Запах долга

Лошадь ступала медленно. Копыта тонули в размокшей дороге. Вечерний туман поднимался от земли, цеплялся за ноги, за низкие ветви придорожных ив, и тянулся к небу белыми пальцами.

Лошадь сама знала дорогу. Старую, почти заросшую травой, ведущую туда, где среди серых полей жались друг к другу тёмные избы.

Впереди деревня. Обычная, как сотни других. С такими же людьми, которые когда-то просили, а теперь прятались.

Катерина чувствовала долг. Он висел над деревней плотным холодным туманом. Где-то здесь, за одной из этих дверей, ждал тот, чьё время вышло.

Лошадь фыркнула и остановилась сама, не доходя до околицы. Дальше Катерина должна была идти пешком. Так было всегда. Животные не любили приближаться к месту, где пахло смертью.

Она спешилась, поправила капюшон и ступила на деревенскую улицу. Ставни были закрыты. Даже собаки молчали.

Катерина шла медленно, позволяя себя рассмотреть тем, кто смотрел в щели. Пусть смотрят и запоминают. Пусть передают детям и пугают ею.

Она остановилась у дома старосты. Он был большой, с резными наличниками и крепкими воротами. Здесь долг был сильнее всего. Он пульсировал, как больной зуб. Катерина поднялась на крыльцо и постучала. Тишина. Потом внутри всхлипнул ребёнок и чей-то голос резко оборвал плач.

— Открой, — сказала Катерина.

За дверью зашептались. Женский голос был испуганным и срывающийся, а детский почти жалобный.

— Я всё равно войду. Дверь не остановит, — предупредила Катерина.

Щеколда лязгнула. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели блеснул мокрый, красный от слёз, глаз.

— Уходи... Ради бога, уходи. Он... он сам. Завтра или послезавтра. Только не сейчас, — прошептала женщина.

Катерина молчала. В темноте комнаты она видела детей. Мальчика и девочку, лет пяти и семи. Они жались к матери, вцепившись в подол.

— Я пришла не к тебе и не к ним. Отойди.

Женщина всхлипнула, но посторонилась. Катерина вошла. В доме пахло болезнью. Тем особенным, сладковатым запахом, который исходит от тела, когда жизнь уже наполовину ушла. На лавке, укрытый тулупом, лежал мужчина. Лицо серое, глаза закрыты, дыхание хриплое и редкое. Катерина подошла, остановилась, глядя на него сверху и прошептала:

— Тридцать лет назад он просил богатства и детей. Ему дали. Взамен взяли несколько лет жизни.

Женщина упала на колени, поползла к ней и схватила за край плаща.

— Нет, ведьма, не забирай! Он хороший, он никого не обижал, он... Скот забери, дом, амбар, детей, молю тебя!

Дети заплакали громче. Катерина даже не повернула головы.

— Сделка есть сделка.

Она наклонилась к мужчине, вынула из складок плаща небольшой кинжал. Лезвие блеснуло в свете лучины. Женщина закричала, закрыла лицо руками. Дети завыли в голос. Катерина коснулась кинжалом нити жизни на груди старосты. Те, которые видела только ведьма и тихо, едва слышно, прошептала слова, которых никто не должен был слышать. Староста вздохнул последний раз, глубоко, будто выныривая из воды. Открыл глаза, посмотрел на потолок, но увидел ведьму. В его взгляде не было страха — только усталость.

— Я знал, — прошептал он и замер.

Катерина убрала кинжал и выпрямилась. Посмотрела на женщину, которая всё ещё рыдала, уткнувшись лицом в пол.

— Этого мало, — сказала ведьма.

Женщина замерла. Подняла голову, мокрую, красную, с прилипшими ко лбу волосами.

— Что?

— Он взял больше и просил ещё. Долг не закрыт.

Тяжелая тишина повисла в доме. Женщина смотрела на неё, не понимая. Потом перевела взгляд на детей, которые прижались друг к другу и смотрели на Катерину круглыми от ужаса глазами. Глаза женщины лихорадочно забегали. Она смотрела на детей, на ведьму, потом снова на детей, и в её взгляде не было материнской защиты. Был лишь страх. Страх за свою шкуру.

— Забери их! — выкрикнула она вдруг, указывая на детей.

Дети взревели сильнее.

— Забери, если надо! Они молодые, у них жизнь впереди, а я... я старая, я умру без него, мне не прожить! Или скот бери! Коров!

Она лепетала, захлёбываясь словами, готовая отдать всё. Лишь бы самой остаться в стороне. Дети смотрели на мать и не узнавали её. Катерина слушала молча. Лица её не было видно под капюшоном.

— Скот, — сказала она наконец.

Женщина замерла, не веря.

— Что?

— Скот отдай. Две коровы и долг закрою.

Женщина смотрела на неё, и в глазах её мелькнуло облегчение. Скот — это ерунда. Скот можно нажить. Дети — обуза, но можно родить новых. А она осталась. Живая и свободная.

— Да, забирай. Всех забирай, — выдохнула она.

