Запертые

Антон всегда считал, что у Петербурга есть кости. Они проступали сквозь осыпающуюся штукатурку старых доходных домов, белели хребтами балюстрад и впивались в серое небо шпилями, словно обломками ребер. В этом городе нельзя было просто жить — в нем приходилось размещаться, как в тесном, не по размеру сшитом костюме, который постоянно жмет в плечах и натирает шею.

В это утро небо над каналом Грибоедова было цвета застиранной больничной простыни. Тяжелая взвесь воды и гари висела в воздухе, отказываясь превращаться в полноценный дождь, но делая каждый вдох липким. Антон стоял у окна своей мастерской на четвертом этаже. Стекло было старым, с едва заметными волнами, из-за чего прохожие внизу казались ожившими тенями, плывущими в аквариуме с мутной водой.

Он прижал лоб к холодному стеклу. Кожа моментально отозвалась мелкой дрожью. В свои тридцать два Антон выглядел старше: под глазами залегли несмываемые тени, а в волосах, которые он давно не стриг, пробивалась первая, «архитектурная» седина. Профессиональная деформация — он видел трещины в фундаментах раньше, чем замечал лица людей.

На дубовом столе, заваленном чертежами и объедками вчерашнего ужина, лежал пакет. Плотная крафтовая бумага, никакой обратной маркировки, только его имя, выведенное каллиграфическим, почти издевательски ровным почерком. Пакет принес курьер час назад. Курьер был странным: молчаливым, в форме без логотипа, с лицом настолько обыденным, что оно стиралось из памяти сразу, как только он закрывал за собой дверь.

Антон медленно повернулся к столу. В комнате пахло пылью, старой бумагой и застоявшимся кофе — запахами одиночества, которое он привык считать «творческим уединением».

— Ну и чего ты ждешь? — прошептал он сам себе. Собственный голос показался ему чужим и сухим, как шелест кальки.

Он подошел к столу и взялся за край пакета. Внутри что-то было. Что-то твердое и плоское. Вскрыв клапан, Антон вытряхнул содержимое.

На стол выпала связка ключей на тяжелом латунном кольце. Ключи были старой работы — длинные, с вычурными бородками, потемневшие от времени. К ним была привязана картонная бирка с адресом: «Литейный пр., 46, кв. 12-Б».

Помимо ключей, в конверте лежала сложенная втрое записка. Антон развернул её. Бумага была плотной, дорогой, с едва уловимым запахом мела и плесени.

«Антон Андреевич, проект вашей жизни ждет за этой дверью. У вас нет долгов, у вас нет обязательств перед прошлым, если вы согласитесь. Вход — сегодня в 20:00. Не опаздывайте. Город не любит тех, кто заставляет себя ждать».

Подписи не было.

Антон почувствовал, как в животе завязался тугой узел. Это не было похоже на стандартный заказ по реставрации. Обычно клиенты долго торговались, присылали фотографии объектов, заваливали требованиями. А здесь — ключи от квартиры в «доме с историей». Литейный, 46. Он знал это здание. Огромный мрачный колосс, уходящий дворами вглубь квартала, лабиринт, в котором, по слухам, во времена Ежова люди исчезали целыми этажами.

Он подошел к зеркалу в прихожей. Из глубины амальгамы на него взглянул человек с лихорадочным блеском в глазах. Антон знал, что ему не стоит идти. Знал, что в таких письмах не бывает ничего, кроме неприятностей. Но была одна проблема.

Его банковский счет был пуст. Аренду мастерской не на что было продлевать уже со следующей недели. А город уже начал всасывать его в свои пустоты, превращая в одного из тех призраков, что бормочут под нос на станциях метро «Сенная» или «Техноложка».

— К черту всё, — выдохнул он, хватая ключи.

Латунь обожгла холодом ладонь. Ему показалось, или один из ключей слегка вибрировал, словно настроечный камертон, уловивший фальшивую ноту в шуме петербургской улицы?

До Литейного он решил идти пешком. Город сегодня был особенно тяжелым. Гранитные набережные казались челюстями, которые вот-вот сомкнутся. Антон шел через дворы-колодцы, срезая путь. Здесь, внутри бетонных коробок, свет почти не достигал земли. Стены, выкрашенные в болезненно-желтый и грязно-розовый цвета, шелушились, обнажая красную кирпичную плоть.

