Заноза в сердце

Я открыл глаза.

Пробуждение принесло лишь странную, тягучую пустоту. Казалось, чувства просеяли через мелкое сито, а сухой остаток перемешали с песком и пустили по ветру. Внутри, где-то за ребрами, ныло — так бывает, когда кто-то старательно вылепит оболочку, напрочь позабыв о содержании. Взгляд зацепился за детали: я был не в комнате, как показалось сначала. Я лежал на полу в бесконечном пустом коридоре.

Тело слушалось неохотно, но я всё же сумел подняться. Стоило выпрямиться и сделать пару осторожных движений, как перед глазами мелькнуло нечто длинное и пепельно-серое. Тело среагировало раньше, чем разум успел осознать угрозу. Движение было резким, скупым и пугающе точным — так срабатывает стаптываемая пружина. Пальцы намертво сомкнулись на «веревке», не давая ей выскользнуть. Ощущение чешуйчатой, сухой кожи под пальцами заставило сердце екнуть.

Хвост. Мой собственный хвост.

Сильный, мускулистый, он казался продолжением позвоночника — частью меня, которую я забыл, но тело помнило идеально.

Легкое недоумение быстро сменилось настоящим шоком, когда я взглянул на свои руки. Они казались чужими, в корне неправильными. В памяти всплывали иные ладони — человеческие, с пятью пальцами... Здесь же их было всего четыре. Серые, покрытые жесткой шерстью... Стоп. Или они должны быть трехпалыми и зелеными? Образы в голове путались, наслаивались друг на друга, лишая опоры.

Ничего не понимаю.

Я оглядел себя, насколько это было возможно. Сходство с крысой было пугающим. Память услужливо подбрасывала обрывки знаний об этих существах: вредители, обитатели сточных канав, разносчики болезней... Но я был иным. Шерсть, хвост и морда роднили меня с ними, но рост, одежда и — самое главное — разум делали эту связь невозможной.

Кто я? Грызун-переросток или кто-то, для кого еще не придумали названия?

Я заставил себя отбросить вопросы — всему своё время. Коридор, в котором я очутился, пугал своей монотонностью: и справа, и слева он растворялся в бесконечной перспективе, не имея видимого конца. И повсюду — двери. Ряды одинаковых, безмолвных дверей.

Как ни странно, это принесло облегчение. Если есть вход, должен быть и выход. Пусть я не помнил, куда именно мне нужно, само наличие выбора придавало сил. Не позволяя себе впасть в отчаяние, я привычным, доведённым до автоматизма жестом затянул пояс халата. Мышечная память оказалась сильнее сознания. Выбрав ближайшую ручку, я осторожно толкнул дверь.

Вспышка!

Я рефлекторно зажмурился. После стерильного полумрака коридора свет показался ядовитым, он бил наотмашь. Даже сквозь плотно сомкнутые веки я чувствовал беспощадный жар солнца.

Когда боль немного утихла, я рискнул приоткрыть глаза. Я стоял не в комнате — я стоял посреди ревущего города.

Мимо, надсадно сигналя, проносились машины. Они яростно подрезали друг друга в бесконечной, лишенной смысла гонке. Те странные пятипалые существа тоже были охвачены этой лихорадкой: они выкрикивали что-то в свои «железные кирпичи» или друг другу, вечно опаздывая и боясь не успеть. Весь этот город казался единым, бешено вращающимся механизмом, но я не смотрел на него. Гул улиц стал фоном для чего-то более важного.

Мое сознание наконец-то нащупало опору.

— Люди... — это слово всплыло из глубин памяти, обжигая странной, горькой ностальгией.

В этой разношерстной толпе мой взгляд — необъяснимо цепкий и внимательный — выхватил одну единственную фигуру.

Это был парень. Он стоял спиной ко мне, неподвижный среди людского потока. Черное японское кимоно выделяло его, словно траурное пятно на ярком фоне мегаполиса. Одиночество и скорбь исходили от него почти физически — так выглядит человек, только что потерявший всё. На плече висела темная сумка, а в руках он бережно сжимал клетку странной формы.

