка же пришла на подмогу Сурайкину, вооружившись сапёрной лопаткой.

Монотонная работа постепенно притупила раздражение. Всплыли воспоминания детства — зимние каникулы в деревне. Вот так однажды откапывали и машину отца, застрявшую на сельском тракте, но то была не «Шкода», а старые, видавшие виды «Жигули». Из-за заднего привода — ещё более беспомощные на зимней дороге.

Сурайкин работал молча. Снег шёл густо, покрывал кузов «Шкоды», скапливался в колеях, тяжёлым одеялом ложился на пространства полей вокруг. Лопата входила в него с тупым, вязким звуком. Сурайкин дышал ртом. Спина быстро взмокла, и холод тут же пробрался под одежду. Стало знобко.

— Ну ты бы хоть аккуратнее… — бесполезно подала голос жена, усугубив и без того неприятное ощущение. — Там бампер, между прочим.

Он ничего не ответил. Сгрёб снег из-под колеса, отбросил в сторону, снова воткнул лопату.

Дочка возилась рядом, с серьёзным видом подкапывала снег сапёрной лопаткой. Работала старательно, не жалуясь, иногда косилась на отца, будто проверяя, не сорвётся ли он снова.

— Пап, тут лёд, — сказала она. — Надо подкопать сбоку.

— Вижу, — коротко ответил он и, взяв у неё сапёрную лопатку, стал аккуратно разбивать наледь, освобождая мёрзлую поверхность земли от скользкой корки.

Жена поёжилась, переступила с ноги на ногу, обхлопала себя по бёдрам. Потом отошла и встала к ним спиной, уткнувшись взглядом в белое бесконечное пространство. Некоторое время она ещё бубнила себе под нос — про холод, про то, что надо было ехать раньше, про «я же говорила», — но слова вязли в снегопаде и глохли, не находя адресата.

Работа пошла. Снег под колёсами стал плотнее, под лопатой местами показалась земля. Сурайкин прикинул — должно пойти. Он воткнул лопату в накиданную кучу снега, выпрямился, разогнул спину. В пояснице неприятно кольнуло.

— Ну что… Сейчас попробуем, — сказал он больше себе, чем своим женщинам.

И тут в плечо что-то мягко, но ощутимо ударило.

Сурайкин обернулся.

Дочка стояла в паре шагов, с виновато-озорным лицом, сжимая в варежке снежок.

— Ой… — сказала она. — Случайно.

Он посмотрел на неё секунду, другую. Хотел сказать что-то строгое — фраза даже почти сложилась, — но вместо этого снял перчатки, зачерпнул снег голыми, горячими от работы ладонями, быстро слепил неровный ком и бросил.

Снежок пролетел мимо цели, рассыпался в крошево.

— Ну держись, соплежуйка!

— Пап! — возмущённо вскрикнула она и тут же рассмеялась.

Она бросила ещё один. Он увернулся, снег попал в дверь машины. Сурайкин снова нагнулся, слепил снежок получше и ответил. Теперь уже точно — в капюшон.

Жена резко обернулась.

— Вы что, с ума сошли?! — раздражённо крикнула она. — Здесь вообще-то холодно, уже темнеет, машина застряла, а вы…

Она замолчала на полуслове. Посмотрела на них — на мужа, который стоял с глуповатой, почти мальчишеской улыбкой, на дочь, раскрасневшуюся, смеющуюся, с налипшим снегом на куртке.

— Детский сад, — буркнула супруга, но уже без прежней злости.

Подошла ближе, постояла секунду, потом вздохнула и боязливо пнула мыском сапога сугроб.

— Ладно… — сказала она так утомлённо, будто всё это время выкапывала машину, а эти двое только бегали вокруг и играли в снежки. — Давайте уже заканчивать.

Сурайкин вытер рукавом нос, поднял лопату.

— Сейчас выедем, — сказал он спокойно. — Уже почти. А тут и до шоссе недалеко осталось.

Он сел за руль, завёл двигатель. Машина заурчала, дрогнула. С первого раза не вышло — колёса провернулись, но во второй раз «Шкода» медленно, с натугой зацепилась за грунт, выползла из ямы и встала в колею.

Сурайкин выдохнул. Заглушил двигатель, вышел, закинул лопаты в багажник. Руки дрожали от холода и усталости.

— Молодец, пап, — сказала дочка и хлопнула его по спине.

Жена ничего не сказала. Просто подошла ближе, взяла его под локоть — ненадолго, словно проверяя, не оттолкнёт ли, — потом чмокнула в щёку и тут же отпустила.

Они сели в машину. Сурайкин осторожно тронулся. Снег всё ещё шёл, но дорога теперь казалась ровнее.

В салоне было тепло. Дочка снова надела наушники.

— Я так испугалась, Гриш… Что за ужас, — продолжила разглагольствовать жена, дыхание её участилось от волнения. — Я уж думала — всё…

— Чего «всё»? — неожиданно захохотал Сурайкин. — Да не переживай, Маш, справились же! Смотрю, ты замёрзла вся. Вон нос красный какой.

И добавил, нарочно коверкая слово:

— Кофию бы испить? Я бы не отказался. Надо на заправке сейчас взять.

Он включил печку посильнее. Впереди, в просвете между лесопосадками, показалось шоссе. Там, сквозь снегопад, в вечереющем воздухе мелькали желтоватые огни фонарей, холодный ксенон фар, алые искры стоп-сигналов, оранжевые блики поворотников…

Сурайкин вдруг понял, что злится уже не на снег, не на дорогу и даже не на жену — а на то, что завтра снова на работу.