Записи Неизведанного: Последний служитель

Об этом человеке я узнал из трёх разных источников, ни один из которых не был связан с другим. Первый — от дорожного инспектора, второй — из частного письма, адресованного епископу, и третий — из короткой заметки в местной газете, напечатанной мелким шрифтом среди объявлений о продаже земли.

Речь шла о церковном служителе, который на протяжении многих лет отказывался покинуть здание прихода Святого Иоанна, расположенного в отдалённой части Пенсильвании. Церковь была официально закрыта ещё в конце девяностых годов прошлого века, после того как прихожане разъехались, а монастырское крыло признали непригодным для проживания. Однако, несмотря на это, служитель — чьё имя в документах намеренно опускалось — продолжал оставаться там один.

Согласно письму, полученному епископской канцелярией весной 1906 года, здание к тому времени уже не использовалось ни для богослужений, ни для хранения утвари. Колокол был снят, алтарь разобран, а большинство икон вывезено. Тем не менее, по свидетельствам местных жителей, по вечерам в окнах всё ещё загорался свет, а иногда, глубокой ночью, над долиной разносилось пение — не похожее на церковное, но и не мирское.

Инспектор, посетивший место в 1908 году, отмечал в своём рапорте, что служитель встретил его спокойно и вежливо, отказавшись покидать территорию даже после официального уведомления. На вопрос о том, зачем он остаётся, тот ответил лишь, что «служба ещё не окончена», и попросил не входить в восточное крыло здания.

Что именно находилось там, инспектор так и не выяснил. Он лишь упомянул, что дверь была закрыта изнутри, а из-под неё тянулся запах сырости и старого воска — как в действующем храме, а не в заброшенном строении.

Последняя запись датирована январём 1910 года. В газете сообщалось, что церковь Святого Иоанна признана окончательно покинутой. Ни одного человека внутри найдено не было. Однако жители ближайших ферм ещё долго утверждали, что по воскресеньям колокол, снятый много лет назад, всё же звонил.

Я не берусь утверждать, что это правда.
Но ни один из источников не смог объяснить, кому именно служил этот человек, когда все остальные давно ушли.

Я бы, вероятно, ограничился этими свидетельствами, если бы не одно обстоятельство. Во всех трёх источниках упоминалась одна и та же деталь, не имеющая практического смысла, но настойчиво повторяющаяся: восточное крыло. Оно фигурировало и в письме, и в рапорте, и даже в газетной заметке, где ему, казалось бы, вовсе не было места.

Весной 1910 года, оказавшись по делам в Пенсильвании, я решил отклониться от намеченного пути и лично посетить место, о котором шла речь. Дорога к бывшему приходу Святого Иоанна оказалась заброшенной не меньше, чем сама церковь. Последние мили мне пришлось пройти пешком: колеи исчезали в высокой траве, а указатели, если они и существовали, давно сгнили.

Здание я увидел под вечер. Оно стояло на возвышении, и оттуда открывался вид на пустую долину, где не было ни домов, ни огней. Церковь выглядела именно так, как её описывали: без колокола, с выбитыми окнами в западной части и странно целым восточным крылом, словно его оберегали от времени более тщательно, чем остальное строение.

Дверь оказалась не заперта.

Внутри пахло сыростью и холодным камнем. Следов недавнего пребывания людей я не заметил, однако пол был подметён, а вдоль стены стояли аккуратно сложенные скамьи, будто кто-то готовил помещение к службе, которая так и не состоялась. Я прошёл вглубь, стараясь не поднимать шума, хотя не мог бы сказать, от кого именно я скрывался.

Когда я приблизился к восточному крылу, я понял, почему о нём говорили отдельно. Дверь туда отличалась от остальных: массивная, тёмная, с потёртым символом, который я не сразу узнал как церковный. Она была закрыта, но не на замок.

Из-за неё доносился едва уловимый звук — не шаги и не голос, а ритмичное шуршание, будто кто-то перелистывал страницы или водил пальцами по камню.

Я не стал открывать дверь сразу.
Именно в этот момент мне пришло в голову, что, возможно, служитель так и не покинул это место не из упрямства а из безумия.