Не отрывая от него взгляда, я увидел, как парень, приподняв клетку, обратился к жителю «железного дома»:

— Ну, малыш, я назову тебя Сплинтер — Заноза. Чтобы помнить о том, что не сделал и чего сделать не смог…

Что он говорил дальше, я уже не услышал. В висках бешено застучало, а пульс участился, словно у меня подскочило давление. Всё сознание сузилось до одного-единственного слова — Сплинтер. Где я слышал его раньше? А может, это вещь? Или…

На секунду я увидел, что в клетке промелькнул хвост и серая спина существа. Крысиный хвост. Тут меня озарило. Должно быть, Сплинтер — это прозвище этой крысы, точнее, её имя. Но почему же, когда я его услышал, всю мою сущность словно переклинило? И этот голос…

Я снова посмотрел на крысу. В её движениях было нечто родное, будто мы уже встречались. И не просто встречались…

Я её знаю! Я — это она! Получается, я — Сплинтер, а этот парень…

Я побежал через дорогу, не замечая машин, едущих прямо на меня.

«Мастер Йоши!»

Я вспомнил его! Я ликовал и радовался, что снова его увидел. Живого и невредимого. Боясь, что не успею, я окликнул его, однако он меня не услышал. Вместо этого он поздоровался каким-то мужчиной с фиолетовыми волосами и тот, пропустив Йоши, закрыл дверь, тем самым лишая меня увидеть моего мастера. Но я не собирался сдаваться. Подбежав к железной двери, с силой её дернул, надеясь догнать и…

...И оказался в том же самом коридоре, откуда пришел. Недоуменно хлопая глазами, я обернулся, надеясь броситься назад, но двери больше не было. Позади темнела лишь глухая стена.

Потерев глаза, я уставился на кирпичную кладку. Не веря в реальность происходящего, я постучал по камню — раздался глухой, едва слышный звук. Нет, дверь не была замурована, она просто исчезла, словно её никогда и не существовало. Тогда что это за место?

В сознание начало прокрадываться сомнение и ответ на мучивший меня вопрос, но осмыслить его я не успел. Где-то в глубине коридора раздался плач. Детский, тонкий и такой жалостный…

Я неуверенно сделал шаг навстречу звуку. Этот всхлип пробудил во мне нечто иное, забытое. Я ощутил, что должен — нет, просто обязан — помочь малышу.

Все мои эмоции превратились в острое, щемящее волнение за это несчастное существо. Словно… словно у меня тоже был ребенок. А может быть, и не один.

Стоило мне сделать шаг, как к первому голосу прибавились еще три. Тонкий детский хор постепенно заполнял гулкую тишину. Я замер, надеясь, что плач стихнет так же внезапно, как и начался. Но, к моему огорчению, звуки лишь нарастали, превращаясь в надрывный крик, заставлявший зажимать уши.

Я попытался броситься прочь, в другую сторону, но чем дальше я отходил от источника шума, тем сильнее раскалывалась голова, а ноги становились ватными и подкашивались. Тело отказывалось подчиняться. Тогда, стиснув зубы, я решил пойти от обратного.

Стоило мне шагнуть в ту сторону, откуда доносился плач, как в голове прояснилось, а давящая боль начала отступать. Чтобы подтвердить догадку, я сделал еще несколько шагов. Нет, мне не показалось — плач действительно затихал, сменяясь мягким, успокаивающим гулом.

Почти сорвавшись на бег, я помчался по бесконечному коридору. С каждым шагом крепла уверенность: я иду в правильном направлении. Тревога уходила, а внутри разливалось щемящее, почти забытое тепло.

Внезапно воцарилась тишина. Я прибавил шагу, но тут же затылком — каким-то необъяснимым шестым чувством — уловил: позади кто-то есть.

— Спокойно, Сплинтер. Выжди момент. Напасть всегда успеешь, — приказал я самому себе.

Стараясь не делать лишних движений, я продолжил идти, но постепенно замедлял темп. Спиной я буквально кожей ощущал, как дистанция сокращается, как меня догоняют. В тот миг, когда инстинкты взвыли, призывая к действию, я резко отскочил и атаковал. Выпустив когти, я в акробатическом прыжке попытался схватить преследователя, но пальцы сомкнулись на пустоте.

Слева раздался тихий, заливистый смех. Я резко обернулся: в тени стоял ребенок... или кто-то очень на него похожий. Маленький хвостик, панцирь за спиной и трехпалые ручки. Тень снова хихикнула и бросилась прочь.

— Подожди! — крикнул я, вырываясь из оцепенения. — Постой, малыш!

Но тот и не думал останавливаться. С весёлым смехом он распахнул одну из дверей и на мгновение замер — словно проверяя, вижу ли я его, — а затем окончательно скрылся в проёме.