На одном из поворотов он остановился. Ему почудилось, что за ним следят. Не так, как следят грабители или полиция — это было другое чувство. Словно сами окна зданий, эти черные немигающие глаза, поворачивались вслед за его движением.

«Паранойя — первый признак истинного ленинградца», — горько усмехнулся он, поправляя воротник пальто.

К дому номер 46 он подошел за пятнадцать минут до назначенного срока. Огромная арка с тяжелыми коваными воротами была приоткрыта. Антон нырнул в неё, оказываясь в первом дворе. Тишина здесь была абсолютной, неестественной для центра города. Гул машин с Литейного внезапно смолк, словно кто-то выключил звук на пульте.

Он сверился с запиской. «Кв. 12-Б». Это означало флигель. Третий двор.

Проходя сквозь вторую арку, Антон заметил на стене старую надпись, почти стертую временем: «Выхода нет». Кто-то пытался закрасить её серой краской, но буквы упорно проступали сквозь слой, словно гематома.

В третьем дворе было темно. Единственный фонарь над нужным подъездом мигал, издавая сухой треск, похожий на стрекотание насекомого. Подъездная дверь была оббита старым железом, кое-где вспученным от сырости.

Антон достал ключи. Его пальцы дрожали. Он выбрал самый длинный ключ и вставил его в замочную скважину. Замок провернулся с неожиданной легкостью, издав мягкий, маслянистый щелчок.

Дверь приоткрылась, выдохнув в лицо Антону запах старой пудры, дорогого табака и чего-то еще… чего-то металлического, как запах крови.

Он переступил порог.

Внутри была не типичная питерская лестница с разбитыми ступенями. Здесь царил идеальный, почти хирургический порядок. Дубовые панели на стенах блестели, ковровая дорожка поглощала звуки шагов. Антон начал подниматься.

На втором этаже он остановился. Перед дверью с табличкой «12-Б» уже кто-то стоял.

Это была женщина. Высокая, в строгом черном пальто, с волосами цвета холодного пепла, собранными в безупречный узел. Она стояла неподвижно, глядя прямо в дубовую поверхность двери.

— Вы тоже по объявлению? — спросил Антон, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Женщина медленно повернула голову. У неё были прозрачные, почти бесцветные глаза, в которых отражался мигающий свет лестничной площадки.

— Я не по объявлению, — ответила она низким, вибрирующим голосом. — Я по приглашению. Как и вы, Антон Андреевич.

Он вздрогнул.

— Откуда вы знаете моё имя?

Она не ответила. Вместо этого она указала на дверь.

— Открывайте. Уже восемь ноль-ноль. Город не любит ждать.

Антон вставил второй ключ. Дверь открылась в полную темноту. Из этой темноты донесся мягкий женский смех, а затем мужской голос, глубокий и спокойный, произнес:

— Проходите. Мы как раз собирались начинать.

Антон переступил порог, и тяжелая дубовая дверь за его спиной закрылась с глухим, окончательным звуком. Это не был хлопок сквозняка — это был звук гильотины, мягко опустившейся в пазы. Он инстинктивно дернул ручку, но та даже не шелохнулась. Женщина с пепельными волосами, стоявшая рядом, даже не обернулась. Она смотрела вперед, в глубину прихожей, которая медленно наполнялась светом.

Свет был странным — не теплым домашним, а мертвенно-белым, идущим от скрытых под потолком диодных лент, которые совершенно не вязались с антикварным духом квартиры. Прихожая была огромной, с зеркалами в тяжелых позолоченных рамах, в которых отражения казались более живыми, чем сами люди.

— Проходите в гостиную, господа. Не стесняйтесь. Вы ведь здесь именно потому, что умеете ценить пространство, — голос доносился из глубины коридора. Он был лишен всяких эмоций, ровный и хорошо поставленный, как у диктора старого радио.

Они прошли по длинному коридору, застеленному мягким ковролином цвета запекшейся крови. Стены здесь были увешаны чертежами и старыми картами Петербурга, но при ближайшем рассмотрении Антон заметил странность: на картах были нанесены линии, которых не существовало в реальности — мосты в никуда, тоннели, уходящие под Финский залив.

