Записи пациента

ЧАСТЬ I. ПРОБУЖДЕНИЕ

Я проснулся от того, что меня тянули.

Сначала было ощущение движения без направления — как будто мир ехал мимо меня, а я оставался на месте. Пол был холодным. Не просто холодным — равнодушным. Щёка скользила по гладкой поверхности, и я подумал, что это странно: если меня тащат, значит, я сопротивляюсь. Но я не чувствовал сопротивления. Тело не принадлежало мне.

В ушах стоял глухой звон, будто я долго находился под водой и только что вынырнул, но не до конца. Звук был внутри головы, а не снаружи. Он перекрывал всё остальное.

Я попытался вдохнуть.

Воздух вошёл резко, рывком, обжёг лёгкие. Я закашлялся, но кашель вышел сухим, бесполезным. Тело дёрнулось само, без команды. Только тогда я понял, что меня держат.

Кто-то сжимал мои запястья. Не грубо — правильно. Большие пальцы лежали там, где нужно, чтобы человек не мог вырваться. Кто-то другой держал ноги. Я не видел лиц, только тени и фрагменты: рукав, ремень, край обуви.

— Спокойно. Не сопротивляйтесь.

Голос был мужской. Ровный. Без раздражения, но и без участия. Таким говорят, когда уверены, что человек всё равно не имеет выбора.

Я попытался сказать что-то. Слово застряло где-то между грудью и горлом. Вместо него вырвался хрип.

Я дёрнулся сильнее — уже осознанно. И тогда боль пришла сразу, яркая, точечная. Укол в шею. Я даже не понял, когда появилась игла — просто в какой-то момент боль уже была.

Мир накренился.

Цвета потекли, будто их смыли водой. Пол исчез. Потолка ещё не было. Всё сложилось внутрь, как карточный домик, который кто-то аккуратно сжал ладонями.

Темнота не была полной. Она была вязкой.

Следующее, что я осознал — потолок.

Он был слишком близко. Я моргнул несколько раз, проверяя, не обман ли это. Белый. Слишком белый. Не больничный — там всегда есть оттенки, пятна, следы времени. Этот был чистым, как концепция.

Я почувствовал запах.

Антисептик. Металл. И что-то сладкое, приторное, от чего к горлу подступала тошнота. Я сглотнул. Слюна была вязкой, чужой.

Я попробовал пошевелиться.

Сначала — пальцы. Они ответили. Медленно, с задержкой. Потом — запястья. И тут я почувствовал ремни. Мягкие, широкие, плотно прилегающие к коже. Я проверил их по очереди: правая рука, левая, ноги. Всё было зафиксировано симметрично. Красиво.

Ошибки не было.

Я лежал так, глядя в потолок, и ждал, когда появится паника. Она не приходила. Вместо неё было странное спокойствие, как перед экзаменом, к которому ты не готовился, но знаешь, что избежать его нельзя.

— Назовите своё имя.

Голос прозвучал слева.

Я повернул голову медленно, опасаясь, что резкое движение вызовет боль. В поле зрения появился мужчина в белом халате. Его лицо было средним во всём: возраст, черты, выражение. Такое лицо легко теряется в памяти.

Я открыл рот.

И ничего не нашёл.

Не пустую страницу — пустую книгу.

— Я… — начал я и замолчал.

Внутри не было ни образов, ни ассоциаций. Даже ощущения, что я что-то забыл. Как будто вопрос был задан не мне.

— Не помню, — сказал я наконец.

Слова показались тяжёлыми, непривычными. Я произнёс их медленно, будто пробовал звук на вкус.

— Это нормально, — ответил врач.

Он не удивился. Не уточнил. Просто кивнул и сделал пометку в планшете. Я заметил, что он не смотрит на экран — пишет наизусть.

— Где я? — спросил я.

Он поднял глаза. Всего на секунду. Взгляд был пустым, но внимательным.

— В безопасности.

Ответ прозвучал как точка. Не как объяснение.

— Вы пациент, — продолжил он. — Пациент номер сорок семь.

Номер.

Слова застряли внутри. Я попробовал повторить их про себя. Ничего не произошло. Ни протеста, ни согласия.

Но где-то глубоко появилось ощущение, что это неправильно.

Врач кивнул кому-то за моей спиной. Я услышал мягкий щелчок, и ремни начали ослабевать.

— Отдыхайте, — сказал он. — Мы продолжим позже.

Он ушёл так же тихо, как появился.

Я остался один.

И только тогда понял, что боюсь.

Не того, что со мной сделают.
А того, что со мной уже сделали.

ЧАСТЬ II. ПРАВИЛА

Они называют это палатой, но это камера.

Я понял это не сразу. Сначала было ощущение защищённости — будто меня положили в кокон. Мягкие стены, отсутствие острых углов, приглушённый свет. Всё выглядело заботливо.

Но забота здесь была формой контроля.

Я провёл ладонью по стене. Материал поддавался, но не запоминал прикосновение. Ни вмятины, ни следа. Как будто поверхность тут же стирала факт моего существования.

Мягкие стены — ложь.
Они не мягкие.
Они равнодушные.

Окно находилось высоко, почти под потолком. Матовое стекло пропускало свет, но не давало формы. Я не видел ни неба, ни солнца. Не мог понять, день сейчас или ночь. Время здесь было чем-то условным, как идея.

Дверь открылась без звука.

Я не услышал шагов. Просто в какой-то момент в палате появилась медсестра. Она была аккуратной до неестественности. Форма сидела идеально, волосы убраны так, что ни один волос не выбивался.

— Здесь нельзя писать, — сказала она.

Голос был мягким. Слишком мягким.

— Это может навредить процессу восстановления.

— Какому процессу? — спросил я.

Вопрос вырвался сам.

Она улыбнулась. Улыбка была отрепетированной. Не фальшивой — пустой.

— Адаптации.

— К чему?

Она сделала паузу. Короткую, почти незаметную.

— К реальности.

Она перечисляла правила спокойно, будто читала инструкцию:

— Нельзя писать.
— Нельзя задавать лишние вопросы.
— Нельзя покидать палату без сопровождения.
— Нельзя выходить ночью.

— А если… — начал я.

— Если возникнут сложности, — перебила она, — персонал поможет.

Я кивнул.

Когда она ушла, я долго сидел, прислушиваясь к тишине. Здесь не было фонового шума. Ни вентиляции, ни далёких голосов. Тишина была плотной.

Я начал осматривать палату.

Кровать. Столик. Стул, прикрученный к полу.

И тогда я нашёл карандаш.

Он был спрятан в шве матраса. Аккуратно. Так прячут вещи те, кто уже знает, где будут искать. Маленький, сточенный почти наполовину. Его держали долго. Часто.

Я сжал его в пальцах и почувствовал странное облегчение. Будто вернул что-то своё.

Значит, я уже нарушал правила.

В коридоре кто-то закричал.

Крик был человеческим. Настоящим. Он не был похож на сон или галлюцинацию. В нём была боль, страх и просьба одновременно.

Крик длился несколько секунд.

Потом оборвался глухим ударом.

Я замер.

Через какое-то время дверь открылась, и вошёл врач.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Я слышал крик.

Он посмотрел на меня дольше, чем в прошлый раз.

— Вам показалось, — сказал он. — Это часть адаптации.

— А если нет?

Он улыбнулся. Только губами.

— Тогда вам не стоит об этом думать.

Когда он ушёл, я сел на кровать, спрятал карандаш в ладони и начал писать ночью.

Не потому, что хотел.
А потому, что чувствовал:
если я не оставлю след — меня здесь не было.

ЧАСТЬ III. СОСЕДИ

Я понял, что здесь есть другие, ещё до того, как увидел их.

Сначала были звуки. Не крики — они случались редко и всегда заканчивались слишком быстро. Скорее, обрывки жизни: кашель за стеной, тихий смех, который внезапно переходил в плач, шаги ночью — не персонала, а кого-то босого, неуверенного.

Иногда я ловил себя на мысли, что эти звуки не раздражают. Они успокаивают. Доказывают, что я не один. Потом приходила другая мысль: если я слышу их, значит, слышат и меня.

Впервые меня вывели из палаты на третий день. Или на пятый. Я не уверен. Время здесь не имело формы, только плотность. Иногда оно тянулось, как резина. Иногда — исчезало.

Дверь открылась, и санитар жестом приказал встать. Он был крупнее остальных. Шея — как бетонный столб. Лицо неподвижное, будто вырезанное.

— Без разговоров, — сказал он.

Коридор оказался белее палаты. Свет бил сверху, без тени. Стены тянулись бесконечно, одинаковые, без ориентиров. Двери — гладкие, без ручек. Номеров не было.

— Куда мы идём? — спросил я.

Санитар не ответил.

Я заметил камеры. Много камер. Они не прятались. Они смотрели в упор, не мигая. Мне показалось, что одна из них повернулась, когда я прошёл мимо.

В комнате для «прогулок» уже были другие.

Я не знал, как на них смотреть. Прямо — было неловко. В сторону — опасно. Здесь взгляд был формой вторжения.

Первым заговорил мужчина с выцветшими глазами. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и раскачивался вперёд-назад, как метроном.

— Мы под землёй, — сказал он, не глядя на меня. — Ты заметил? Давление. Здесь всегда давит.

— Сколько уровней? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Все.

Рядом стоял другой. Высокий, худой, с лицом человека, который слишком долго ждал. Он смотрел в потолок и тихо смеялся.

— Забавно, — сказал он. — Они продолжают делать вид, что это работает. Клиника давно заброшена. Мы — остатки.

— Остатки чего? — спросил я.

— Прошлого, — ответил он. — Нас просто забыли выключить.

Третий был немой.

Он сидел за столом и рисовал. Бумагу ему разрешили — или не заметили. Я подошёл ближе и увидел, что он не рисует людей. Он рисует схемы. Коридоры. Уровни. Стрелки. Замкнутые циклы.

В центре схемы был круг.

В круге — цифра: 47.

Я отшатнулся.

Немой поднял на меня глаза. В них не было безумия. Только усталость. Он медленно провёл пальцем по кругу и перечеркнул его.

Потом нарисовал новый. Чуть больше.

Я хотел спросить, что это значит, но санитар резко дёрнул меня за плечо.

— Хватит.

В этот момент кто-то закричал.

Это был не тот крик, что я слышал раньше. Этот был ближе. Громче. Он не умолял — он обвинял. Я не разобрал слов, но интонация была ясна: «Вы знаете, что делаете».