Я бросился следом, понимая: этот кроха — мой ключ к разгадке. Распахнув дверь, я оказался в огромном зале. Осторожно обходя горы мусора и пустые коробки из-под пиццы, я вышел на середину помещения.

Старый диван перед грудой телевизоров, боксёрская груша в углу, разбросанные по полу инструменты...

Я смотрел на этот знакомый хаос, и сердце, колотившееся в груди как бешеное, готово было выпрыгнуть наружу — оно явно кого-то ждало. И тут из тени выбежали четверо маленьких зеленых существ.

— Папа приехал! — заголосили они и облепили меня со всех сторон, точно живые игрушки новогоднюю елку.

— Ты гостинцы привез? — нетерпеливо выпалил малыш в оранжевой бандане.
— Какие они, эти горы? — с надеждой подхватил другой, в синей повязке.
— А когда мы поедем с тобой? — подал голос третий, в фиолетовой.

Малыш в красном, не теряя времени на вопросы, принялся усердно махать кулаками, демонстрируя пару каратистских приемов. Движения его были еще неумелыми и слабыми, но в них сквозило невероятное рвение:
— Ты выучил новые приемы? Смотри, как я могу!

Я замер в оцепенении, пока меня тискали, обнимали и тянули в разные стороны. У меня действительно... есть дети?!

Я вглядывался в их сияющие лица, и память слой за слоем возвращала образы. Маленькие, озорные, бесконечно разные... Леонардо, Донателло, Рафаэль и Микеланджело. Глотая подступившие слезы, я сгреб их всех в охапку и прижал к себе — крепко, но осторожно, боясь причинить боль этим крохотным существам.

Я... я дома.

— Папа, ты меня задушишь! — приглушенно пискнул Донателло.

— Отпусти! — ворчал Рафаэль, изо всех сил упираясь ладошками в мою грудь.

Леонардо и Микеланджело тоже пытались что-то возразить, но из-за моей густой шерсти, набившейся им в рты, выходило лишь невнятное мычание. Когда я, наконец, разжал объятия, все четверо принялись жадно и часто дышать, восстанавливая силы. Я смотрел на них и чувствовал себя абсолютно счастливым, но где-то глубоко внутри всё равно сидела «заноза».

Сознание подкидывало иные образы. В моей памяти они были другими: не малышами, а подростками — сильными, ловкими, закаленными в боях. Всплывали их прошлые проделки, наши долгие беседы у очага, все горькие и радостные минуты. И я никак не мог понять...

— Вижу, ты наконец вспомнил? — раздался за спиной надтреснутый голос, какой бывает только у очень старых существ.

Я обернулся. Передо мной стоял дряхлый старик, тяжело опиравшийся на деревянную трость. Казалось, он может рассыпаться в прах от малейшего прикосновения. В ту же секунду я почувствовал, как сыновья буквально утекают сквозь пальцы. С ужасом я смотрел на четыре горстки песка — всё, что осталось от тех, кто еще мгновение назад радостно кричал: «Папа!»

— Кто ты?! — хрипло выкрикнул я, борясь с яростью и глотая слезы. — Что ты с ними сделал?!

Старец медленно перевел взгляд на прах у моих ног.
— На второй вопрос отвечу сразу: я ничего с ними не сделал. Просто их время в твоих воспоминаниях истекло. Что же касается первого... Ты и сам уже знаешь ответ.

Кулаки, сжатые до белизны костяшек, бессильно опустились. Я посмотрел в его выцветшие, безжизненные глаза и с ледяным осознанием прошептал:

— Смерть...

Теперь я вспомнил всё.

Тот миг, когда Шреддер занес когти, острые, как сотни лезвий, над Рафаэлем. Сын был слишком поглощен схваткой с ниндзя Фут и не видел угрозы. Тело сработало быстрее разума. Я сам не заметил, как оказался между ними, глядя в ненавидящие глаза монстра, скрытого железной маской.

Боль, пронзившая сознание, была невыносимой. Трость, которой я пытался блокировать удар, с треском переломилась, и холодная сталь вонзилась в мою плоть. Вместе с кровью из раны стремительно уходили и силы.

Сквозь пелену боли я разглядел трещину в броне — брешь, ведущую прямо к центру экзокостюма. Собрав последние крохи сил, я нанес точный, резкий удар в пульсирующую плоть паразита внутри машины, парализовав инопланетного монстра на некоторое время.