Гостиная поражала масштабом. Это был круглый зал с невероятно высоким купольным потолком, украшенным лепниной в виде сплетающихся змей. В центре стоял массивный стол из черного дерева, вокруг которого уже сидели люди. Пятеро. Плюс Антон и его спутница. Итого — семеро.

Антон обвел взглядом присутствующих. Его наметанный глаз архитектора моментально считал социальные маски.

Справа сидел мужчина лет пятидесяти в безупречном, но явно видавшем виды твидовом пиджаке. Он нервно крутил в руках массивный перстень с печаткой. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, выдавало в нем человека, привыкшего командовать, но сейчас пребывающего в глубоком замешательстве.

Рядом с ним, вжавшись в кресло, сидела молодая девушка. Ей было от силы двадцать два. Яркие, крашенные в неоновый розовый волосы контрастировали с её бледностью. Она безостановочно грызла ноготь на большом пальце, а её глаза, подведенные жирным черным карандашом, метались по комнате, как пойманные птицы.

Напротив них расположилась пара. Мужчина — атлетичного сложения, в обтягивающей черной футболке, под которой перекатывались мышцы. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, словно он прикидывал, сколько секунд ему понадобится, чтобы свернуть шею любому в этой комнате. Женщина рядом с ним была полной его противоположностью: хрупкая, в дорогом шелковом платье, она сидела с такой прямой спиной, будто проглотила стальной прут. Её пальцы, унизанные бриллиантами, неподвижно лежали на коленях.

И, наконец, пятый. Мужчина в очках с толстыми линзами, одетый в поношенный свитер с катышками. Он единственный не выглядел напуганным. Скорее, он был заинтересован. Он что-то быстро записывал в маленький блокнот, время от времени поправляя очки.

— Садитесь, Антон Андреевич. И вы, Ева Александровна, не стойте в дверях, — голос снова зазвучал из скрытых динамиков. — Теперь все в сборе. Позвольте представиться. Я — ваш Хозяин. На ближайшее время это единственное имя, которое вам нужно знать.

— Что за клоунада? — мужчина в твидовом пиджаке вскочил, опрокинув тяжелый стул. Голос его дрожал от ярости. — Вы знаете, кто я? Я — Виктор Павлович Луговой, глава строительного комитета! Я требую, чтобы дверь открыли немедленно!

— Виктор Павлович, — голос в динамиках стал чуть мягче, приобретая покровительственные нотки. — Ваше положение в мире за этими стенами сейчас имеет такое же значение, как цена на прошлогодний снег. Вы здесь не как чиновник. Вы здесь как человек, который подписал разрешение на снос дома на Большом проспекте, зная, что в подвале всё еще находятся люди. Помните? 2014 год. Морозный февраль.

Луговой внезапно побледнел и медленно опустился обратно. Его самоуверенность лопнула, как мыльный пузырь.

— Так вот, — продолжил голос. — Здесь собрались выдающиеся люди. Архитектор, чьи таланты не находят применения. Чиновник с гибкой совестью. Девушка-блогер, чей прямой эфир привел к самоубийству человека. Бывший спецназовец, который слишком привык решать проблемы силой. Его жена, скрывающая труп в семейном шкафу. И врач, который решил, что имеет право выбирать, кому жить, а кому умирать.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы — огромный маятник в углу отсчитывал секунды с безжалостным ритмом.

— Вы все — части одного чертежа, — сказал голос. — Эта квартира — ваш новый мир. Литейный, 46, квартира 12-Б. Она спроектирована так, чтобы вы не смогли её покинуть, пока не будет выполнен Проект.

Антон почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику. Он посмотрел на Еву — ту самую женщину с пепельными волосами. Она сидела по левую руку от него и смотрела в пустоту.

— Какой проект? — спросил Антон. Его голос прозвучал неожиданно твердо.

— Проект идеального общества в миниатюре, Антон Андреевич. Вы, как архитектор, должны понимать: чтобы построить новое здание, нужно сначала расчистить площадку. Ваша задача — прожить здесь семь дней. Но есть условия. Каждое утро один из вас должен будет признаться в своем самом страшном грехе. Если признание будет искренним — вы получите еду и воду на следующий день. Если нет — город заберет одного из вас.

— Это похищение! Это уголовщина! — выкрикнул мужчина в черной футболке (кажется, спецназовец, его звали Макс). Он рванулся к одной из дверей, ведущих из гостиной, и с силой ударил по ней плечом. Дверь даже не шелохнулась. Она была вмонтирована в проем так плотно, что казалась частью стены.

