Запад есть Запад

— Как, вы говорите, называется это место? — Ричард Фицджеральд оглянулся, всей фигурой демонстрируя скуку. Денег в это место он вкладывать не собирался, и надо было, чтобы кузен это сразу понял.

Кузен Питер был понятливый, но надежды не терял:

— Кони-Айленд, — сказал он. — Мы планируем тут что-то вроде морского курорта.

— Здесь? — с сомнением спросил Ричард.

В начале весны весь остров был огромным безлюдным пустырем, но по всем приметам, место это уже начинало пользоваться популярностью среди горожан небогатого достатка: между вокзальчиком и морским берегом гнилыми зубами торчали прошлогодние времянки, где в пляжный сезон предлагали фастфуд, выпивку, немудреные аттракционы и разное барахло, которое можно всучить нормальному человеку разве что на пляже.

— В этой части, — признал Питер, — будет курорт для широкой публики. Общедоступные развлечения, дешевая еда и тому подобное. А там дальше к востоку — отели для более состоятельных людей, виллы, хорошие рестораны, морские купания, променад, яхт-клуб... Будет что-то вроде английского Брайтона, но по-американски.

— Брайтон-бич, — сболтнул я зачем-то.

Питер оглянулся на меня. Я в его глазах ценности почти не имел, потому что денег у меня не было, а мои технические разработки были мало кому интересны здесь, на Востоке.

— Да, Брайтон-бич, — сказал Питер.

Для этого времени года погода считалась теплой, но на океанском берегу было ветренно, и наш пикник оказался не таким приятным, как это представлялось из Манхэттена. Правда, мы и не собирались сидеть на холодном песке, для нас открыли законсервированный на зиму постоялый двор «Вест-Энд» и растопили камин.

Кони-Айленд и Брайтон-бич в те времена, когда Питер Фицджеральд вывез будущих акционеров на пикник. https://www.loc.gov/resource/g3804n.la000508/?r=0.407,0.933,0.529,0.318,0 Паром высаживал пассажиров на западной оконечности острова, конка подвозила людей с севера, паровой трамвай вез вдоль берега Грейвсенд-бэй.

Компания собралась в пятнадцать человек, кроме кузенов Фицджеральдов, приехало еще человека три действительно важных в сфере бизнеса, а остальные были вроде нас с Квинтой и Дугласом — подручные и приятели финансовых воротил.

Раньше на остров можно было попасть разве что на конном экипаже, но этот вариант не для скромных кошельков. Богачам, впрочем, Кони-Айленд был не очень интересен, но люди среднего достатка искали место, куда можно убегать из города в летнюю жару. В первой половине девятнадцатого века для любителей пляжного отдыха к острову стали отправляться паромы, потом добавились дилижансы, а уже в 1860х построили конку и недавно пустили паровой трамвай.

Паровой трамвай steam dummy (или dummy engine) — один из первых американских трамваев.

Назывался трамвайный локомотив steam dummy, отчего у меня возникал соблазн перевести это выражение как паровой болванчик, хотя тут скорее следовало бы переводить как паровоз-обманка. Почему-то в первой половине века считалось, что лошади очень нервно реагируют на форму паровоза, а не на дым и грохот, им извергаемые, поэтому городские локомотивы старались замаскировать под обычный вагончик, к виду которого лошади якобы более привычные. Потом, наверное, поняли, что лошадям форма трамвая безразлична, а вот традиция устанавливать двигатель внутри вагона общественного транспорта сохранилась.

Вот в этом вагончике-обманке наша компания и прибыла на край земли.

Перед нами был Атлантический океан, а сзади — два огромных города, жители которых нуждались в месте для летнего отдыха.

Нельзя сказать, чтобы на острове вообще ничего не было. В центральной части еще оставались фермы, обитатели которых выращивали картошку и кукурузу, держали скот, несколько семейств рыбачили. У паромного причала был небольшой отель, около которого построили несколько пляжных кабин и сделали большую деревянную платформу, на которой в летнее время ставили шатер наподобие циркового — здесь было что-то вроде ресторана, куда местные рыбаки сдавали улов.

В годы войны недалеко от того места поставил летний дом театральный антрепренер Уильям Уитли, там собирались актеры, литераторы и прочая богемная публика. Кроме того, по всему острову было еще несколько отелей и таверн, летних домов, но все это как-то терялось на огромной пустоши.