Тут подоспели мои сыновья. Дальше память превратилась в испорченную кинопленку: кадры и звуки обрывались, сменяясь глухой тишиной.

Последнее, что я уловил перед тем, как окончательно провалиться в темноту, — это дрожащий голос Донателло:
— Я настроил систему самоуничтожения, чтобы здесь всё взлетело на воздух... Но её нужно активировать вручную, не отходя от консоли...

Да... теперь я понял. Те двери были не чем иным, как моими воспоминаниями. За каждой скрывался фрагмент жизни, запечатлённый в сердце навечно. Встреча с мастером Йоши, взросление сыновей... Миллионы дверей — миллионы мгновений. И теперь они тускнели, стирались, исчезая вместе с жизнью, которая неумолимо подходила к концу.

— Сплинтер, ты готов покинуть этот мир? — заговорил Жнец, до этого хранивший молчание.

Он перебирал пальцами набалдашник трости; его руки были настолько иссушены, что казалось, под кожей не осталось ничего, кроме костей.

— Твои сыновья справятся сами. Твоё время вышло.

— Нет, — я упрямо качнул головой. — Я должен завершить начатое.

— Ошибаешься, Сплинтер, — произнёс старец. — Ты сделал всё, что должен был, и теперь тебе пора отдохнуть.

— Это ты ошибаешься, Смерть! — громко возразил я. — Если я сейчас не вернусь, всё пройденное нами станет пустым звуком. Мои сыновья могут погибнуть. За столько лет я изучил их характер и знаю, насколько упрямыми они могут быть. Нет. Я обязан очнуться! Дай мне последний шанс, всего пару минут!

Смерть посмотрел на меня — умоляющего и одновременно решительного — своими безжизненными глазами и тяжело вздохнул.

— И ты туда же... Все они просят дать им время: попрощаться, увидеть родных или отсрочить неизбежное. Но в итоге все сдаются. Сколько бы ты ни молил, я не изменю решения. Подумай дважды, стоит ли тратить впустую моё время и своё.

Голос старика был тихим, ровным и совершенно безжизненным. Он лишал меня последней надежды.

— Если ты не поможешь мне, я помогу себе сам! — со злостью бросил я.

Время поджимало. Я не знал, сколько длится это забытье: секунды, минуты или, что страшнее всего — часы. Оглядевшись, я зацепился взглядом за ближайшую дверь. В сознание прокралась догадка: если двери — это мои воспоминания, то одна из них обязана стать выходом.

Но не успел я сделать и шага, как путь мне преградил Смерть. В любой другой момент я бы поразился тому, как быстро может двигаться это дряхлое тело, но сейчас мне было не до удивлений.

— Не стоит, Сплинтер, — старик мягко коснулся моего плеча. — То, что ты испытаешь, вернувшись в сознание, станет самой страшной пыткой в твоей жизни. Ты познаешь боль, какой не знал, будучи живым. И когда твоё время придет снова — я не смогу явиться к тебе сразу...

— Неважно! — отрезал я, глядя на него холодными глазами. — Я сделаю всё, чтобы защитить сыновей! А теперь — прочь с дороги!

— Что ж, выбор твой. Надеюсь, твоя душа выдержит эти минуты.

Он отступил, освобождая путь. Не позволяя страху завладеть собой, я бросился вперед. Не теряя ни секунды, я рванул на себя дверь, ведущую в зал для медитаций.

***

В первую же секунду возвращения на меня обрушилась такая боль, что хотелось кататься по полу и кричать, пока не лопнут связки. Смерть не солгал: при жизни я не знал ничего подобного. Каждый вдох обжигал легкие, словно я глотал раскаленное железо. Голова гудела и ныла, мешая сосредоточиться, но эпицентром мучений стала рана. Я не чувствовал ног, и это даже приносило облегчение — хотя бы часть тела онемела, не транслируя лишнюю агонию в истерзанное сознание.

— Мастер Сплинтер! — четыре радостных голоса едва не оглушили меня.

Я с трудом разлепил веки, склеенные подсохшей кровью. Черепашки, не сдерживая слез, окружили меня плотным кольцом, но не решались прикоснуться, боясь причинить лишнюю боль.

— Дети мои… — выдавил я. Легкие наполнялись с присвистом, я чувствовал себя ни живым, ни мертвым, но это не могло помешать мне исполнить последний долг.

— Я… останусь… Взорву здесь всё…

— Нет! — в один голос вскрикнули они с пугающей синхронностью.