Я всё же постучал. Звук получился глухим и каким-то неуместным в этом месте. Шуршание за дверью прекратилось, и спустя несколько мгновений засов был отодвинут с внутренней стороны.

Передо мной стоял человек в тёмной, изношенной сутане, слишком чистой для заброшенного здания. Он был худ, с аккуратно подстриженной бородой и внимательным взглядом, в котором не было ни удивления, ни страха — словно он ожидал визита, но не придавал ему особого значения.

Он представился просто, назвав имя и добавив, что более подробные титулы давно утратили смысл. Его голос был ровным и спокойным, без признаков усталости или раздражения.

— Я здесь потому, что это моё место, — сказал он, заметив мой взгляд. — Другого у меня больше нет.

Я спросил, не желает ли он покинуть церковь, хотя бы на время, учитывая её состояние и отсутствие прихода. Служитель мягко улыбнулся и покачал головой.

— Место не всегда определяется людьми, — ответил он. — Иногда наоборот.

Мы говорили недолго. Он не задавал вопросов обо мне и не проявлял интереса к внешнему миру. Казалось, всё, что находилось за стенами церкви, для него перестало существовать. Когда я упомянул о ночлеге, он без колебаний позволил мне остаться, указав на помещение, которое раньше, по всей видимости, служило гостевой кельей.

Ночь опустилась быстро. Ветер усилился, и старое здание отзывалось на него долгими, протяжными звуками. Я долго не мог уснуть, прислушиваясь к шагам, которые, как мне казалось, раздавались где-то в глубине восточного крыла. Однако всякий раз, когда я вставал и выходил в коридор, там было пусто.

Ближе к полуночи произошло нечто иное. Я отчётливо услышал голос — не громкий, но настойчивый. Он доносился снизу, из бывшего алтарного зала. Голос произносил слова, которые я не сразу узнал как молитву. Ритм был неверным, паузы — слишком длинными, а интонации напоминали не обращение, а перечисление.

Я спустился по каменным ступеням и остановился у входа в зал. Там не было света, но я ясно видел фигуру служителя, стоящего лицом к восточной стене. Он говорил не в пустоту — между ним и стеной словно сохранялось расстояние, предназначенное для кого-то ещё.

Когда я окликнул его, он обернулся. Его выражение не изменилось, но в голосе появилась настороженность.

— Вам не следует быть здесь в это время, — сказал он тихо. — Ночная служба не для живых.

Я отступил, не задавая вопросов. Возвращаясь в келью, я заметил, что двери, которые днём были заперты или заколочены, теперь приоткрыты, а по полу тянутся следы — не грязные и не мокрые, но словно вдавленные, будто по камню ходили босыми ногами.

Я понял тогда, что служитель говорил правду.
Это действительно было его место.

Просто я всё ещё не знал, кто занимал его вместе с ним.

Я вернулся в отведённую мне келью и, заперев дверь, лёг, не раздеваясь. Сон пришёл не сразу. Здание жило своей ночной жизнью: где-то скрипели балки, вдалеке отзывались шаги, а иногда раздавался звук, похожий на осторожное касание стены ногтями. Я пытался убедить себя, что всё это — следствие ветра и усталости.

Под утро я проснулся от ощущения чужого присутствия.

Я не услышал шагов и не почувствовал прикосновения — лишь внезапную уверенность, что я в комнате не один. Воздух стал заметно холоднее, и матрас едва ощутимо прогнулся, словно кто-то сел на край кровати.

Я не решался открыть глаза.

Дыхания я не слышал, но чувствовал ритм, не совпадающий с моим. Мне показалось, что фигура была невысокой, почти детской, однако в этом ощущении не было ничего от ребёнка — ни беспокойства, ни любопытства. Скорее, оно напоминало терпеливое ожидание, будто моё пробуждение было предусмотрено заранее.

Когда я всё же открыл глаза, на кровати никого не было. Холод рассеялся, а за окном уже занимался бледный рассвет.

Утром я нашёл служителя во дворе. Он аккуратно складывал старые доски у стены, словно готовился к ремонту, который вряд ли когда-нибудь начнётся. Я рассказал ему о ночи, стараясь не придавать словам лишней значимости, и закончил тем, что, возможно, мне просто показалось.