Дверь в конце коридора распахнулась, и в помещение ворвались трое. Не персонал. Не совсем. На них была та же форма, но движения — другие. Резкие. Военные.

— На пол! — крикнул один.

Пациенты не сразу поняли. Кто-то замешкался. Кто-то засмеялся.

Тогда они действовали.

Я увидел, как мужчину с выцветшими глазами прижали лицом к полу. Услышал хруст — не знаю, кости это были или что-то другое. Крик оборвался, будто его выключили.

Женщина, которую я не заметил раньше, бросилась к двери. Её сбили ударом в спину. Она упала, не двигаясь.

Я стоял, не в силах пошевелиться.

— Он не реагирует, — сказал кто-то.

— Фиксация, — ответил другой.

Меня скрутили быстро. Слишком быстро. Я понял, что они делали это сотни раз.

— Почему? — вырвалось у меня.

Один из них наклонился ко мне. Его глаза были холодными.

— Потому что вы думаете, — сказал он. — А это здесь опасно.

Когда меня тащили обратно, я заметил, что палата мужчины с выцветшими глазами пуста. Кровать заправлена. Стены чистые.

— Где он? — спросил я врача позже.

Он посмотрел на планшет.

— Такого пациента не было.

— Я с ним говорил.

— Вы многое себе представляете, — сказал он спокойно. — Это часть процесса.

— Какого?

Он поднял глаза.

— Отделения личности от заблуждений.

Ночью я не спал.

Я думал о том, что если человека можно стереть так легко — значит, и меня можно. И, возможно, уже стирали. Не один раз.

Я думал о немом и его схемах. О перечёркнутом круге.

Если я — номер,
если память — переменная,
если реальность — настройка,

то что тогда делает меня мной?

Я достал карандаш и написал:

«Если безумие — это несогласие с системой,
то здравомыслие здесь — форма смерти».

Когда я закончил, в коридоре раздались шаги.

И я понял:
они знают, что я пишу.

ЧАСТЬ IV. БЕЛЫЕ КОРИДОРЫ

Белый — это не цвет.
Это решение.

Я понял это, когда снова оказался в коридоре. Его нельзя было назвать знакомым — он не запоминался. Каждый раз, выходя из палаты, я чувствовал, что иду впервые, даже если ноги помнили путь лучше головы.

Свет бил сверху, без источника. Лампы были, но казались лишними — будто стены сами излучали сияние. Тени отсутствовали. Всё было видно слишком хорошо, и от этого хотелось закрыть глаза.

Коридор тянулся вперёд и в стороны, расходясь под углами, которые не хотелось проверять. Двери стояли вровень со стенами, без ручек, без номеров. Иногда я был уверен, что между ними одинаковое расстояние. Иногда — что они сдвигаются, когда я не смотрю.

— Не останавливайтесь, — сказал санитар за моей спиной.

Я не слышал, как он подошёл. Его голос будто вырос прямо из воздуха.

Мы шли молча. Мои шаги звучали глухо, будто пол был покрыт тонким слоем резины. Каждый шаг казался окончательным. Я поймал себя на мысли, что боюсь сделать лишний — вдруг коридор этого не простит.

— Сюда, — сказал санитар.

Дверь открылась сама.

Комната была больше, чем я ожидал. И пустее. Посередине — стул, прикрученный к полу. Над ним — камера. Не скрытая, не замаскированная. Она висела прямо над головой, как глаз.

— Садитесь.

— Зачем?

Он посмотрел на меня. Долго. Его лицо не выражало раздражения — только лёгкое недоумение, как у человека, которому задали неправильный вопрос.

— Вы здесь не для «зачем», — сказал он. — Вы здесь для «когда».

Меня усадили. Ремней не было, но я сразу понял: если встану — упаду. В комнате было что-то, что давило на тело. Не физически — глубже. Как будто само пространство не предполагало сопротивления.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Сначала ничего не происходило. Я считал вдохи. Потом перестал — сбился. Время расползалось. Я почувствовал, как мысли становятся вязкими, как будто их перемешивали ложкой.

И тогда стены начали меняться.

Не двигаться — это было бы проще.
Они уточнялись.

Белизна становилась плотнее. На секунду мне показалось, что я вижу линии — едва заметные, как трещины под слоем краски. Потом — что это схемы. Потом — что это текст.

Я моргнул. Всё исчезло.

— Вы видите? — спросил голос.

Он был повсюду. Не громкий, но отчётливый.

— Что? — спросил я.

— Несоответствия.

Я попытался сосредоточиться. В груди поднялась паника. Не резкая — медленная, ползущая.

— Я вижу стены, — сказал я. — Камеру. Стул.

— Вы уверены?

— Да.

Пауза.

— Это плохой знак, — сказал голос.

Свет моргнул.

На мгновение коридор прорезал комнату, будто стена стала прозрачной. Я увидел, как мимо пробегают люди. Не пациенты. Охрана. С оружием. Их движения были резкими, отработанными. Кто-то кричал приказы.

Потом всё вернулось.

— Что происходит? — спросил я.

— Коррекция, — ответил голос. — Некоторые элементы ведут себя нестабильно.

— Элементы? — переспросил я.

— Вы, — сказал голос.

В дверь ударили.

Громко. Отчаянно. С той стороны.

— ОТКРОЙТЕ! — кричал кто-то. — ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАМ!

Удар повторился. Потом ещё.

Свет погас.

В темноте я почувствовал, как что-то изменилось во мне. Не мысль — установка. Как будто внутри провернули рычаг.

Дверь распахнулась.

В комнату влетел пациент. Я узнал его не сразу — лицо было в крови, одежда разорвана. Глаза — живые, слишком живые.

— Ты слышишь их? — задыхаясь, спросил он. — Они врут. Всё — макет. Ты — якорь.

Он схватил меня за плечи. Его руки дрожали.

— Ты помнишь, как это начиналось?

Я хотел ответить. Хотел сказать «нет». Но вместо этого почувствовал — давление в голове. Образы хлынули внезапно:

столы
экраны
люди за стеклом
я — по другую сторону

Пациента отбросили выстрелом. Не пулей — чем-то тихим. Он упал, выгнулся и замер.

В комнату вошли трое. Оружие направлено на меня.

— Не смотри на него, — сказал один. — Это провокация.

— Что он имел в виду? — спросил я.

— Ничего, — ответил другой. — Он не существовал корректно.

Меня снова повели по коридору.

Теперь он был другим. Уже. Уже не таким, как раньше. Чуть уже. Чуть длиннее. Камеры смотрели иначе — не фиксировали, а отслеживали.

— Вы чувствуете это? — спросил врач, появившись рядом.

— Что?

— Сопротивление.

— Я просто иду, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Именно.

Мы остановились у моей палаты. Дверь открылась.

Внутри всё было на своих местах. Слишком на своих.

— Отдыхайте, — сказал врач. — Завтра будет сложнее.

— Что будет завтра?

Он посмотрел на меня с интересом. Настоящим.

— Завтра вы начнёте понимать, почему белый — самый жестокий цвет.

Дверь закрылась.

Я сел на кровать. Сердце билось медленно, тяжело. Я достал карандаш.

Руки дрожали.

Я написал:

«Коридоры не ведут куда-то.
Они ведут через.
И если я всё ещё иду — значит, я ещё нужен».

Когда я закончил, свет в палате погас.

А камера над дверью
медленно
повернулась ко мне.

ЧАСТЬ V. ПРИСТУП

Я понял, что приступ начинается, не по боли.

По тишине.

Она наступила резко, будто кто-то выключил мир. Камера над дверью перестала жужжать. Свет не погас — он просто стал плоским, без глубины. Я сел на кровати и почувствовал, как сердце бьётся не в груди, а где-то выше, в горле.

Воздух стал густым. Я вдохнул — и понял, что сделал это слишком громко.

Что-то было не так.

Я встал. Пол под ногами казался мягче обычного, как будто под покрытием скрывалось что-то живое. Я сделал шаг — и на мгновение потерял равновесие. Не физически. Внутренне. Как будто моё «я» сместилось на несколько сантиметров в сторону.

В коридоре раздался звук.

Не шаги.
Не крик.

Судорога.

Я узнал её сразу, хотя не помнил, откуда знаю. Это был рваный, неестественный шум — тело, которое перестало подчиняться себе. Металл зазвенел. Что-то упало. Потом — глухой удар, как если бы человека бросили о стену.

Я подошёл к двери.

— Помогите! — закричал кто-то. — Я… я не могу…

Голос захлебнулся. Слова рассыпались.

Дверь открылась.

Это не должно было происходить. Я знал это так же чётко, как знал, что нельзя писать. Но она открылась сама.

В коридоре было темнее, чем обычно. Свет мигал, словно не решался, стоит ли существовать дальше. Камеры двигались рывками, как глаза, которые пытаются уследить сразу за всем.

Я вышел.

На полу лежал человек.

Его тело выгнулось под невозможным углом. Руки били по полу, пальцы скребли, оставляя влажные следы. Изо рта шла пена, смешанная с кровью. Глаза были открыты, но не видели.

— Стой, — прошептал он, когда я подошёл ближе. — Не дай им…

Его слова оборвались резким рывком. Тело дёрнулось так сильно, что я отшатнулся.

И тут они появились.

Сначала — двое. Потом — ещё. Персонал. Но не тот, что говорил мягко и улыбался. Эти были другими. Чёрные жилеты под халатами. Перчатки. Лица сосредоточенные, почти деловитые.

— Назад, — сказал один из них.

Я не послушался.

— Ему плохо! — сказал я. — Вы же видите!

Он посмотрел на меня с усталостью.

— Это не «ему», — сказал он. — Это сбой.

Они действовали быстро. Один прижал пациента к полу, другой ввёл что-то в шею. Третий держал голову, фиксируя челюсть. Всё происходило слишком слаженно. Слишком часто повторяемо.

Пациент захрипел. Судороги стали слабее. Потом прекратились совсем.

Он не дышал.

Я понял это сразу. В этом тоже было странное знание — уверенное, без эмоций.

— Он умер? — спросил я.

— Нет, — ответил врач, появившийся из тени. — Он завершился.

— Что это значит?

Врач посмотрел на тело, потом на меня.

— Это значит, что его версия больше не была совместима.

Я почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не страх. Не паника.

Гнев.

— Вы убили его.