— Попробуйте окна, Максим, — иронично посоветовал голос.

Макс подбежал к тяжелым шторам и рванул их в стороны. За ними не было стекол. Там была глухая кирпичная кладка. Свежая, аккуратная, уходящая вглубь на несколько слоев.

Девушка с розовыми волосами (Лина, как позже выяснилось) начала тихо всхлипывать, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Мы заперты… — шептала она. — Мы реально заперты. У меня нет сети. Телефоны не ловят!

Антон достал свой смартфон. «Нет сети». Он огляделся вокруг профессиональным взглядом. Вентиляционные решетки под потолком были закрыты мелкой стальной сеткой. Розеток не было видно. Светильники были защищены бронированным стеклом. Это место было не просто квартирой — это был бункер, замаскированный под элитное жилье старого фонда.

— Почему мы? — спросил Антон, глядя в потолок, где, по его предположению, находился микрофон.

— Потому что вы — Петербург в миниатюре, — ответил голос. — Его гордыня, его ложь, его красота и его гниль. Вы заперты не в квартире, Антон. Вы заперты в самих себе. А стены лишь помогают сосредоточиться.

В этот момент свет в гостиной начал медленно тускнеть.

— На сегодня всё. Ваши комнаты отмечены вашими именами. На дверях. Рекомендую отдохнуть. Завтра в восемь утра мы начнем первое слушание. И помните: город наблюдает за вами.

Свет погас полностью на несколько секунд, а когда включился снова — уже в дежурном режиме, тускло-желтом — голос смолк.

— Ну и что теперь? — спросил врач в очках (его звали Игорь), аккуратно закрывая свой блокнот. — Будем ждать рассвета, которого не увидим?

Антон посмотрел на свои руки. Они всё ещё сжимали ключи, которые ему прислали в конверте. Теперь он понял: это были не ключи от входа. Это были символы его новой роли в этом безумном спектакле.

— Нам нужно осмотреться, — сказал он, вставая. — Если это здание старого фонда, здесь должны быть черные ходы, мусоропроводы, старые дымоходы. Архитектура не может быть абсолютно герметичной. Всегда есть трещина.

— Трещина есть в твоей голове, парень, — огрызнулся Макс, тяжело дыша. — Ты видел кладку за окном? Там метра полтора кирпича. Нас замуровали. Нас живьем похоронили в этой чертовой коммуналке.

Ева, которая до этого молчала, вдруг поднялась. Её лицо в тусклом свете казалось гипсовой маской.

— Он прав, — сказала она, глядя на Антона. — Ищите трещину. Но помните: иногда трещина — это именно то, через что внутрь пробирается нечто худшее, чем темнота.

Она развернулась и пошла вглубь коридора, безошибочно находя дверь со своим именем. Остальные, подавленные и дезориентированные, начали расходиться.

Антон остался в гостиной один. Он подошел к столу и провел рукой по черному дереву. Оно было холодным, как лед на Неве в январе. Он вдруг вспомнил записку: «Проект вашей жизни ждет за этой дверью».

Он всегда мечтал построить что-то великое. Что-то, что переживет века. Теперь он понял иронию Хозяина. Ему предстояло не строить. Ему предстояло понять, как разрушить это идеальное, смертоносное пространство, прежде чем оно разрушит их всех.

Он пошел по коридору, находя свою комнату. Надпись «Антон» была выгравирована на латунной табличке. Ключ, который он держал в руке, подошел идеально.

Внутри комнаты не было ничего, кроме кровати, стола и одного-единственного предмета на нем.

Это был макет этой самой квартиры. Крошечный, выполненный с невероятной точностью. И внутри макета, в миниатюрной гостиной, стояли семь крошечных фигурок.

Антон протянул руку и тронул одну из них. Фигурка была теплой. Она пульсировала, словно под слоем пластика билось крошечное, испуганное человеческое сердце.

***

Антон сидел на краю узкой кровати, не снимая ботинок. Его взгляд был прикован к макету на столе. Крошечные стены, крошечные двери, крошечный он сам. В этой комнате не было окон — только фальш-панели, имитирующие закрытые ставни. Вентиляция работала почти бесшумно, но этот едва уловимый гул проникал в череп, заставляя виски пульсировать.