Один из отелей Кони-Айленда того времени. Картинка с сайта https://www.heartofconeyisland.com/early-coney-island-history.html

— Мне предлагают Кони-Айленд за двадцать тысяч долларов, — сказал Питер Фицджеральд. — Это очень недорого за место вблизи Бруклина, да еще на морском берегу. Очень, очень недорого. Но в одиночку я Кони-Айленд не потяну. Двадцать тысяч я могу заплатить, однако больше средств в ближайшее время высвободить не могу, ничего построить в этом году не успею, а значит, остров повиснет на мне мертвым грузом. Что-то я могу спихнуть на волю арендаторов, но если не будет того, что называется единой градостроительной идеей — то тут будет царить такой же бардак, как все последние годы.

— У меня нет свободных денег, — буркнул Ричард. — Я могу немного отложить расширение завода в Канзас-сити, но не строительство моста через Миссури. Скотобойня тоже сейчас требует денег, она еще не готова, а скот из Техаса вот-вот начнет поступать. Обустройство станции в Канзасе для приема скота — это, конечно, не такие большие деньги, но там надо держать запас свободной наличности. Я уже подумываю, что мне следует отказаться от велопробега. Это, конечно, очень хорошая реклама, но это же прорву денег надо затратить. А пока они ко мне вернутся, много времени пройдет.

Остальные дельцы тоже как-то были не склонны вкладывать деньги. Один вообще считал, что курорты — это несолидно, и много прибыли они не приносят. Вот вагоностроительный завод — это дело перспективное.

— Миллера вон уговаривай, — неожиданно махнул рукой в мою сторону Ричард.

— Меня? — поразился я. — У меня нет таких денег.

— Через три месяца будут, — сказал Ричард. — На колючую проволоку появился устойчивый спрос. Моя часть прибыли уже расписана вся на полгода вперед, каждый доллар пойдет в дело, а со своей частью ты что делать собираешься? Просто в банк положишь?

Я достал из кармана записную книжку, где у меня было несколько страничек с денежными расчетами, и на всякий случай проверил, не завелось ли там каким чудом парочки неучтенных пунктов.

— Не будет у меня через три месяца таких сумм, — пробормотал я. — Даже с учетом роудраннеров и пишущих машинок.

— Ты просто неправильно считаешь, — объяснил Ричард. — Ты считаешь как инженер, а у бизнесменов другая арифметика. Скажи, вот было бы у тебя свободных десять тысяч — вложился бы ты в Кони-Айленд?

— Даже не задумался бы. Конечно, вложился бы. Это же золотое дно! Клондайк!

— Что? — переспросил Питер.

Я сообразил, что до Клондайка и рассказов Джека Лондона еще далековато, и притормозил, пытаясь найти понятный эквивалент:

— ...Э-э... в общем, золотое дно. В шаговой доступности — огромный город...

— Два огромных города, — поправил меня один из дельцов. Судя по всему, он был из Бруклина.

— Я имею в виду не конкретно Манхэттен, Бруклин, а весь регион. Мегаполис — есть такое слово?

— Нет.

— Мегалополис, — сказал Ричард. — Союз городов?

— Нет, просто сильно урбанизированный регион, где один город практически смыкается с другим. Тут ведь у нас рядом не только Нью-Йорк и Бруклин, но и Нью-Джерси, тоже довольно людный район... Не знаю статистики, но в радиусе тридцати миль отсюда живет как минимум полтора миллиона человек, — пояснил я.

— И все эти полтора миллиона захотят понежиться на пляжах Кони-Айленда? — с сомнением спросил один из дельцов.

— Положим, понежиться на пляже или покупаться захотят не все, но ведь песок и вода — не все, что интересно людям на отдыхе.

Я четко помнил, что в «моей» истории Кони-Айленд был грандиозным развлекательным центром.

— Допустим, до осени посетителям вполне хватит пляжных удовольствий, — сказал я. — Но в течение теплых месяцев уже надо добавить каких-нибудь аттракционов, ради которых народ потянется на остров тогда, когда пляжный сезон закончится. Не знаю что, надо подумать.

— Я подумывал об ипподроме, — сказал Питер.