— Мы его остановили, — спокойно сказал врач. — Если бы не мы, он бы заразил других.

— Чем?

Врач сделал паузу. Очень короткую.

— Сомнением.

В этот момент я понял, что приступ был не у него.

Он был у системы.

Свет вспыхнул ярче. Камеры снова зажужжали. Коридор словно выдохнул.

Тело подняли и увезли. Быстро. Без простыней. Пол протёрли средством, пахнущим сладко и резко. Следы исчезли.

— Вернитесь в палату, — сказал санитар.

— Он был моим соседом, — сказал я. — Я говорил с ним.

Врач посмотрел в планшет.

— У вас не было соседа.

— Я видел его!

— Вы видели проекцию, — ответил врач. — Это нормально на ранних стадиях.

— А если я не на ранней? — спросил я.

Он поднял глаза.

Долго смотрел.

— Тогда приступ будет у вас.

Меня отвели обратно.

Когда дверь закрылась, я почувствовал, как дрожь накрывает тело. Руки тряслись так сильно, что я едва удержал карандаш.

Я сел на пол. Не на кровать. Пол казался реальнее.

Я посмотрел на ладони.

На них была кровь.

Не много. Но достаточно, чтобы понять:
я прикасался к нему.

Я не помнил, когда именно.

Я начал писать.

Слова шли сами, рвано, неровно:

«Они называют это лечением.
Но лечат не людей.
Лечат реальность — от нас.
И если приступ — это момент, когда правда вырывается наружу,
то я боюсь не приступов.
Я боюсь ремиссии».

Когда я закончил, раздался сигнал.

Тихий. Почти ласковый.

Из стены выдвинулся шприц.

Я не успел отреагировать.

Последнее, что я увидел, прежде чем мир потух, —
отражение в металле.

И на секунду
мне показалось,
что я улыбаюсь.


ЧАСТЬ VI. СЛЕДЫ

Я очнулся от запаха.

Он был не резким — наоборот, слишком знакомым. Смесь металла, сладковатого антисептика и чего-то тёплого, почти домашнего. Запах, который не вызывает тревогу. Запах, который говорит: здесь всё под контролем.

Это напугало меня больше всего.

Я лежал на кровати. Ремней не было. Свет был приглушён — редкость. Камера над дверью смотрела в сторону, будто отвела взгляд. Я не двигался сразу. Ждал боли, тяжести, провалов.

Ничего.

Тело ощущалось цельным. Слишком цельным — как после хорошо проведённой операции. Я сел и только тогда заметил: руки чистые. Ни следа крови. Ни царапин. Даже кожа выглядела ровнее, чем раньше.

Слишком аккуратно.

Я вспомнил приступ.
Судороги.
Тело на полу.
Кровь на ладонях.

— Это не сон, — сказал я вслух.

Голос прозвучал уверенно. Не так, как раньше.

Я замер.

Это тоже было новым.

Я встал и подошёл к столу. Карандаш лежал там, где я его оставил. Но рядом с ним — лист.

Я был уверен: его не было.

Бумага была сложена пополам. Аккуратно. Как документы. Я медленно развернул её.

Почерк был мой.

Я узнал это сразу — по наклону, по нажиму, по тому, как буквы цеплялись друг за друга. Но стиль был другим. Уверенным. Резким. Без сомнений.

«Если ты это читаешь — значит, снова всё стёрли.
Не паникуй. Это ожидаемо.»

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

«Они не врут полностью. Они просто говорят не тебе.
Ты здесь не из-за болезни.»

Я сел.

«Ты согласился. Сам.
Потому что другого способа не было.»

Я перечитал строки несколько раз. Внутри не было узнавания — только холодное понимание: это писал я, когда был опаснее.

Следующая строка была подчеркнута.

«Не доверяй тому, кем ты себя чувствуешь.»

— Тогда кому? — прошептал я.

Ответ был ниже.

«Тому, кем ты действуешь.»

Я перевернул лист.

Там была схема.

Не коридоров — процесса. Стрелки, уровни, пометки. Некоторые слова были зачёркнуты, но всё ещё читались:

Инициация
Сопротивление
Раздвоение
Коррекция
Срыв

И внизу:

47 — нестабилен

Я почувствовал вспышку злости. Не истеричную — рабочую.

— Вы меня оцениваете, — сказал я камере.

Она не двигалась.

Я услышал шаги.

Дверь открылась, и вошла медсестра. Та самая. С правильной улыбкой.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Лучше, — ответил я.

И понял, что не солгал.

Она кивнула.

— После приступов иногда наступает ясность.

— У кого? — спросил я.

— У тех, кто выживает, — спокойно сказала она.

Она подошла ближе. Слишком близко.

— Вы что-нибудь находили? — спросила она, глядя не на меня, а на стол.

Я посмотрел на лист.

Потом на неё.

— Нет.

Она задержала взгляд. На секунду дольше, чем нужно.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, всё идёт правильно.

Когда она ушла, я снова взял записи.

На обороте, в самом низу, мелким почерком, было приписано:

«Если они начнут говорить “мы беспокоимся” — значит, ты близко.
Если предложат выбор — не верь.
Если покажут правду — значит, она уже устарела.»

Я услышал звук из-под кровати.

Тихий. Почти незаметный.

Я опустился на колени и заглянул под неё.

Там был ещё один лист.

И ещё.

Целая пачка.

Дневник.

Мой.

Более старый. Бумага пожелтела. Почерк тот же — но ещё жёстче. Без эмоций. Как отчёт.

Я открыл на случайной странице.

«Пациент 47 демонстрирует устойчивое отрицание.
Личность А подавлена.
Личность B проявляется в стрессовых условиях.
Личность B — допустима.»

Я пролистал дальше.

«Этический комитет возражает.
Игнорировать.»

Я захлопнул дневник.

Сердце билось ровно. Слишком ровно.

Я понял страшную вещь:

я не жертва эксперимента.
я — его условие.

Я сел на пол, прислонившись к кровати, и начал писать поверх старого текста. Смешивая стили. Смешивая себя.

«Если внутри меня есть тот, кто знает,
и тот, кто боится,
то, возможно, именно страх и делает меня человеком.
А знание — тем, кем они хотят.»

Когда я закончил, свет мигнул.

И в коридоре кто-то сказал:

— Он нашёл.

Голос был не встревоженный.

Он был довольный.

ЧАСТЬ VII. ЛЕЧЕНИЕ

Меня не разбудили.

Меня включили.

Сначала был звук — сухой щелчок, будто кто-то замкнул цепь. Потом свет. Он не ослеплял — он проникал. Прошивал веки, кости, мысли. Я попытался закричать, но рот уже был открыт. Зубы стиснуты распоркой. Язык чувствовал вкус резины и крови.

— Фиксируйте, — сказал голос.

Ремни вошли в тело мгновенно. Грудь, бёдра, лоб. Они не держали — они прижимали. Я попытался пошевелиться, и тогда понял: движение — это ошибка.

— Доза стандартная. Пациент готов.

Нет, — подумал я.
Я не готов.

Но мысль опоздала.

Ток пришёл без предупреждения.

Он не был болью — боль слишком простая. Это было распадом. Каждая мысль, каждая память, каждое «я» дернулось в разные стороны, как стая птиц, попавшая в двигатель.

Я увидел:

палату —
коридор —
руки в крови —
стол —
я по ту сторону стола —
женщина у окна —
её рот без звука —
карандаш, сломанный пополам —

Ток исчез.

Я остался.

И это было хуже.

— Реакция в пределах нормы, — сказал кто-то.

Нормы кого? — хотел спросить я, но язык не слушался.

Свет погас.

Я проснулся на полу.

Нет.

Я проснулся между.

Пол был холодным, но я чувствовал тепло. Чужое тепло. Руки были мокрыми. Я посмотрел на них.

Кровь.

Много.

Она не стекала — она прилипла.

— Чья это? — спросил я.

Ответ пришёл сразу.

Наша.

Я резко вдохнул.

Голос в голове не был галлюцинацией. Он был… знакомым. Как собственная мысль, которую не замечаешь.

— Ты снова всё путаешь, — сказал он. — Смотри.

Я моргнул — и оказался в другой палате.

Или в той же.

Врач стоял надо мной. Я сидел. Нет — стоял. Нет — был за стеклом.

Слишком много положений. Слишком много углов.

— Мы теряем его, — сказал врач.

— Кого? — спросил другой.

— Основного.

Основного, — повторил голос во мне с насмешкой. — Ты слышал? Ты — основной. Как удобно.

Я увидел себя на койке. Тело дёргалось. Рот был открыт. Глаза — пустые.

— Он умирает? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил врач. — Он отпускает.

Ток вернулся.

Я перестал быть телом.

Когда я снова проснулся, была ночь.

Я лежал в кровати, укрытый одеялом. Аккуратно. Заботливо. Как ребёнок.

Рядом стояла миска с водой. Чистая.

Карандаш лежал на столе. Новый.

Я сел.

И понял: что-то изменилось.

Мыслей стало меньше. Но они стали… чётче. Как ножи, разложенные по размеру.

Я взял карандаш.

Рука не дрожала.

«Лечение не лечит.
Оно стирает конкуренцию.»

Я остановился.

Не пиши это, — сказал голос. — Оставь место.

— Для чего? — спросил я вслух.

Для следующего.

Я продолжил.

«Если я читаю это и чувствую пустоту — значит, сработало.
Если я читаю это и чувствую страх — значит, я ещё здесь.»

Я почувствовал, как внутри кто-то улыбается.

Не злобно.

Практично.

В коридоре щёлкнули шаги.

— Пациент 47, — сказали за дверью. — Как вы себя чувствуете?

Я посмотрел на кровь под ногтями.

Её не было.

— Лучше, — ответил я.

И снова не солгал.

Когда дверь закрылась, голос сказал:

Теперь слушай внимательно.
Дальше будет хуже.
Потому что теперь они знают, что ты помнишь.

Свет в палате погас.

Но темно не стало.

ЧАСТЬ VIII. ЖЕНЩИНА У ОКНА

Я впервые увидел её, когда свет в коридоре мигнул и на секунду прорезал полумрак. Она сидела у окна — ровно, тихо, почти незаметно. Лицо было скрыто длинными прядями волос, но взгляд цеплял меня мгновенно. Как будто она ждала меня.

— Ты был не здесь, — шепнула она, едва двигая губами.