Катерина кивнула. Прошла мимо неё к двери, вышла на крыльцо. Остановилась, глядя на хлев в глубине двора. Подняла руку, прошептала другие слова, не те, что режут нить жизни. Из хлева донёсся короткий и испуганный мык. Потом ещё один и тишина. Катерина опустила руку. Долг был закрыт.

Она пошла прочь со двора, не оглядываясь. Прошла по улице мимо запертых ставен, мимо домов, где затаили дыхание. У околицы её ждала лошадь. Катерина вскочила в седло и тронула поводья. Никто не смотрел ей вслед. За её спиной деревня выдохнула. Ведьма ушла. Лошадь пошла шагом, унося её в туман.

Дорога петляла между холмов, уходя всё дальше от деревни. Туман поредел, но не исчез совсем. Впереди показались огни. Таверна стояла на развилке. Старое, приземистое здание с кривой трубой и тусклыми окнами. Над входом качалась вывеска. Хотя она тут без надобности, всё равно мало кто умел читать в здешних краях.

Катерина спешилась у коновязи. Из дверей тут же выскочил мальчишка-конюх, лет двенадцати, с вихрастой головой и испачканными руками. Он открыл рот, чтобы затараторить привычное предложение, но увидел её и поперхнулся. Тёмный плащ. Капюшон, скрывающий лицо. На груди, там, где плащ расходился, знак. Вороний клюв, выжженный на коже. Мальчишка смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

Катерина молча протянула ему поводья и два медяка. Мальчишка взял, пятясь, не сводя с неё глаз. Лошадь всхрапнула, потянулась к нему, но он словно не замечал.

— Накорми, напои и дай лучшего овса, — сказала она коротко.

Мальчишка кивнул, развернулся и чуть ли не бегом повёл лошадь в конюшню. Только у двери обернулся, бросил последний взгляд и исчез.

Катерина повернулась к таверне. Дверь была тяжёлой, дубовой, с коваными петлями. Она толкнула её и шагнула внутрь. Шум вмиг умер. Гул голосов, звон кружек, чей-то пьяный смех — всё оборвалось в одну секунду. Десятки глаз повернулись к двери. Кто-то замер с кружкой у рта. Кто-то поперхнулся. Кто-то медленно опустил руку на нож у пояса.

Катерина стояла на пороге. Никто не шевельнулся. Она прошла к стойке. Шаги её были тихими, но в этой тишине они казались громкими. Люди шарахались от неё и отодвигались.

За стойкой стоял хозяин. Толстый, красномордый, с потной лысиной и руками, которые всё время вытирал о фартук. Сейчас он смотрел на ведьму и противно дрожал.

— Комнату, — сказала она.

Хозяин сглотнул. Глаза его бегали по её плащу, по капюшону, по знаку на груди.

— У нас... Госпожа... У нас для таких... Мест нет, совсем нет. Всё занято.

Он врал. Катерина чувствовала это даже без дара. Ведьма протянула руку. Хозяин шарахнулся и вжался в полку с бутылками. Глаза его стали круглыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Катерина медленно положила на стойку три медяка.

— Места нет, но три медяка есть.

Хозяин смотрел на монеты так, будто это были змеи, готовые ужалить. Потом перевёл взгляд на её руку. На ту, где на запястье темнел вороний клюв. Сглотнул ещё раз.

— Второй этаж, третья дверь налево. Комната свободна.

Катерина кивнула и убрала руку. Медяки остались лежать на стойке. Она пошла к лестнице. За спиной тишина длилась ещё несколько минут, а потом взорвалась шёпотом. Десятки голосов зашелестели, как листва на ветру: "ведьма", "смерть пришла", "молчи, дурак, она услышит".

Комната была маленькой, грязной, с продавленной кроватью и столом у окна. На столе горела свеча. Катерина закрыла дверь и стянула капюшон.

***

Колыбель качалась. Медленно и ровно. Деревянная, старая, с вырезанными на боках птицами. Внутри лежала девочка. Она не плакала. Лежала, смотрела в потолок широко открытыми глазами, и молчала. Няньки сменяли друг друга — толстые и тонкие, добрые и злые, молодые и старые. Они склонялись над колыбелью, что-то говорили, ворковали, ругались, учили. Девочка смотрела на них и молчала.

Дни сменялись ночами, а ночи днями. За окном цвели и опадали листья, падал и таял снег. А девочка лежала, потом сидела, потом ходила, но всё так же молчала.

— Странная она, — говорили няньки.

— Порченая, — крестились другие.

Отец не слушал. Он приходил каждый вечер, садился рядом и говорил с ней. Обо всём: о травах и звёздах, о людях и зверях, о добре и зле. Девочка смотрела на него и слушала, но никогда не спрашивала.

Когда ей стукнуло пять, она однажды зашла в кабинет отца. Дверь была приоткрыта, хотя обычно он запирался. Отец сидел в кресле у камина. В руках у него был старый, потрёпанный лист. Он смотрел на неё так, будто смотрел в последний раз. Девочка замерла на пороге. Она видела его лицо. Видела, как пальцы гладят край листа, но что было там разглядеть не могла.