— Да, неплохо, — кивнул я. — Шоу каких-нибудь вроде барнумовских, карусели... прокат велосипедов, кстати, можно наладить — и решение транспортных проблем, и реклама дополнительная... велорикш, наверное, можно запустить... — я перешел в режим размышления, и Квинта поспешно дернул меня за рукав. — В общем, над проектом развлекательного парка можно поразмышлять, тут много интересной работы и для инженера. Но вот денег у меня пока нет, и я вовсе не уверен, что они появятся в ближайшее время. А то бы я поучаствовал.

— Я участвую, — вдруг сказал делец из Бруклина. — При условии, что через три месяца мистер Миллер внесет десять тысяч.

Глядя на него, согласился и второй делец. Третий с сожалением отказался: у него, как и у Ричарда, в ближайшие полгода свободных денег не предвиделось.

На этом деловая часть нашего пикника практически закончилась, да и сам пикник вскоре закончился, и на несколько дней я эту историю выкинул из головы. Но Питер обо мне не забыл, и через несколько дней загостившийся в Нью-Йорке Барнетт протянул мне на подпись стопку документов. Так я стал одним из директоров компании «Кони-Айленд» — с обязательством внести десять тысяч через три месяца и еще десять тысяч в течение года.

— Это мошенничество, — прошипел я, изучив документы. — Откуда у меня такие деньги?

— Квинта раздобудет, — заверил меня Барнетт.

— Вот Квинта бы и вкладывался бы!

— У Квинты сейчас тоже свободных денег нет, — усмехнулся Барнетт. — Он что-то в Луизиане затеял.

***

Если кому-то кажется, что сумма в десять тысяч баксов — не очень-то солидная, хочу напомнить, что в середине девятнадцатого века доллар был раз в двадцать, а то и в пятьдесят весомее нынешнего, и Дэну предлагается выложить из кармана через три месяца эквивалент примерно четверти миллиона современных долларов по самым скромным расчетам.

В середине девятнадцатого века американских миллионеров можно было пересчитать по пальцам, пусть даже для этого и пришлось бы разуться: в 50е годы их количество не превышало двадцати человек. За годы войны их количество увеличилось... ну вы понимаете, военные контракты, махинации с поставками, то да сё... однако все равно, в конце 1860х число миллионеров в Штатах было все еще довольно скромным. До 1870 года приобрести миллионное состояние было почти невозможно.

Первым американцем, которого назвали миллионером, был Пьер Лорийяр II, сын основателя табачной компании Lorillard Tobacco Company, существовавшей с 1760 аж до 2014 года. В 1843 году этот второй Пьер мирно скончался в почтенном возрасте семидесяти восьми лет, и у писавшего некролог репортера не нашлось более грандиозного слова, чтобы описать его богатство.

Надо, впрочем, сказать, что Пьер вовсе не был самым богатым человеком Соединенных Штатов — в то время это место занимал немец Иоганн Якоб Астор, переехавший в Америку после революции и давно уже ставший Джоном Джейкобом Астором. Астор поднялся на торговле мехом, распространил свои фактории по всему континенту. К началу девятнадцатого века его состояние уже оценивалось в четверть миллиона долларов. Помимо Америки он торговал с Китаем, завозя туда меха и меховые изделия, вывозя чай, сандал и фарфор. Он даже экспедицию отправил к западному побережью Америки и основал там в 1811 году первое американское поселение на Тихом океане — форт Астория. Увы, но тут началась война двенадцатого года, и англичане такой шикарный бизнес порушили... ну, не совсем, конечно, но убытки получились большие. Астор не унывал. Мехов нет, так можно же закупить в Османской империи партию опиума — и отвезти туда же в Китай.

В 1830х интерес к мехам в Европе начал падать, а в Нью-Йорке начал пробуждаться интерес к градостроительству, ибо иммигранты поперли в город в бешенных количествах. Астор и раньше понемногу подкупал землицы на Манхэттене, но тут просто продал свои активы в меховой компании и на все высвобожденные деньги начал покупать землю. В 1848 году он скончался самым богатым человеком в Штатах, по самым скромным оценкам имея двадцать миллионов.

Полвека спустя в одном только Нью-Йорке количество миллионеров перевалит за тысячу, и в Штатах появится даже два миллиардера.

Но в тот день, когда Фицджеральды и компания устроили пикник на Кони-Айленде, в воздухе носилось разве что предчувствие будущего Позолоченного Века.