Слова резанули тишину, как лезвие. Я замер.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
— Здесь нет тебя, — ответила она. — Ты лишь тело, которое они помнят. Твоё «я» ушло раньше.

Я шагнул ближе, инстинктивно. В этот момент я услышал щёлканье камеры. Она не моргнула.

— Они знают, — сказала она тихо. — Ты знаешь это тоже.

Я осмотрел палату. Пустая, как обычно, но ощущение чужого присутствия повисло густым слоем.

— Почему ты здесь? — спросил я.
Она не ответила сразу. Глаза загорелись тревогой и спокойной решимостью одновременно.
— Я следила за тобой, — наконец сказала она. — Не как человек. Как сигнал.

Я ощутил холодок в груди.
— Сигнал?
— Предупреждение. Они могут стереть тебя полностью.

В этот момент дверь распахнулась. Чёрные жилеты влетели в палату без звука, но с точностью спецназа. Они двигались без колебаний, мгновенно оцепляя пространство.

— Назад! — скомандовал один.

Я инстинктивно встал между ней и ними.
— Не трогайте её! — закричал я.

Один из них повернул голову ко мне. Глаза были пустыми, но сознание за ними действовало хладнокровно.
— Он — объект, — произнёс ровно. — Она — сигнал.

Сигнал? Я почувствовал, как в голове что-то щёлкнуло. Мгновение — и реальность стала дрожать, будто воздух между нами был натянут тонкой пленкой, готовой порваться.

Они схватили её. Она не сопротивлялась, но глаза горели ярким протестом. Я шагнул вперёд — и понял, что мои ноги больше не слушаются меня. Они как будто растворились в полу.

— Двигайся! — крикнул я себе.

И тогда произошло невозможное: стены палаты вспыхнули белым светом, плотным, как бетон, и одновременно жидким. Камеры моргнули и на мгновение вышли из строя. Она вырвалась из рук охраны и схватила меня за руку.

— Идём! — шепнула она.

Мы выбежали в коридор. Белый коридор. Тот самый, который я знал. Но теперь он был другим. Он дышал. Стены изгибались, ломали перспективу, камеры прыгали, отслеживая нас не так, как прежде.

— Сюда! — кричала она, ведя меня по изгибам коридора.

Мы оказались перед дверью без ручки. Она нажала ладонью на стену — и дверь исчезла, растворилась, оставив черную пустоту за собой. Я взглянул на неё: она улыбалась, но в улыбке было что-то… отчаянное, почти проклятое.

Внутри был лифт. Без кнопок. Без света. Лифт, который существовал только для тех, кто не должен был существовать.

— Ты готов? — спросила она.

Я кивнул, хотя внутри горела паника.

Лифт рванул вниз. Стук, дрожь, давление на грудь. Пол стал мягким, будто мы шагали по воде. И я понял — это не просто лифт. Это туннель через их систему, через их реальность.

Внезапно коридор рассыпался. Я увидел — сотни клеток, палаты, камеры, люди, которых я знал и не знал. Каждый из них — всего лишь эхо, остаток системы. Один из пациентов поднимал руки к нам, пытаясь предупредить, но он растворился, как дым.

— Они увидят нас! — закричал я.

— Слишком поздно, — сказала она. — Но мы должны успеть.

Мы выскочили из лифта в огромный туннель. Стены светились красным и белым одновременно. Металл дрожал. Воздух вибрировал, словно сам был живым организмом.

— Беги! — крикнула она, и мы рванули вперёд.

За нами слышались шаги. Не просто шаги — ритм, точный, как дробь сердца. Чёрные жилеты. Не люди. Машины. Живые механизмы их контроля.

Вдруг один из туннелей рухнул. Я едва увернулся, а она потянула меня дальше. Мы оказались в комнате, где было полно экранов. На них — мы же, но другие версии. Я увидел себя спокойного, сидящего за столом, задающего вопросы.

— Это архив, — сказала она. — Здесь хранят все версии. Все, кто когда-либо был здесь.

Я понял, что мы не просто бегаем по коридорам. Мы движемся сквозь их память. Через их наблюдение. Через их… власть.

В этот момент один из черных жилетов появился на экране — и потом в реальности. Я не успел ничего сделать. Он схватил меня за плечо.

— Я знаю, кто ты, — сказал он, и голос был знаком. Как мой собственный, но холодный. — Основной.

— Ты не остановишь нас! — закричала женщина.

Но он улыбнулся. Лёгкая улыбка, точная, безжалостная.

— Мы уже победили. Ты лишь следствие.

И тут раздался звук: сирена, удар, паника. Весь архив начал рушиться, линии кода, цифры, воспоминания — всё смешалось в хаос.

Я почувствовал, как внутри меня что-то рвётся. Не страх. Гнев. Контроль. И в этот момент я понял: чтобы выжить, мне придётся не просто бежать. Мне придётся стать тем, кто контролирует систему, стать тем, кто не подчиняется правилам, а создает их.

Женщина схватила меня за руку.
— Дальше нет пути назад, — сказала она.

Мы рванули в темноту.

И впервые я почувствовал: теперь начинается настоящая игра.

ЧАСТЬ IX. ЗАПРЕТНЫЙ ЭТАЖ

Лифт остановился с глухим ударом.
Двери открылись на пустой коридор — серый, сырой, с влажными стенами, пахнущими металлом и химией.
Никакого света сверху. Только тусклое свечение, которое исходило от пола. Кажется, что он сам подсвечивает путь.

— Это… — начал я, — где мы?

Она не ответила. Только схватила меня за руку сильнее.
— Ни шагу назад, — сказала. — Здесь их нет, но они всё видят.

Мы шли молча.
Каждый звук — шаги, капли воды, дыхание — казался усиленным, как будто коридор умнел.
Я заметил двери, гладкие, без ручек, но с цифрами, которые исчезали, когда я пытался их запомнить.

— Ты можешь запомнить их? — спросила она. — Я нет. Только путь.

И путь оказался хаотическим. Стены то расширялись, то сужались. Пол исчезал под ногами, заставляя шаги висеть в воздухе. Я ощутил, как «я» распадается, словно каждый шаг требует части сознания.

— Они придут, — сказала она. — И они знают, что мы здесь.

В этот момент из-за угла вырвалась группа пациентов.
Не всех я узнавал. Некоторые с лицами, искаженными страхом и безумием.
Они кричали, бегали, сталкивались с нами, как тени, выходящие из прошлого.

— Кто вы? — закричал я.
— Остатки, — ответил один с пустыми глазами, — кто успел выжить.

Вдруг коридор изменился. Белизна, которую мы оставили в верхних уровнях, здесь проявилась как тёмная сетка. Стены начали двигаться, образуя лабиринт.

— Держись за мной, — сказала она. — Не думай. Только двигайся.

И мы побежали.
Тоннель сжимался, пол уходил из-под ног, но мы летели вперед. Я видел их тени на стенах — персонал в чёрных жилетах, с оружием, но их силуэт размывался, как отражение в воде.

— Брось меня! — закричала пациентка, когда один из преследователей показался прямо перед нами.

Я не мог.
И она не могла.
Мы перепрыгнули через нишу, и звук выстрелов пронзил воздух, но пули — или что-то вроде пуль — пронзали пространство, не касаясь нас.

И тогда я понял: здесь правила другие.
Не физические. Не времени. Не причинности.
Здесь — сознание.

Мы вошли в комнату, где хранился архив.
Тысячи папок, столы с экранами, видео на стенах.
На одном из экранов я увидел себя — спокойного, уверенного, ведущего пациентов, задающего вопросы.
— Я… — выдохнул я, — это… я?

— Да, — сказала она. — И мы не выжившие. Мы эксперимент. Мы условия.

И в этот момент двери захлопнулись.
Из тьмы появился персонал. Чёрные жилеты, лица без эмоций.
Они окружили нас.

— Ваш путь закончен, — сказал один. — Или он только начинается.

Я понял: здесь нет выхода.
Только выбор.
Не между жизнью и смертью.
А между тем, кто я был, и тем, кем они хотят меня видеть.

— Они не убивают нас, — шепнула она. — Они переписывают нас.

И экран передо мной загорелся ярким светом.
Я увидел все уровни, все коридоры, все камеры.
И в центре — цифра 47.

Я понял: они всегда знали, где я.
Но теперь — я знал их.

— И если мы выберемся отсюда… — начала она, — это будет война.

И в этот момент из-за дверей прорвался пациент.
С криком, с оружием — не стрелял, а ломал пространство вокруг себя.
Коридор взорвался движением, светом и шумом.

Мы побежали, архив остался позади, но память о нём уже встроилась в нас.

— Куда дальше? — спросил я.
— К истине, — сказала она. — К тому, что нельзя стереть.

Я почувствовал, как внутри меня вспыхивает что-то новое: страх, гнев, осознание.
Если я должен быть условием эксперимента, значит, я могу использовать это условие.

Мы бросились в тёмные коридоры нижних уровней.
Свет под ногами дрожал. Стены кричали. Шаги за спиной — не только их. Но и наши собственные.
И я понял, что побег — это только начало.

ЧАСТЬ X. АРХИВ

Мы пробежали по коридорам, которые становились всё более узкими, влажными и живыми.
Стены словно дышали, шептали, отражали шаги — не наши, а тех, кто был здесь до нас.
И каждый шаг звучал как удар молота по черепу: реальность давилась между прошлым и настоящим.

Мы вышли в огромный зал, больше, чем я мог представить.
Высокие потолки скрывались в тумане.
Ряды столов с папками, экранами, видеомониторами. Всё было аккуратно, слишком аккуратно, будто здесь кто-то работал тысячелетиями.

— Архив, — сказала она тихо. — Здесь хранятся все версии нас.

Я подошёл к одному из столов.
Экран зажёгся под моими руками.
И я увидел… себя.

Не как сейчас. Не как пациент.
А как наблюдателя.
Я сидел по другую сторону стола, спокойно, уверенно, задавал вопросы другим пациентам.
Лица знали страх, смятение, пустоту.
И каждый из них был мной.

— Это… — начал я, — это я?

— Да, — сказала она. — Но это не «ты». Это версия «тебя», которая управляла системой.

Я чувствовал, как внутри меня сжимается что-то знакомое и чужое одновременно.
Весь архив словно оживал.
Папки открывались сами, бумаги летели в воздухе, видео начинали проигрываться одновременно.
Слышались голоса, шаги, крики — не настоящие, но правдивые.