— Мы вас не бросим! — твердо отрезал Леонардо, и братья согласно закивали.

Весь облик старшего сына выражал непоколебимую решимость, но я читал то, что творилось у него в душе. В глубине его взгляда металась растерянность. Я видел, как он мучительно колеблется, не в силах принять неизбежное. Собрав последние крохи сил, я посмотрел ему прямо в глаза:

— Нет. Я всё равно умираю... Пусть мой уход... не будет напрасным.

Эта фраза едва не разорвала мои легкие, но я не обратил на боль внимания. Мне была важна лишь реакция сына. Я заметил, как кулаки Лео сжались до белизны, и облегченно выдохнул.

Он всё понял.

— Раф, Дон, Майки — уходим! Донни, дай пульт. Сигнала должно хватить...

Леонардо убрал катаны в ножны. С помощью Донателло он осторожно прислонил меня к стене и вложил пульт в мою ладонь, прижав мой большой палец к красной кнопке. Я ответил ему взглядом, полным благодарности.

— Ты что творишь?! — раздался яростный рык.

Я перевел взор на Рафаэля. Сейчас он напоминал разъяренного быка — растерянный, дикий, готовый в любую секунду вцепиться в Лео.
— Мы что, оставим его здесь?! Просто бросим умирать?!

Леонардо промолчал. Он не смел поднять глаз, и лишь по дрожащим рукам можно было понять, какую пытку он сейчас переживает.

— Рафаэль… — прошептал я, оглушенный его отчаянием. Но меня не услышали. Сын сделал угрожающий шаг к Лео.

Понимая, что сейчас вспыхнет драка, я собрал последние остатки воли и, превозмогая жгучую боль, выкрикнул так громко и сердито, как только мог:
— Рафаэль!

Он замер и медленно обернулся.

— Не надо… Уходите, — взмолился я, и в моем голосе теперь было больше просьбы, чем власти.

— Но, мастер...

— Это приказ! — я не мог допустить, чтобы они остались и погибли вместе со мной.

— Готово! — Донателло отпрянул от устройства, которое теперь превратилось в смертоносный снаряд.

Братья снова сгрудились подле меня. Они замерли, подбирая слова, которые невозможно произнести перед вечной разлукой.

— Мастер Сплинтер… отец, — начал Леонардо, до боли сцепив пальцы в замок.

— Мы любим вас, — подхватил Донателло. Я видел, как он сжимает свой шест: костяшки пальцев побелели от напряжения.

— И никогда не забудем, — всхлипнул Микеланджело. Я знал, какой он ранимый, но был уверен — он справится. Братья не дадут ему упасть. Он не останется один.

Рафаэль не произнес ни звука, лишь крепко и нежно сжал мою свободную ладонь. В этом рукопожатии было всё, что он не умел облечь в слова. Да… он всегда был человеком дела.

— Я тоже вас люблю, — я заставил себя улыбнуться и напомнил: — Время… уходите.

Четыре тени. Четыре удаляющиеся спины — самое дорогое, что было в моей жизни. Я прикрыл глаза и едва слышно прошептал:

— Леонардо…

После долгого и тяжелого путешествия я сидел в своей комнате, разбирая вещи. В дверь неуверенно постучали, и в щели показалась маленькая зеленая голова в синей повязке.

— Заходи, Леонардо, — позвал я, отложив дела. Вещи могли подождать, а сын — нет.

— Учитель Сплинтер… я… — хотя маленький Лео и пытался выпрямить спину, копируя мою стойку, дрожащий голос выдавал его страх.

— Подойди ближе. Расскажи, что тебя тревожит, — я старался говорить мягко, зная, как серьезно он относится к каждому моему слову.

Леонардо помедлил секунду, а затем с разбегу уткнулся мне в живот, обхватив руками.

В этом жесте не было ученика — только испуганный ребенок.

— Папа, ты ведь никуда больше не уйдешь? Я буду хорошим! Буду тренироваться ещё больше, стану самым примерным учеником, только не уходи! — он зарылся лицом в мою густую шерсть, сжимая объятия еще крепче.

— Конечно, нет. С чего ты это взял? — я удивленно погладил его по голове, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь.

Лео отстранился и посмотрел на меня глазами, полными слез:

— Тебя так долго не было… Мы подумали, ты бросил нас, потому что мы плохо себя вели. Потому что я… не справился…

Я улыбнулся и, усадив его на колени, крепко обнял.

