Записка

Пусто. Теперь окончательно. Будто хозяева оставили этот дом много лет назад. Стены умерли. Пол и потолок умерли. Даже воздух. Все закопали вместе с темно-синим гробом. Любимый, когда-то самый родной запах резал сердце. И ничего в теперь больнее не было в мире. Не существовало. Не могло существовать. Выплаканные глаза окончательно и бесповоротно потеряли свой блеск. Теперь они были точь в точь, как у него в тот момент. Момент, который будет длится вечно.

Вместе они прожили лет тридцать пять. Знакомы были сорок. Точнее, всю свою жизнь, бессознательно, они были вместе. Такое было ощущение. Записочки, подкинутые, как казалось отправителю, незаметно для получателя, в портфели и пеналы, длинные письма, оставленные на подоконниках или передаваемые лично в руки, крепкие объятия, длящиеся вечность длиной в три минуты, многочасовые прогулки по всевозможным местам, ночные разговоры, планы объехать весь-весь мир, крыши с рассветами и закатами, первый короткий поцелуй, после которого оба покраснели не хуже клубники, которую они тогда так и не доели. Потом общая небольшая квартирка, попытки совмещать подработку и учебу, недосып, который был настолько ничтожен по сравнению их нахождением рядом друг с другом, что дискомфорта от него не ощущалось совсем, после выпуск, поиск настоящей работы, и наконец исчезновение кругов под глазами и урчания в животе. Далее свадьба, покупка загородного дома, фруктовый сад, в конце-концов ребенок, а главное — бесконечное счастье. Они вместе, и сам этот факт уже означал, что никакие трудности, никакие препятствия и вообще ничего на всем белом свете не сможет нарушить их идиллию. Они больше не были двумя отдельными людьми, теперь это одно целое, с одним сердцем, одной жизнью, одной душой.

Кусочек от целого вырвали. Вырвали в антисанитарных условиях плоскогубцами, оставив гноящуюся открытую рану.

“Сердце слабое. Ему недолго осталось”.

От госпитализации отказался наотрез. Отшучивался. А ей было совсем не до шуток. Тогда они впервые ее сильно разозлили. Но ругаться не стала — страшно слишком. Бессонные ночи, постоянный прием таблеток, мерка давления, два вызова скорой помощи. Третий был последним. Он прожил даже дольше, чем ему было предписано. Так почему она не умерла тем же днем? Почему из их одного общего сердца перестала работать только его половина? Почему только его душа отошла в мир иной? Почему жизнь оборвалась только с одной стороны?

Мир пропал. Весь. Ничего не осталось: ни звуков, ни красок. Пусто. Никогда ей ничего таким пустым не казалось. Туман, лишь туман. В тумане разговор с врачом, в тумане священник, в тумане заплаканное лицо внезапно такой взрослой дочери, в тумане гроб и могильная плита. Его лицо только все еще было хорошо видно. Белое, с безжизненными карими глазами, вокруг которого такие же белые подушки и кружева гробовой обивки. Невыносимо больно. Невыносимо плохо. Нечем дышать, нечем жить, все. Все.

Начала подавать признаки живого существа, пусть и до невозможности больного, только через месяц. А может и больше. Руки как-то сами потянулись разгребать бесчисленное число бумаг, исписанных его рукой. Такой родной, такой знакомой, такой ее, но теперь невыносимо далекой. Буквы кое-где стерлись, но все эти строки, как оказалось, отпечатались в ее памяти, так что это было не страшно. Она и впрямь помнила каждое слово и даже каждую закорючку.

Проходили часы, а она сидела и перебирала их счастье по крупицам, обрывкам, собирая его в единое целое, но эта постройка всегда рушилась о реальность и возникающие в ее голове образ мертвого лица и звук лопат, втыкающихся в землю.

Она помнила и знала все. Кроме одной крупицы, которую она заметила только сейчас. Эту записку видела впервые. Бумага не выглядела потрепанной, только уголки чуть помяты. И черные чернила ничуть не стерлись:

Все хорошо, солнце, не переживай. Добрался нормально, здесь довольно уютно. Ты, главное, не сильно скучай. Люблю. Очень.