— Они наблюдали за нами, — сказала пациентка, — и через нас контролировали всё.

На одном из экранов я увидел себя, пишущего дневники. Но не для себя. Для них.
Каждое слово, каждая строчка — часть алгоритма, часть эксперимента.

— Значит, мы — не люди, — сказал я. — Мы — инструменты.

Она кивнула.
— Мы — условие. И если условие нарушается, оно изменяется.

Я понял, что смотрю на себя с другой стороны не случайно.
Это урок, предупреждение, игра сознания.
И в этот момент экран показал цифру 47.
Но цифра была не статичной. Она дрожала, менялась, переписывалась, как мой дневник под контролем персонала.

— Если мы здесь, значит, мы всё ещё нужны, — прошептала она. — Но нужны для чего?

И я понял: цель была не выжить. Цель была понять. Понять, что такое «я» в системе, где «я» можно стереть, переписать, перепроецировать.

Вдруг из тьмы зазвучал сигнал.
Не звуковой. Не визуальный. Он ударил прямо в мозг.
Схемы на стенах вспыхнули, папки начали вращаться, экраны мигнули.

— Они идут! — крикнула она.

В этот момент я увидел себя снова.
Не меня нынешнего.
Не того, кто бежит по коридорам.
А «меня», который управлял архивом, который наблюдал, фиксировал, исправлял пациентов.

И я понял: мы — одна сущность, разделённая на части.
Часть наблюдает, часть живёт, часть подчиняется.
Но все части — это «я».

— Что мы делаем? — спросила она.

— Мы разрушаем рамки, — сказал я. — Мы больше не просто пациенты. Мы — хаос, который они не могут контролировать.

ЧАСТЬ XI. БУНТ

Коридоры стали артериями хаоса.
Каждый шаг отзывался эхом, которое не принадлежало мне.
Система знала, что мы внутри.
И она ответила мгновенно.

Двери за нами захлопнулись с лязгом.
Камеры замигали, фиксируя движения, отслеживая дыхание.
Но я больше не был просто наблюдаемым.
Я был частью того, кто теперь знал: страх — это инструмент, а не цепь.

— Держись рядом! — крикнула она.
Её лицо было испачкано пылью и кровью.
Мы бежали по коридорам, которые уже не были белыми. Белый начал трескаться, проявляя стальные балки, трубы, забытые камеры наблюдения.

Внезапно из одной из боковых дверей вырвалась охрана.
Не просто люди — кибернетические единицы, движения точные, отточенные.
Они выстрелили не пулями, а шоковыми зарядами, которые отключали сознание.
Я уворачиваюсь, а рядом она прикрывает меня плечом, и искра проносится по стене, оставляя черные прожилки на белой поверхности.

— Сколько нас? — спрашиваю я, дыша тяжело.
— Не знаю, — отвечает она, — но их слишком много.

И тут я вижу его.
Немого пациента. Он стоял в дверях, держал схему, которую мы видели в архиве.
— Идите за мной! — крикнул он. — Я знаю путь!

Мы свернули в туннель, скрытый за подвижной панелью.
Система среагировала мгновенно: белизна коридоров начала мигать, стены сдвигались, меняя геометрию.
Мы бежали, а пространство само пыталось нас остановить.

Вдруг раздался выстрел.
— Он ранен! — крикнула она.
Я оглянулся: один из пациентов, кто бежал с нами, упал.
Его лицо искажено ужасом, но не смерти — смерти здесь было слишком много, чтобы её замечать.

Мы бежали дальше, туннели начали разветвляться как сосуды внутри мозга.
Каждый поворот был ловушкой: камеры появлялись из стен, двери закрывались сами, создавая лабиринт.
Но у меня появилось странное ощущение: лабиринт — не предел.
Лабиринт — это код, который можно взломать.

— Здесь! — крикнул немой.
Он указывал на люк в полу. Металлический, покрытый пылью.
Мы спрыгнули вниз.

Сразу после этого верхние уровни взорвались сиренами.
Свет вспыхивал, система пыталась «стереть» туннель, но мы уже были внизу.
Стены туннеля казались живыми: они скреблись, шептали, отражали наши движения.
Но теперь страх не управлял мной. Я понимал: если идти прямо, если действовать как «я» из архива — мы можем выжить.

Внизу нас ждал лабиринт труб и проводов.
Каждый шаг сопровождался гулом, вибрацией.
Я тянул её за руку. Мы уже не пациенты. Мы — вирус внутри системы.

— Смотри! — крикнул немой. — Серверная. Сердце системы!

Именно там, в центре, светились все мониторы, все камеры, все схемы пациентов.
Мы поняли: если взять контроль над этим местом, мы можем переписать «правду».
Но охрана уже поняла, где мы.

Из труб выпрыгнули несколько единиц. Их движения были как у танцующих машин, холодных и быстрых.
— Вперед! — крикнул я.
Мы сражались не оружием, а умом, ловкостью, хаосом.
Каждый удар, каждый рывок — попытка вырваться из алгоритма, из предопределённого.

Сквозь гул сирен я увидел — один из экранов показывает моё лицо.
Не только моё тело здесь, но и «я» из архива.
Я понимал: мы одновременно наблюдаем и действуем.
Система не ожидала, что наблюдатель будет вмешиваться.

— Немедленно остановить! — раздалось по динамикам.

Но мы уже шли через серверную.
Каждый кабель, каждая труба под нами — как артерия системы.
И когда я коснулся панели управления, мир вокруг дернулся.
Белые коридоры начали трещать, камеры мигать, стены дышать.

— Мы делаем это, — сказал я.
— Что именно? — спросила она.
— Стираем правила, — ответил я. — Всё, что держало нас в рамках.

И тогда началось.
Взрывы данных, электрические вспышки, крики пациентов, которых мы никогда не видели.
Система кричала. Она пыталась переписать реальность.
Но мы действовали быстрее, чем она могла реагировать.

В этот момент я понял: страх — не инструмент.
Страх — это граница, которую можно переступить.
И мы переступили.

Сирены замолчали.
Коридоры снова стали белыми, но уже не пустыми.
Мы были здесь. Мы были живыми.
Но не все с нами.

Я взглянул на неё: её глаза сияли решимостью.
Мы были единым целым. И теперь знали: система не вечна.

— Это только начало, — сказал я.
— Да, — кивнула она. — Но теперь мы можем писать свою историю.

И я понял: бунт не заканчивается здесь. Он только начинается.

Сразу после этих слов из коридоров ворвалась группа персонала.
Не просто чёрные жилеты, а усиленные версии: лица скрыты масками, движения как у машин, дыхание без звука.

— Фиксация! — крикнул один.

Мы бросились к ближайшей двери, но она закрылась перед нами мгновенно.
Экран вспыхнул ярче, показывая всё пространство — каждый уровень, каждый коридор, каждый пациент.

— Они знают, — прошептала она. — И они готовы.

Но я не испытывал страха.
Я испытал ясность.

Если система следит, значит, её можно обмануть.
Если я вижу себя по другую сторону стола, значит, я могу действовать как тот «я».

— Слушай меня внимательно, — сказал я ей. — Мы не бежим. Мы наступаем.

И тогда архив заговорил.
Не голосами, не текстом. Он говорил через движение, через схемы, через свет и тьму.
И я понял: мы готовы.

Мы станем тем, чего они не предусмотрели.

ЧАСТЬ XII. ПОЖАР

Коридоры взрывались эхом.
Сирены перестали быть предупреждением — они стали сигналом конца.
Система пыталась закрыть каждый проход, но мы шли дальше.
Каждый шаг вызывал вспышку, искры, гул электричества.

— Бегом! — крикнула она, держа меня за руку.
Мы пробежали мимо перевёрнутых столов и разбитых мониторов.
Пациенты, кто выжил, дрожали в углах, их глаза отражали хаос.
Но страх уже не владел нами.

Из одной из труб вспыхнуло пламя.
Огонь рвался к потолку, облизывая стены.
Система сама начала самоуничтожение: панели сгорали, кабели трещали.
Мы спрыгнули в туннель ниже, где воздух был горячий, как дыхание зверя.

— Они идут! — крикнул немой.
Из дверей вылетели кибернетические единицы, их глаза светились красным.
Каждый их шаг отдавался вибрацией в полу.
Мы столкнулись с ними лицом к лицу.

Я взял кусок металлической трубы.
Удар — и одна единица рухнула.
Она выбила дверь ногой, и мы ринулись дальше.
В коридоре пламя сливалось с искрами: реальность и хаос стали единым.

Вдруг раздался крик:
— Пожарная сигнализация! — это система пыталась спасти себя, но не понимала, что уже поздно.
Стены начали плавиться, кабели падали, создавая ловушки.
Мы перепрыгивали через них, огонь лизал ноги, горло, кожу.

Я видел её взгляд.
Решимость и ужас смешались в одном отблеске.
— Мы дойдем! — крикнул я. — До конца!

Внезапно пол под нами треснул, открывая яму в подземелье.
Мы спрыгнули в дыру, огонь догонял сверху, стены рушились.
Пациенты, кто был рядом, теряли сознание, но мы продолжали движение.

— Серверная! — крикнул я. — Там мы остановим это!

Там, где раньше были холодные мониторы, теперь царил огненный ад.
Система пыталась переписать данные в последние секунды.
Я бросился к панели управления, жгучие пальцы скользили по клавишам.
Каждое нажатие — вызов, каждое движение — война.

Огонь прыгал по комнате, искры танцевали на стенах, обожгли нам лицо.
— Держись! — крикнула она, хватая меня за плечо.
Мы включили протокол переписывания.
Данные начали исчезать, коды разрушались, экран стал белым.

И тогда раздался громкий взрыв.
Коридоры клиники задрожали, стены треснули, потолок обрушился.
Мы упали на землю, закрыв глаза.
Но когда я поднял взгляд — серверная была пуста.
Система замолчала.

Мы были живы, но вокруг царила пустота и руины.
Пациенты лежали без сознания, кибернетические единицы были уничтожены.
Коридоры, которые когда-то были артериями контроля, теперь были ареной хаоса и свободы.

Я смотрел на неё.
— Мы сделали это? — спросил я.
— Пока да, — ответила она, — но свобода — это только начало.

Мы вышли на улицу, где первые лучи солнца прорезали дым.
Мир снаружи был чистым, но измененным.
Как будто клиника была не просто зданием, а сердцем старого мира, которое мы разрушили.