— Леонардо, сын мой, я никогда вас не брошу. Слышишь? Я верю, что ты справишься со всем на свете. Просто потому, что ты — это ты.

— Донателло…

— Смотри, папа!

Донни влетел в комнату, размахивая исписанным листком. Я понял, что отдых откладывается, и всё внимание уделил сыну.

— Что такое, Донателло? — я видел, как горят его глаза. Так бывало всегда, стоило ему придумать что-то невероятное.

— Я изобрел формулу вечного двигателя! Совершенно новый вид! — в его голосе было столько гордости за эти закорючки, что я невольно улыбнулся.

Я погладил его по голове и с мягким сожалением признался:

— Прости, сынок. Эти знаки для меня — словно чужой язык, и я боюсь, что не смогу оценить их по достоинству... — я заметил, как тень огорчения пробежала по его лицу, и поспешил добавить: — Но я был бы рад, если бы ты стал моим учителем. Расскажи мне, что здесь написано?

Личико маленького Дона мгновенно просветлело, а огорчение сменилось широкой улыбкой. Он поудобнее перехватил листок, гордый тем, что теперь он ведет меня за собой.

— Ничего страшного! Я сейчас всё объясню. Смотри, вот этот символ означает...

— Микеланджело…

Я потер уставшие глаза. Микеланджело тогда ещё не умел разговаривать, но уже был великим мастером хаоса. Я усмехнулся про себя: всего минуту назад этот егоза ухитрился перевернуть комнату вверх дном. И что самое поразительное — сделал это в одиночку, без помощи своего обычного напарника — Рафаэля.

Стоило мне всё прибрать и сесть в кресло, как Майки снова возник на пороге. Я притворился рассерженным и демонстративно отвернулся. Краем глаза я видел, что он замер и улыбается во весь рот. Разумеется, я не выдержал. Как можно долго хмуриться, глядя в эти невозможные, радостные глаза? Усталость испарилась, уступив место нежности.

— Сынок, скажи «папа»! Ну же, пора бы тебе подарить мне свое первое слово, — попросил я, затаив дыхание.

Тогда я еще не догадывался, что меня ждет впереди: бесконечный поток слов, визги и вопли, от которых порой будет кругом идти голова... Но это было потом.

А сейчас…

— П... п... п... — черепашонок старательно складывал губы, копируя меня.

— Ну? Давай! — я подался вперед, готовый запомнить этот миг навсегда.

— ПИЦЦА! — звонкий крик едва не оглушил меня.

Да... моё испытание на терпение только начиналось.

— Ох, Микеланджело...

— Рафаэль…

— Это нечестно!

Я оторвался от книги и увидел, как Рафаэль, яростно топая, мерит комнату шагами.

Отложив чтение, я повернулся к малышу в красной повязке.

— Что случилось, Рафаэль?

— Ничего! — буркнул он, скрестив руки на груди. Такой маленький, а уже такой важный. Мы долго смотрели друг другу в глаза, пока его детская гордость не дала трещину. Не прошло и минуты, как он опустил руки и неуверенно начал:

— Просто… я ведь плохой, да? Я только мешаю тебе, всё ломаю и порчу… Я совсем не похож на Лео. Он правильный, а я нет…

Я смотрел на ребенка, который пытался спрятать за хмурым видом набежавшие слезы. Жестом пригласил его к себе.

Рафаэль помедлил, проковылял в мою сторону и замер. Я сам сгреб его в охапку и усадил на колени. А затем, заглянув в его темно-карие глаза, серьезно сказал:

— Сынок, пойми: в мире нет одинаковых существ. Каждый из нас уникален. Ты, я, твои братья — мы разные, и это прекрасно. Если бы все были как ты или как Леонардо, жизнь стала бы невыносимо скучной. Гордись тем, что ты — это ты. Единственный в своем роде.

Раф моргнул, стряхивая с ресниц непрошеную слезинку. И, чтобы закрепить урок, я прошептал ему на самое ушко:

— Я люблю вас всех одинаково. Вы — самое ценное, что есть в моей жизни. Как я могу любить кого-то из вас больше?

Слезы катились по моим щекам, но я не обращал на них внимания. Я всё смотрел и смотрел туда, где в темноте скрылись из виду четыре дорогих мне тени.

— Прощайте, сыновья… и спасибо вам за всё!

Я разжал пальцы, отпуская кнопку, и улыбнулся сквозь слезы.