Голод напомнил о себе резкой резью в желудке, но страх был сильнее.

Спустя час тишины, которая начала казаться осязаемой, в коридоре раздался звон. Это не был будильник — скорее, звук серебряной ложки о тонкий фарфор. Антон вздрогнул, поднялся и, помедлив, открыл дверь.

В коридоре уже стояли остальные. В тусклом свете дежурных ламп их лица казались серыми, вытянутыми.

— В столовой… там что-то появилось, — прошептала Лина. Её розовые волосы в полумраке выглядели как грязное пятно. Она больше не грызла ногти, она обнимала себя за плечи, и её мелко трясло.

Они потянулись в сторону кухни, которая примыкала к круглой гостиной. На огромном столе из нержавеющей стали — вызывающе современном для этого «старого фонда» — стоял поднос. Семь одинаковых стаканов с водой и семь тарелок с чем-то серым и однородным. Кашица. Без запаха, без пара.

— Я это дерьмо жрать не буду, — процедил Макс. Он всё ещё был в своей черной футболке, и пот блестел на его мощной шее. — Это издевательство. Где этот ублюдок со своим микрофоном? Эй! Выходи, поговорим как мужики!

Его крик отразился от кафельных стен кухни и вернулся эхом, которое показалось насмешливым.

— Максим, кричать бесполезно, — спокойно произнес Игорь, врач. Он подошел к столу и взял один из стаканов. Поднес к свету, изучая прозрачность жидкости. — Мы имеем дело с человеком, который продумал логистику. Он не выйдет. Мы для него — чашки Петри. Он хочет посмотреть, как мы будем взаимодействовать в условиях дефицита ресурсов и информации.

— Каких ресурсов? — огрызнулся Луговой. Чиновник выглядел жалко. Его дорогой пиджак был смят, галстук развязан. — У меня завтра встреча в Смольном! Вы понимаете, что за это будет? Это терроризм! За мной приедут через пару часов, когда я не отвечу на звонок губернатора!

— Не приедут, Виктор Павлович, — подала голос Ева. Она стояла в тени дверного проема. — Вы ведь сами знаете, как работают такие люди. Вашим сотрудникам придет сообщение с вашего номера. Срочная командировка. Семейные обстоятельства. Город умеет прятать людей. Особенно таких, как мы. Тех, кого многие предпочли бы забыть.

— Что ты несешь, ведьма? — Макс сделал шаг к ней, но Елена, его жена, резко схватила его за локоть.

— Макс, остынь. Она права. Нам нужно понять, где мы.

Они сели за стол. Это была странная трапеза — молчаливое поглощение безвкусной массы под прицелом невидимых камер. Антон почти не чувствовал вкуса, но заставил себя съесть всё. Ему нужны были силы. Архитектор внутри него уже начал лихорадочно работать, накладывая план типичного дома на Литейном на то, что он видел здесь.

— Стены, — внезапно сказал Антон, прерывая тишину. Все головы повернулись к нему. — Я считал шаги в коридоре. Толщина перегородок между комнатами — почти сорок сантиметров. Это ненормально для внутреннего планирования. Там либо звукоизоляция, либо…

— Либо там проходы для него, — закончил за него Игорь. — Для нашего «Хозяина».

— И еще одно, — Антон посмотрел на Лугового. — Вы сказали, что это дом 46. Я реставрировал фасад соседнего здания три года назад. В сорок шестом нет такого флигеля. Этого двора вообще не должно быть.

Луговой нахмурился, его лицо пошло пятнами.

— Как это нет? Я подписывал документы по этому адресу. Там был самострой, мы его узаконили.

— Вот именно, — Антон подался вперед. — Мы не просто в квартире. Мы в пространстве, которое было «вырезано» из карты города и перестроено. Это архитектурный паразит. Здание внутри здания.

Лина вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я просто хотела снять хайповое видео про «заброшки» Питера. Мне прислали инфу в директ. Сказали, здесь есть скрытая комната масонов. Я думала, это квест.

— Квест закончился, девочка, — отрезал Макс. — Теперь это выживание.

***

Первая ночь была долгой. Свет в общих помещениях погас ровно в полночь, оставив лишь тусклые синие полоски на полу, указывающие путь к туалетам и комнатам.

