Записи Неизведанного: Последняя страница

Когда я был в Америке, в один из редких периодов тишины и одиночества, я часто ездил по заснеженным городкам своего штата. Маленькие места, затерянные между трассами и лесами, где ночь наступает раньше, чем в остальном мире, а фонари светят так, будто боятся разбудить что-то спящее под снегом.

Я искал не достопримечательности. Я искал истории.
И, как оказалось, они сами находили меня.

Одну из таких историй мне рассказала женщина — правнучка той, что когда-то стала свидетелем событий рождественской ночи. Она передала мне дневник. Сказала, что в их семье его не читают вслух и никогда не открывают зимой.

Я нарушил оба правила.

Эта история была записана в старом дневнике, страницы которого пахли пылью, холодом и чем-то ещё… чем-то тревожным. Прабабка этой женщины пережила ту ночь — ночь на Рождество — и оставила после себя лишь записи, обрывающиеся на полуслове, будто кто-то не позволил ей дописать последнее.

Сегодня я хочу поделиться с вами одной из этих записей.
Потому что некоторые истории не должны оставаться забытыми.
Особенно те, что произошли в рождественскую ночь.

Запись из дневника:

Я начала писать, потому что сегодня небо ведёт себя неправильно.
Я живу здесь всю жизнь и знаю, как оно выглядит зимой. Но сейчас оно будто стало ниже. Не нависло — приблизилось.

Снег лежит спокойно, без ветра. Это настораживает. Обычно в такие ночи хотя бы что-то движется. Сейчас — ничего.

Мать сказала, что это будет тихое Рождество. Она перекрестилась, когда сказала это, и быстро сменила тему. Она тоже чувствует.

Поздно вечером

В небе стало меньше глубины. Я смотрела долго, пока глаза не начали болеть, и поняла: звёзды не дальше, чем вчера. Они ближе. Некоторые из них слишком яркие, будто смотрят сквозь меня.

Часы в доме идут нормально, но время между ударами кажется растянутым. Иногда я успеваю подумать слишком много за одну секунду.

Я слышу звук. Он не громкий. Он похож на то, как трескается лёд, но не снаружи — в пространстве.

Рождественская ночь

Я проснулась до полуночи. Не от шума. От того, что в комнате стало больше места. Кровать стояла там же, стены тоже, но расстояния между ними изменились. Я не могу это объяснить, но я знаю, что так быть не должно.

Я подошла к окну.

Небо было открыто.

Не ясно, не светло — открыто, как если бы его забыли закрыть. За ним было что-то ещё. Не темнота. Не звёзды. Что-то плотное, заполненное слоями, которые медленно смещались друг относительно друга.

И я поняла, что это не приходит.

Это совпадает.

Я не знаю, сколько прошло. Чернила плохо ложатся, будто бумага сопротивляется.

Иногда у меня возникает ощущение, что я смотрю на себя с расстояния. Не сверху и не сбоку — издалека. Как смотрят на место, где что-то должно произойти.

Я попыталась помолиться, но слова не удерживаются. Они разваливаются, прежде чем я успеваю их закончить.

Рождество — это ночь, когда люди ждут.
Оказывается, ждать можно не только добра.

Я больше не могу смотреть в окно.
Но я больше не могу не смотреть.

Там не небо.

То, что открылось, не имеет края. Оно не висит и не движется — оно занимает всё, как мысль, от которой невозможно отвернуться. Внутри него есть глубина, и в этой глубине что-то шевелится не как тело, а как намерение.

Я увидела форму. И сразу поняла — смотреть на неё нельзя. Глаза начинают болеть не от света, а от понимания. Внутри черепа стало горячо, будто кровь действительно закипает и ищет выход.

Оно заметило, что я его вижу.

В этот момент мир исказился. Пол ушёл вниз, потолок стал слишком близко, и я почувствовала, как во мне что-то смещается, перестраивается, словно моё тело — это ошибка, которую срочно нужно исправить.

Я закричала, но звук остался внутри.
Оно приблизилось не в пространстве — во мне.

Я вижу себя со стороны. Я вижу, как мои руки дрожат, как чернила расползаются по бумаге, будто кто-то пишет вместе со мной, но не моей рукой.

Я знаю теперь, почему в эту ночь нельзя смотреть вверх.

Потому что если ты увидишь это до конца —
ты больше не сможешь принадлежать этому миру.

Я чувствую, что страница заканчивается.
А я — нет.

На этом дневник закончился.

Её родственники рассказывали мне, что после той рождественской ночи девушка изменилась. Она перестала говорить о том, что видела, иногда просто сидела часами в одной позе, смотря в пустоту. Она не старела, но её глаза стали другими — пустыми, как если бы что-то из той ночи осталось внутри. Через несколько недель она пропала. Никто не видел, как и куда. Родственники искали её долгие месяцы, но всё, что осталось, — это её вещи и дневник.

Для меня эта история не стала шоком или бредом сумасшедших. Я слышал и видел сотни подобных случаев — исчезновения, странности, необъяснимое, которое оставляет после себя лишь пустоту и вопросы. Но даже зная это, я чувствовал, как дневник девушки передаёт тревогу и отчаяние, которые невозможно игнорировать. История не объяснима, и, возможно, никогда не будет. Просто ещё одна ночь, ещё одна тайна.

Кта’ахар Архе