Он выслушал меня молча.

— Вам не показалось, — сказал он после короткой паузы. — Но вам не причинили вреда, а значит, всё прошло как должно.

Я спросил, что именно он имеет в виду и кто был в комнате. Служитель посмотрел на здание, затем на восточное крыло и лишь потом снова на меня.

— Здесь остаются те, кому не нашлось места, — ответил он. — Некоторые слишком малы, чтобы уйти сами. Другие — слишком стары для этого мира. Они не живут здесь… но и не уходят.

Я не стал задавать больше вопросов. К полудню я покинул приход Святого Иоанна и больше туда не возвращался.

Вернувшись домой, я некоторое время не возвращался к своим записям. Поездка к приходу Святого Иоанна оставила ощущение незавершённости, словно я прикоснулся к истории, которая не предназначалась для посторонних. Лишь спустя несколько недель я решил навести справки — не из любопытства, а чтобы убедиться, что всё увиденное мною не было следствием усталости или внушения.

То, что я узнал, не предназначалось для публикации.

В архиве епархии мне удалось получить доступ к документам, относящимся к закрытию церкви. Официальной причиной значилось сокращение прихода и ветхость здания, однако в приложениях к делу, не предназначенных для широкой огласки, упоминались иные обстоятельства. Начиная с 1894 года, в окрестностях регулярно фиксировались странные происшествия: ночные огни в окнах, звуки пения при отсутствии людей и случаи, когда дети из ближайших ферм утверждали, что «ходили на службу», о которой взрослые ничего не знали.

Особое внимание привлёк отчёт, составленный комиссией в 1899 году. В нём говорилось о «неприемлемых проявлениях, не поддающихся богословскому истолкованию». Несколько служителей, направленных для проверки, отказались оставаться в здании после захода солнца. Один из них впоследствии подал прошение о переводе, указав в качестве причины «утрату различия между молитвой и откликом».

Именно после этого было принято решение закрыть приход. Большинство монахов и служителей покинули монастырское крыло в течение месяца. Последним ушёл настоятель. В документах отмечено, что один человек отказался подчиниться распоряжению и «остался для исполнения обязанностей, которые более не признаются церковью».

Его имя было вычеркнуто.

Я так и не узнал, что именно удерживало его там.
Но теперь мне ясно, что церковь была закрыта не потому, что опустела.

Она опустела потому, что перестала принадлежать людям.

Я занимаюсь подобными историями не первый год. За это время мне довелось услышать десятки рассказов о призраках, знамениях и явлениях, которым их авторы охотно приписывали сверхъестественную природу. В большинстве случаев объяснение находилось довольно быстро: страх, усталость, самовнушение, совпадения, которым придают излишний смысл.

Я не считаю себя человеком, склонным верить в паранормальное. Скорее наоборот — я всегда стремился отделять наблюдение от интерпретации и не делать выводов там, где достаточно признать недостаток сведений. Мир, как правило, гораздо прозаичнее, чем нам хотелось бы.

И всё же за годы этих поисков я столкнулся с несколькими случаями, которые не укладываются в привычную цепочку причин и следствий. Они не противоречат здравому смыслу напрямую — они просто не желают с ним сотрудничать. В них слишком много повторяющихся деталей, слишком много свидетелей, не знакомых друг с другом, и слишком мало выгоды для тех, кто о них рассказывает.

Возможно, всё это — лишь набор случайных совпадений, наложенных на человеческую склонность искать порядок там, где его нет. Возможно, страх придаёт форму тому, что в действительности является пустотой. Я не исключаю и этого.

Но иногда возникает ощущение, что существуют места и обстоятельства, в которых человек перестаёт быть единственной мерой происходящего. Не потому, что туда приходит нечто иное, а потому, что что-то остаётся, когда мы уходим. И это «что-то» не всегда нуждается в названии или объяснении.

Я не утверждаю, что понимаю природу подобных явлений.
Я лишь фиксирую, что они случаются.

А остальное — пусть каждый решит сам:
случайность ли это, череда совпадений
или нечто иное, для чего у нас пока нет слов.

Kta’ahal Arhe