Антон не мог уснуть. Он лежал на спине, слушая звуки дома. Старые здания Петербурга всегда разговаривают: они вздыхают, когда остывают камни, они ворчат трубами. Но этот дом звучал иначе. За стеной, там, где по его расчетам должен был быть соседний подъезд, слышалось странное мерное постукивание. Тук… тук-тук… тук…

Ритм не был механическим. Это походило на чье-то дыхание или на удары сердца.

Он встал, подошел к стене и приложил ухо к холодной поверхности. Стук прекратился. Вместо него раздался шепот. Очень тихий, едва различимый.

«Антон… Ты ведь знал, что дерево гниет снизу?»

Он отпрянул, едва не сбив макет со стола. Холодный пот заструился по вискам.

— Кто здесь? — выдохнул он в пустоту.

Никто не ответил. Но в ту же секунду из коридора донесся пронзительный женский крик.

Антон выскочил из комнаты, едва не столкнувшись с Максом, который уже держал в руке тяжелый подсвечник, найденный где-то в гостиной. Они побежали на звук.

Кричала Лина. Она стояла посреди коридора, указывая на дверь комнаты Игоря. Дверь была приоткрыта.

Внутри, на белой стене над кроватью доктора, красным — то ли помадой, то ли краской — было написано одно-единственное слово:

«ДИАГНОЗ»

Сам Игорь сидел на кровати, совершенно бледный. На его коленях лежала раскрытая папка — старая, с пожелтевшими листами.

— Откуда это здесь? — голос Игоря был едва слышен. — Эта папка… она была в моем сейфе в клинике.

— Что там? — Макс выхватил папку. Его глаза забегали по строчкам. — «История болезни… отказ в госпитализации… летальный исход…» Твою мать, док, ты что, людей пачками на тот свет отправлял?

— Я принимал решения! — вдруг выкрикнул Игорь, и в его голосе прорезалась истерика. — В ту ночь в отделении было пятнадцать человек на два аппарата ИВЛ. Я выбирал тех, у кого был шанс.

— И среди тех, у кого «не было шанса», оказался кто-то важный? — тихо спросила Ева, появившаяся за их спинами. Она была единственной, кто сохранял ледяное спокойствие.

Внезапно в коридоре зажегся ослепительно яркий свет. Все зажмурились. Из динамиков снова раздался ровный голос Хозяина.

— Первое признание засчитано. Но оно было невольным, Игорь Валерьевич. Вы не сами открыли правду, её пришлось достать из вашего шкафа. Это снижает ценность вашего раскаяния. Завтра завтрака не будет. Только вода. И первый урок.

— Какой урок?! — закричал Луговой, закрывая голову руками.

— Урок физики, — ответил голос. — Слышите?

В глубине квартиры раздался скрежет металла о металл. Тяжелый, вибрирующий звук. Антон почувствовал, как пол под ногами слегка накренился. Совсем чуть-чуть, на пару градусов.

— Что происходит? — Лина вцепилась в руку Антона.

— Он меняет геометрию, — прошептал Антон, глядя на то, как стакан с водой на тумбочке Игоря начал медленно скользить к краю. — Он не просто запер нас. Он управляет пространством. Мы внутри огромного механизма.

— Спать, — приказал голос. — Завтра мы поговорим о том, как легко разрушить то, что строилось десятилетиями. Спокойной ночи, петербуржцы. Город засыпает. Просыпается совесть.

Свет погас мгновенно.

Они стояли в кромешной тьме, слушая, как где-то в недрах стен продолжают ворочаться тяжелые шестерни, перекраивая их тюрьму, превращая роскошную квартиру в лабиринт, из которого, возможно, не было предусмотрено выхода.

Антон нащупал дорогу к своей комнате. Он знал: завтрашний день будет еще хуже. Потому что теперь они начали бояться не только Хозяина. Они начали бояться друг друга. Ведь у каждого в этой комнате, включая его самого, была своя «папка в сейфе», которую город — этот проклятый, серый, всезнающий Петербург — решил наконец-то открыть.

Закрывая дверь своей комнаты, Антон бросил взгляд на макет. В тусклом синем свете ему показалось, что одна из фигурок — та, что изображала Игоря — лежит лицом вниз в луже красной краски.

Он не стал проверять, показалось ему это или нет. Он просто запер дверь на хлипкий внутренний замок, зная, что против этого дома замков не существует.