И в этот момент я понял:
Пожар — не конец.
Он — символ.
Символ того, что страх можно сжечь, а правила переписать.

ЧАСТЬ XIII. ПРИЗНАНИЕ ВРАЧА

Мы стояли среди руин клиники. Дым ещё клубился по коридорам, огонь успел оставить следы, но хаос постепенно уступал место тишине. Тишина была не спокойной — она была острой, как лезвие ножа.

Я всё ещё держал карандаш, словно оружие. Она смотрела на меня, не говоря ни слова. Мы понимали друг друга без слов.

И тогда появился он. Врач. Тот самый, который всегда казался спокойным и уверенным, чей голос был холодным и точным.

— Вы это сделали, — сказал он тихо.
— Мы остановили систему, — ответила я.
— Система не остановлена. — Его глаза блеснули. — Она просто ждет нового ввода.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— Вы говорите о…? — начал я, но он кивнул, не дожидаясь окончания вопроса.

— Вы были частью эксперимента. — Слова звучали спокойно, почти как констатация факта, но в них была тяжесть, которую невозможно было игнорировать.

Я замер.
— Я? — это было невозможно. Я пережил всё, боролся за себя, спасал других. Как я мог быть частью системы, которую пытался уничтожить?

— Вы попросили об этом сами, — сказал он. — До того, как всё началось, до того, как вы оказались в палате. Вы согласились стать “Пациентом 47”.

Я слышал своё дыхание, но не чувствовал себя живым.
— Зачем? — вырвалось у меня.
— Чтобы понять пределы сознания. Чтобы увидеть, что происходит, когда личность теряет границы. Чтобы создать… идеальный контроль.

Я вспомнил все приступы, все старые записи, все пустые палаты, пустые глаза пациентов. Каждое событие, которое казалось случайным — было испытанием. Каждое мгновение ужаса — частью алгоритма.

— И я… я сам просил стереть память? — мой голос дрожал.
— Да, — кивнул он. — И это было необходимо. Чтобы наблюдать реакцию сознания без предварительных фильтров.

Я упал на колени.
— Я… я был инструментом?
— Нет, — сказал он мягко, но тяжело. — Вы были исследователем и субъектом одновременно. Вы — эксперимент. Вы — контроль.

Я вспомнил карандаш в руках, старые записи, дневники под кроватью, немого пациента, схемы, белые коридоры, пожар. Всё стало осмысленным. Каждый кошмар, каждая борьба — не была случайной.

— Но это неправильно, — сказал я. — Всё это… насилие. Люди. Всё, что мы пережили.

Он посмотрел на меня с легкой печалью.
— Иногда для науки нужно пережить невозможное. Но вы сделали выбор. Вы дали системе шанс проверить пределы. И вы выжили.

Я почувствовал, как что-то внутри меня рвется.
— Значит, всё, что я чувствовал… мои страхи, моё сопротивление… это было предсказуемо?
— Да, — ответил он. — Но не для вас. Для вас всё это было настоящим. И в этом заключается ценность эксперимента.

Он замолчал, глядя на руины.
— Теперь вы знаете правду, — сказал он наконец. — И это делает вас более опасным. Для системы. И для себя.

Я поднялся.
— Значит, мы не просто сбежали из клиники. Мы сбежали из себя.

Он улыбнулся, но без радости.
— Да. И теперь вы должны решить: кто вы — Пациент 47, человек, который помнит, или тот, кто должен стать чем-то новым.

Я почувствовал вес этих слов, их опасность.
— Я выбираю… — начал я, но слова застряли в горле. Как можно выбрать, когда границы между мной и экспериментом стерты?

Он кивнул.
— Время покажет. И помните: даже когда вы думаете, что свободны, система ещё наблюдает.

Снаружи солнце пробивалось сквозь дым, отражаясь на обугленных стенах. Мир был тихий, слишком тихий, и в этой тишине я впервые почувствовал настоящую ответственность.

Не просто за себя. За всех, кто стал частью этой игры.

Я взял карандаш.
— Мы должны писать дальше, — сказал я. — Потому что если мы не будем писать, никто не узнает правду.

Он молча отошел, оставляя нас среди руин.
И я понял: это только начало новой главы.

ЧАСТЬ XIV. ПОД ЗЕМЛЁЙ

Мы бежали.

Не просто шли — бежали сквозь туннели, которые казались живыми. Каменные стены были холодны и влажны, но в них ощущалась напряжённая энергия. Каждая капля воды, падающая с потолка, звучала как удар часов, отсчитывающий время, которое у нас ещё есть.

Впереди я видел немого пациента. Его глаза горели странным светом — светом тех, кто знает карту, когда она невидима. Он шёл быстро, не оглядываясь, но чувствовалось, что он ведёт нас через лабиринт, в котором стены могут изменяться, а пол может исчезнуть.

— Здесь никогда не было нормального света, — сказал я сам себе, — и его не будет.

Мы спотыкались о корни, камни, остатки старых труб. Туннели были не просто под клиникой — они были под воспоминаниями, под страхами. Каждый шаг отзывался внутри, как эхо прошлого.

Сзади раздались шаги. Они следили за нами.
— Чёрные жилеты, — прошептал я. — Не охрана. Не люди.

Мы свернули за угол, и туннель вдруг расширился. В темноте проступали силуэты тел. Они лежали там, где их оставила система: люди, которые не смогли пройти через испытания, либо те, кто был стерты слишком рано.

— Они… мертвы? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил я, — они просто не нужны.

Я видел глаза некоторых из них. Пустые, но открытые. Они смотрели на нас, и я почувствовал странную жалость. Не жалость к телу — к сознанию, которое здесь осталось за пределами контроля.

Туннель вывел нас к лестнице. Она вела вниз. Мы не знали, сколько уровней, но шаги за спиной становились громче.

— Если мы замедлимся — нас поймают, — сказал немой.
— И что тогда? — спросил я.
— Тогда нас вернут в то место, где реальность определяется системой, — ответил он. — И ты не узнаешь себя, пока не будет слишком поздно.

Мы спустились. Воздух стал плотнее. Он пахнул металлом и чем-то, что напоминало озон после грозы. Каждый вдох был усилием. Каждое движение — испытанием.

Внизу туннели сужались. Мы ползли на коленях, сцепившись за руки. Стены были покрыты символами. Сначала казались случайными — царапины, трещины, отпечатки пальцев. Потом я понял: это записи других. Они пытались оставить след, как я когда-то в палате.

— Они знали, что кто-то пойдёт дальше, — сказал немой. — И писали для тех, кто придёт после.

Я провёл пальцами по одному символу. Он казался знакомым: круг с цифрой 47. Сердце забилось быстрее.

— Мы близко, — сказал я.
— Нет, — ответил немой, — мы ещё только начинаем понимать.

Вдруг туннель обрушился. Камни посыпались сверху, и мы оказались в ловушке. Пыль осела мгновенно, делая воздух непрозрачным. Я почувствовал, как паника пытается проникнуть внутрь, но вспомнил слова врача: «Вы опасны, потому что помните».

Мы пробрались сквозь щель между камнями. За ней открылся новый коридор — шире, с металлическими стенами, которые излучали холодный свет. И сразу за поворотом — звук: сирена.

Не простая сирена. Это был сигнал тревоги. Он означал, что нас нашли.

— Бегите, — сказал немой.
— Куда? — крикнул я.
— К свободе. Или к забвению.

Мы помчались. Стены словно сужались и расширялись сами по себе. Каждый шаг отзывался в теле, как если бы туннель пытался нас удержать. Мы прыгали через обломки, перепрыгивали через затопленные участки, скользили по влажным плитам.

Впереди мелькнул свет. Не яркий, но реальный. Мы бежали на него.

— Почти… почти… — сказал немой, но он не закончил.

И тут я увидел: перед нами дверь. Без ручки, без замка. Просто дверь. Она казалась последним рубежом.

Я протянул руку. Моя ладонь скользнула по холодной поверхности. Дверь открылась.

Мы выбежали наружу.

И мир был не тем, что я ожидал.

Снег. Тишина. Пустота. Небо — слишком высокое, слишком чёткое. Ни одного звука машин, ни одного движения, кроме нас.

— Мы сделали это? — спросил кто-то.
— Мы вышли, — сказал я, но понимал: это только начало.

Ветер обдувал лицо. Но ощущение свободы было странным. Не облегчением — ощущением, что мы попали в мир, где правила меняются сами по себе.

И я понял: за пределами клиники нет гарантии безопасности. Есть только путь.

Если хочешь, могу сразу перейти к Части XV. Снаружи, где герои сталкиваются с внешним миром — его странностью, опасностью и новыми экшен-ситуациями.

ЧАСТЬ XV. СНАРУЖИ

Мы стояли на краю леса, но это был не обычный лес. Деревья были слишком высокими, слишком прямыми, как будто их выращивали на фабрике идеальности. Ветви были лишены хаоса — ни одного сломанного сука, ни одного листа на земле. Снег под ногами хрустел странно — не привычным зимним звуком, а глухо, будто весь мир замедлился.

— Здесь… тихо, — сказал немой. Его голос был едва слышен, но в этом шёпоте таилась острая тревога.

Я обвел взглядом горизонт. Далеко виднелись линии, которые казались дорогами, но не были ими. Белые полосы уходили в пустоту, словно сам воздух был правилом, а не пространством.

— Мы должны двигаться, — сказал я. — Здесь нет ничего привычного.

Мы двинулись по узкой тропе. Каждое движение отзывалось внутри, как будто мир прислушивался к нашим шагам. Снег обволакивал ноги, цеплялся за одежду, но не замедлял. Тяжесть была не физическая — она ложилась на разум.

Вдруг вдали раздался звук.

Не сирена, не крик. Это был гул. Механический, низкий, вибрирующий. Пульсирующий. Я почувствовал, как грудь сжимается, сердце поднимается в горло.

— Они нашли нас, — сказал я. — Здесь не конец, а продолжение.

Мы ускорились. Деревья стали редеть, открывая вид на огромный комплекс зданий. Они выглядели как клиника, но больше — масштабом и архитектурой. Белые стены, стеклянные фасады, антенны, которые напоминали когти. Казалось, что они наблюдают за каждым нашим движением.

— Это… — прошептал немой, — это не мир, который мы знали.

Я кивнул, не отводя глаз.

И тогда мы услышали выстрел.

Не пулей — но звук был точным, смертельным. Один из нас едва успел уклониться, когда металлический дротик пронёсся мимо.

— В стороны! — крикнул я.

Мы рассыпались. Снег летел клубами, скрывая движения. Ветер дул в лицо, словно пытаясь смыть страх. Но мы знали: мы не просто прячемся — нас ловят.

Из-за угла выскочили они. Люди в черных жилетах, но теперь их было больше. Маски скрывали лица, а глаза сверкали холодной решимостью. Они двигались как одно целое, но каждый был смертельно опасен.

— Не останавливайся, — крикнул я. — Никогда!

Мы бежали по крышам зданий, спрыгивали с карнизов на снег, проскальзывали через коридоры, которые, казалось, тоже были живыми. Каждый шаг мог стать последним.

В одной из боковых улочек я заметил тело. Оно двигалось слишком быстро, неестественно. Голова повернулась ко мне, и я увидел: лицо знакомо. Это была пациентка из окна.

— Ты… — начал я.

Она кивнула. Глаза её горели знанием, которого я не мог понять.

— Идём, — сказала она, — или нас не будет.

Мы слились в тёмный проход. Металл под ногами скрипел, стены были покрыты ржавчиной и следами старых экспериментов. Мы проскальзывали через двери, которые открывались сами, словно признавая нас.

И тут раздался гул вертолёта.

Он появился из-за горизонта, повис над комплексом, свет прожекторов прорезал ночь. Мы бежали дальше, но с каждым шагом звук приближался. Металл вертолёта отражался в глазах, как холодное предупреждение.

— Это ещё не конец, — сказал я, — но отсюда видна вся игра.

Я посмотрел назад. Комплекс был огромен, но не закрыт. Каждый выход — ловушка, каждая дверь — новая проверка. Мы не просто спасаемся — мы перестраиваем пространство вокруг себя.

Пациентка схватила меня за руку.

— Они смотрят через тебя, — сказала она. — Ты — точка отсчёта. Если рухнешь — всё рухнет.

Я кивнул, но понимал: страх — это теперь инструмент, но не препятствие. Он помогает сосредоточиться. Каждое движение, каждый прыжок, каждый вздох — это бой за существование.

Ветер усилился, снег закружился вокруг нас. Вдалеке мы увидели свет — не яркий, а живой. Он манил, словно обещание. Но я понимал: за ним новая ловушка, новые испытания.

— Почти там, — сказал я себе. — Почти там, где можно быть собой… или умереть, пытаясь.

Мы побежали.

И мир за пределами клиники, с его тишиной и пустотой, стал нашим полем боя.

Каждый шаг мог быть последним.

Но мы шли.

Потому что альтернативы не было.

ЧАСТЬ XVI. ЗАПИСИ ПРАВДЫ

Мы остановились на краю разрушенного здания. Внизу зиял тоннель, который вел в неизвестность. Снег перестал быть препятствием — он почти не чувствовался под ногами, словно реальность подстраивалась под наши движения.

— Здесь, — сказала пациентка, — там архив. Он покажет тебе, кто ты на самом деле.

Я кивнул, но внутри был хаос. Каждый вдох казался решением — дышать или не дышать. Каждая мысль — искрой, способной взорвать сознание.

Мы спустились по крутой металлической лестнице. Она скрипела под ногами, но звук не выходил наружу — будто затаил дыхание сам мир.

Архив оказался огромным залом с высокими полками. Папки лежали аккуратно, каждая подписана номером. На каждой — дата и имя, но они не совпадали с реальностью, которую я знал.

Я заметил свою папку. Она лежала на самой верхней полке, как призыв.

— Осторожно, — предупредила пациентка. — Некоторые файлы активны.

Я открыл папку.

Первый документ был видеозаписью. На экране — я. Сидел за столом, спокойный, уверенный. Вокруг — пациенты, которых я видел, но никогда не слышал. Они отвечали на вопросы, делали движения, которые я позже повторял в палате.

— Я… — прошептал я. — Это я?

Не совсем. Не тот, кто стоял здесь физически. Но тот, кто управлял.

Следующий файл — записи голосов. Моя собственная речь, но холодная, аналитичная. Каждое слово — команда. Каждое движение — эксперимент.

— Это проект… — выдавил я, — я… был частью его.

Пациентка кивнула.

— Ты попросил стереть память. Ты хотел быть пациентом, чтобы проверить пределы контроля. Ты сам стал переменной.

Словно молния, всё встало на свои места: приступы, белые коридоры, электрический ток, исчезнувшие соседи. Я был не жертвой. Я был условием.

— Значит, — сказал я шепотом, — я делал то, что теперь делают со мной…

— Да, — сказала она. — И теперь ты видишь последствия.

Я прошел дальше по залу. Каждая папка, каждый документ показывал людей, которых я «создавал» и «стирал». Я видел версии себя, которые действовали с разной решимостью, разной жестокостью. Каждое «я» — инструмент.

— Но… почему они позволили мне выжить? — спросил я. — Почему я помню?

Пациентка посмотрела прямо в глаза.

— Потому что ты якорь. Ты критерий. Если якорь рушится, система рушится. И они это знают.

Я почувствовал, как внутри поднимается гнев. Не беспомощность — гнев. Гнев за каждую потерянную личность, за каждого пациента, которого я видел умирать в приступах, за каждую ложь, каждое стирание.

— Значит… — сказал я, — теперь они боятся меня.

В этот момент весь зал дрогнул. Полки зашумели. Документы задрожали. Свет мигнул, и я услышал шаги.

Не охрана. Не персонал. Что-то другое. Массивное, сильное, как дыхание огромного существа.

— Они знают, — сказал голос внутри меня. — Они видят, что ты понял.

Я схватил ближайшую папку, рванул. Бумага разлетелась, словно птицы. Я бросился к двери, но путь был блокирован.

— Не останавливайся! — крикнул я себе. — Если рухнешь, всё рухнет!

Пацентка двинулась рядом, но шаги приближались. Я понял: это не физическая угроза. Это давление на сознание, попытка стереть меня полностью, не оставив ни мысли, ни памяти.

Я закричал. Не вслух — внутри, в каждой клетке, в каждой мысли.

Система ответила тишиной.

Тогда я сделал то, чего не делал никогда. Я начал разрушать файлы. Бумага летела, записи рвались, изображения меня и пациентов исчезали в клочьях. Каждая папка, которую я разрывал, — удар по контролю, по порядку, по системе.

— Я существую! — кричал я мысленно. — Я — это я!

И вдруг зал вокруг изменился. Полки сдвинулись, свет стал мягче, стены — текучими. Система реагировала, пыталась восстановить контроль, но теперь я был не просто «параметром».

— Это только начало, — сказала пациентка. — Они будут атаковать снова. Но теперь мы знаем.

Я понял. Истина — это сила.

И мы вышли из зала, оставляя позади разбросанные документы, но не воспоминания.

Мир за пределами архива стал темнее, холоднее, но теперь он поддавался нам.

Мы были не просто пешками. Мы были игроками.

ЧАСТЬ XVII. ОХОТА

Ночь была непроглядной. Снег шуршал под ногами, но не давал звука — словно сам воздух пытался замолчать.

— Они уже знают, что мы здесь, — сказала пациентка, сжимая плечо. — Если мы остановимся, они убьют нас.

Я кивнул. Сердце билось слишком быстро, но не от страха. Скорее от возбуждения: чувство, что мы наконец выходим из игры, которую контролировали за нас.

Мы бежали. Коридоры заброшенного комплекса растягивались, как лабиринт. Стены исчезали и появлялись, словно живые. Я понимал: система пытается нас поймать, не дать выйти наружу.

— Куда? — спросил я.

— К выходу. К свету, — ответила она, не останавливаясь.

Внезапно звук разорвал тишину. Резкий, металлический, как будто весь комплекс встряхнули. Камеры, которые мы видели днем, ожили. Они начали мигать красным.

— Стой! — крикнул я, — они нас видят!

Но было поздно.

Через секунду из тени выскочили двое в черном: перчатки, жилеты, лица скрыты. Движения мгновенные, слаженные. Как животные, которые знают путь на ощупь.

Я дернулся в сторону, но один из них выстрелил. Не пуля — что-то энергетическое, что сбивало с ног. Я почувствовал, как тело на мгновение не подчиняется законам физики.

— Вниз! — крикнула пациентка.

Мы уклонились за обломки стены. Я увидел, как один из охотников пролетел мимо, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы сканировать пространство, а затем исчезнуть в темноте.

Я достал нож. Не для атаки — для выживания. Для ощущения контроля.

— Мы не можем просто убегать, — сказал я себе. — Нужно дать им понять, что за нами не охотятся, мы охотимся.

Мы бежали по туннелям. Они были узкими, низкими, бетонными. Стены излучали холод, который проникал в кости. Но я понимал: страх — инструмент, а я держу его в руках.

— Сверху! — крикнула пациентка.

Мы вскарабкались по лестнице на уровень выше. И там нас ждал вертолет. Чёрный, огромный, с мерцающими огнями. Лопасти шумели, но не было ветра — только звуки метала, встречающего воздух.

— На него! — крикнул я.

Мы бежали к краю платформы. Один шаг — и падение было смертельным. Но я помнил: страх — не враг, а топливо.

Вертолет спустился ниже, из него выскочили ещё трое охотников. Снаряды? Нет. Они были живыми, быстрыми, словно часть самой системы.

— Стреляй! — сказала пациентка.

Я метнулся, поднимая автомат с пола. Выстрелы разорвали тьму. Пули свистели мимо. Один из охотников рухнул, но другой появился мгновенно.

— Они везде! — закричала она. — Мы не сможем пройти!

Я понял, что это не просто охота на людей. Это охота на память, на сознание. Каждый шаг, каждое движение — проверка, кто мы есть.

— Если мы упадем — они выиграют, — сказал я себе, — но если мы выживем — мы создадим новый порядок.

Я направил автомат. Выстрел. Потом ещё. Вертолет пытался сбить нас, но мы двигались вместе, как одно целое. Пациентка указывала путь, я стрелял, мы сливались с хаосом.

И тут я увидел его: меня.

Не тот, кто бежит рядом. Не тот, кто стреляет. А тот, кто сидит в кресле оператора вертолета, управляя движением, словно кукловод.

— Я… — пробормотал я, — это я?

Он посмотрел на меня. Не удивился. Не испугался. Просто кивнул.

— Ты всегда был частью игры, — сказал он. — И сейчас ты понял правила.

В этот момент я понял: если я хочу выжить, нужно перестать быть пешкой. Нужно стать тем, кто двигает фигуры.

Я выстрелил. Не в него. В систему. В кабель, в механизм, в сенсор, в память, которая нас отслеживала.

Вертолет закричал металлическим голосом, загудел, завалился в сторону. Охотники бросились назад.

— Беги! — крикнула пациентка.

Мы выскочили из здания. Снег встречал нас, но не давил. Мир был тише, пустее, но мы знали: это — наша победа. Пока что.

В глубине я понял: настоящая охота только начинается.

— Завтра будет хуже, — сказал голос внутри. — Но теперь ты готов.

Я кивнул.

Мы шли в ночь.

И впервые я почувствовал, что мы не просто выжившие. Мы — угроза.

ЧАСТЬ XVIII. Я — ЭТО Я?

Ночь была бесконечной. Луна едва пробивалась сквозь черные облака, и снег казался не белым, а серым, пропитанным страхом.

Я стоял перед зеркалом. Не просто обычным — гигантским, разбитым, отражение сыпалось, как песок сквозь пальцы.

— Кто ты? — спросил голос. Не в комнате. В голове. Внутри.

Я посмотрел на себя. И увидел не себя.

Глаза, полные ярости, улыбка, полная понимания, движения, которые я никогда не делал.

— Это я? — прошептал я.

— Нет, — ответило отражение. — Это ты, каким тебя хотят видеть.

Я почувствовал, как тело дергается, будто каждый нерв готов взорваться. Я шагнул к зеркалу — и оно треснуло. Но за трещинами появился другой мир: бесконечный коридор из зеркал, из каждого смотрела версия меня, но ни одна не была настоящей.

— Сколько вас? — спросил я.

— Все, кто был и кто будет, — ответил один из них. — И каждый хочет управления.

Сердце колотилось, разум рвался на части. Я понял: это не просто ловушка — это тест. Тест на личность, на контроль, на выживание.

— Почему я вижу себя здесь? — кричал я. — Почему я не могу быть просто… я?

— Потому что «я» — иллюзия, — сказал другой голос. — «Я» — это выбор, который ты делаешь каждую секунду. Каждое действие — отражение твоей воли.

Внезапно зеркала начали двигаться, сливаясь, разделяясь, создавая лабиринт, из которого не было выхода. Я бежал. Каждый шаг отражался десятикратно. Каждый удар сердца эхом отдавался по всем мирам одновременно.

— Выбирай! — кричали все отражения сразу. — Кто ты будешь?

Я остановился. Дыхание сбивалось. Пульс бил так, будто хотел прорвать грудную клетку. И тогда я понял: я не могу убежать. Я могу только взять контроль.

Я поднял руки. Не к зеркалу. К себе.

— Я — это я, — сказал я вслух. — И никто другой не управляет мной.

Зеркала дрогнули. Лабиринт начал рушиться. Отражения исчезали одно за другим. Оставалось только мое настоящее лицо, испуганное, усталое, но живое.

И вдруг я услышал голос пациентки. Тот же, что всегда был рядом, но теперь странно отчужденно.

— Ты справился… но цена будет велика, — сказала она.

Я посмотрел на нее и понял: это не конец. Это только начало. Потому что каждый выбор, который я делал, каждое отражение, которое я побеждал — это лишь подготовка к настоящей битве: против тех, кто хочет, чтобы я перестал быть собой.

— Завтра… — сказал я. — Завтра будет новый лабиринт.

И в этом новом лабиринте я уже знал: теперь я могу управлять собой. И страх — лишь инструмент.

Но цена? Цена была видна в глазах всех отражений, которые я видел. Каждый шаг, каждая победа, каждое решение оставляли след.

— Я… живу. — Шептал я. — Но кто платит за это цену?

И ночь поглотила меня.

ЧАСТЬ XIX. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Коридоры клиники были другими. Они шептали. Двери смещались, камеры мигали, словно глаза, которые следят не только за мной, но и за каждым моим шагом.

Я знал, что побег — это не просто выход. Это испытание, проверка каждого «я» внутри меня. Каждое движение — ловушка. Каждая пауза — риск.

Санитар стоял в конце коридора, как статуя. Но теперь он не был врагом. Он был предупреждением. Я сделал шаг в сторону и увидел лифт. Без кнопок. Только зеркальная дверь, отражавшая меня десятками. Я дотронулся до стекла — и почувствовал вибрацию.

— Давай, — сказал голос внутри. — Это твой путь.

Я вошел. Лифт не опускался вниз. Он падал внутрь. Внутрь меня. Падая, я видел вспышки воспоминаний, которые не были моими, лица, которых я не знал, цифры, коды и схемы — но всё указывало на одно: я был частью эксперимента, частью системы.

Внизу было темно. Тонкий свет показывал туннели, из которых доносились крики и шаги. Я бежал. Каждое движение было отражением всех моих страхов и гнева.

Сзади слышались шаги. Быстрые, отточенные, как у охотника. Я перепрыгнул через обломки, услышал выстрел — пуля прошла рядом, оставляя рябь в воздухе. Я скользнул к стене, прижался, и сердце вздрогнуло.

— Стой! — раздался крик.

Я не остановился. Тонкий туннель вывел меня в помещение с открытой крышей. Ветер ударил в лицо. Свобода? Или новая ловушка?

Сверху появился вертолет. Я увидел силуэты людей в броне, вооруженных, готовых стрелять. Снизу крики пациентов, которых я считал исчезнувшими.

— Беги! — кричал голос внутри.

Я прыгнул. Сквозь бетон, через темноту, вниз, в неизвестность. Падение длилось секунды, но казалось вечностью. Адреналин резал вены, страх сжимал грудь.

Я ударился о землю, скользнул, поднялся и побежал по пустой территории. Клиника позади была словно живой организм — стены дышали, камеры мигали, ловушки готовились.

Впереди — лес. Тени деревьев были чернее ночи. Но свобода была там. Или иллюзия свободы.

— Они смотрят, — сказал голос внутри. — И они знают.

Я не оборачивался. Я бежал.

Пули за спиной. Взрывы. Кричащие, падающие. Я видел, как пациенты исчезали в темноте. Некоторые выживали, некоторые — оставались отражениями, которые я никогда не смогу спасти.

И тогда я понял: это не просто побег. Это война. Между мной и теми, кто хотел стереть меня. Между моим «я» и всеми «я», которые пытались подчинить меня.

Я добежал до опушки леса. Сердце билось, дыхание рвалось. Я остановился. Вертолет завис над деревьями, прожектор резал темноту, но он не видел меня в густом снегу.

— Они ищут тебя, — сказал голос внутри. — Но теперь ты знаешь. Теперь ты помнишь.

Я встал. Снег сыпался на лицо. Холод обжигал, но не чувствовалось боли.

— Я иду дальше, — сказал я вслух. — И никто меня не остановит.

И я пошел в лес.

Тени шептали. Звуки клиники исчезли. Но память о ней — нет.

Я понял одно: даже снаружи, даже свободный, я все еще был частью игры. И игра еще не окончена.

ЧАСТЬ XX. ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ

Лес был тише, чем ожидалось. Так тихо, что казалось, будто даже время прислушивается. Но это ощущение мгновенно развеялось, когда из-за деревьев раздался звук — не шаги, не выстрелы, а механический гул, вибрирующий через землю.

Я знал: они следят. Не вертолет, не камеры — нечто более глубокое. Система. Эксперимент. Мои «я» внутри меня, рассеянные и переплетённые, становились датчиками, сигнализируя о присутствии чего-то чужого.

Я достал карандаш. Он был старым, сломанным, но с ним я мог писать. Писать — значит оставлять след себя.

Я сел на снег, дыхание обжигая холодом, и написал:

«Если это конец — значит, начало уже здесь.
Если это начало — значит, конец ещё не наступил».

В этот момент раздался выстрел. Не смертельный — но достаточно, чтобы я почувствовал боль в плече. Резкий укол, но не физический, скорее внутренняя боль, как если бы кто-то пытался вытянуть меня из самого сознания.

— Здесь нет выхода, — сказал голос внутри. — Только выбор.

Я поднялся и побежал. Ветер бил в лицо, снег резал глаза. Я видел перед собой туннели, лесные дорожки, которые менялись на ходу. Каждое дерево могло стать стеной. Каждая тень могла быть ловушкой.

Вдруг из-за деревьев появились силуэты. Не пациенты. Не врачи. Люди — но и не совсем. Их лица были размыты, как отражения в воде. Они не шли на меня. Они были частью пути, частью проверки.

— Ты готов? — спросил один из них.

Я не ответил. Я бежал, и путь сам создавался под ногами. Снег скрипел, ветви хлестали, сердце разрывалось, но внутри был фокус: только движение, только выживание, только память о том, кто я.

Я добежал до открытой поляны. Здесь снег не падал. Здесь воздух был плотным, словно пространство сжалось. Посреди поляны стоял стол. На столе — мои старые записи. Все, что я писал с момента пробуждения.

— Это твой выбор, — сказал голос внутри. — Уничтожить или оставить.

Я подошел. Вспышки воспоминаний, которые не мои, но стали частью меня, сливались в единое: все попытки стереть меня, все эксперименты, все «приступы», все старые версии меня.

Я сел за стол. Взгляд скользнул по строкам. И понял: здесь нет конца. Никогда не было. Только продолжающийся эксперимент.

Я взял карандаш и написал последнюю запись:

«Если вы это читаете — значит, эксперимент продолжается.
Если вы думаете, что всё кончено — значит, вы ещё часть игры.
Если я пишу — значит, я всё ещё здесь».

Снег вокруг начал падать быстрее. Ветер поднял листы, и они закружились в воздухе, как будто сами выбирали, какие останутся.

Я встал. Поляна исчезла. Лес остался. Но что-то внутри изменилось. Не я. Но и не они.

— Я иду дальше, — сказал я вслух. — И никто меня не остановит.

Камеры, лифты, белые коридоры, приступы, старые дневники — всё это было частью меня. Но теперь я знал: каждый шаг, каждый выбор, каждый страх — не кончается. Это цикл.

И цикл продолжается.

Свет за деревьями мигнул. Я улыбнулся. На секунду — не по их правилам, не по их сценарию. Своей собственной улыбкой.

Я сделал шаг вперёд.

И мир, казалось, вздрогнул.