Записка

Вроде бы я в раннем детстве с кровати не падал, да и высоты не слишком боюсь, во всяком случае, не больше чем среднестатистические граждане, а вот спать на высокой кровати — не могу. Просто поваляться — куда ни шло, но ведь не усну. Не знаю отчего, но мне требуется ощущение близкого пола. Говорят, эта странность легко вылечивается. По мне так проще подпилить ножки кровати и спать почти на полу.

Сны на низкой кровати снятся основательные и неспешные. За мной никто не гоняется, ничем не угрожает. Что такое ночной кошмар, я знаю лишь по рассказам знакомых. Как правило во сне я сижу где-то беседую с уважаемыми людьми. И сам я уважаемый человек. Мы решаем какие-то проблемы и всегда приходим к общему мнению. К сожалению, утром сон напрочь выпадает из памяти, оставляя лишь чувство глубокого удовлетворения.

А вот днём всё гораздо сложней и неопределённей. Должно быть, это оттого, что между моими глазами и полом один метр семьдесят пять сантиметров, а это довольно большое расстояние. Но не резать же по этой причине ноги; приходится терпеть.

По профессии я паркетчик. Если кто-то не знает, что это такое, объяснять не буду. Профессия редкая, вакансий мало, что будет, если все ломанутся в паркетчики?

Сегодня выходной. Кажется, можно было бы немного поваляться в постели, если бы не ежедневный сюрприз, ожидающий на столе.

Вид комнаты снизу вообще ничего особого не представляет, если бы не стол. Сверху — гладкая столешница, а снизу, откуда смотрю я, ножки, прикрученные винтами, запасные доски и прочие излишества. Но главное, конечно, наверху, куда я не могу заглянуть с кровати. На самом деле, кое что узнать можно, хотя и не вполне. Рядом со столом стоит шкаф, и в его полированном боку смутно отражается столешница, вид сверху. Тёмный прямоугольник, но посредине — белое пятно. Это лист бумаги, а на нём записка, которая поджидает меня.

Я должен встать, прочитать записку, и она определит весь мой день.

С вечера я убираю со стола всё, что там могло оказаться, и протираю столешницу чистым полотенцем. Разумеется, никакой записки там нет. Но утром она непременно оказывается на столе. Написана она на листе плотной белой бумаги, какой у меня никогда не бывало, текст выполнен шариковой ручкой синего цвета. Помилуйте, кто сейчас пишет от руки, когда всюду имеются принтеры! Почерк, судя по всему, мой, хотя сам я никаких записок не писал и не собираюсь писать. Тем не менее, записки появлялись ежедневно и недвусмысленно диктовали, что я должен делать по их мнению. Кажется странным такое внимание потусторонних сил к скромному паркетчику, но увы, потусторонним силам я не указ.

Лучше всего, если бы в записке кратко сообщалось: «С добрым утром!» Это означало бы, что сегодня я совершенно свободен в своих действиях, и предопределение меня не тронет. Можно вставать, напевая на иностранном языке: «А гет мявмя, мявмя викниспу...» Дальше я не помню, но дальше помнить и не обязательно. Никто не понимает, значит, поётся песня на иностранном языке. Вот бы и автор записок не понимал, что я пою. К сожалению, поздравление с добрым утром встречалось не часто. Зато то и дело появлялись совершенно нелепые требования: например, обхамить встречного полисмена или купить двадцать литров молока и будто бы случайно разлить их на улице. А если не исполнишь дурацкого требования, означенного в записке, тебя ожидает множество разнообразных неприятностей.

Однажды записка потребовала позвонить Элеоноре. Я на пену изошёл, пытаясь вспомнить, есть ли у меня хоть одна знакомая Элеонора. Таковой не нашлось. Пришлось искать незнакомых. Тут на помощь пришёл интернет, и я получил два десятка телефонов, которые принадлежали различным Элеонорам. И кто бы мог думать, что их столько? По двум телефонам мне сообщили, что я не туда попал, на третий раз детский голос сказал, что бабушка Эля умерла год назад. Но я не терял надежды и продолжал названивать по незнакомым номерам. Не знаю после какой попытки позвать Элеонору, в ответ послышалось:

— Я у телефона.

— Элеонора! — закричал я. — Как я рад! Я целое утро звоню, и вот, наконец дозвонился!

— Кто это?

— Неважно. Вы меня не знаете, как, впрочем, и я не знаю вас. Но нам необходимо переговорить по телефону неважно о чём и как долго.

— Дурак, — произнесла Элеонора и повесила трубку.

Думаете я огорчился? Ничуть. Ведь я-таки дозвонился до неё, и мы обменялись парой слов, пусть не совсем ласковых. Но добрых слов или содержательной беседы от меня никто и не требовал.

Именно после этого случая я вдруг задумался, а что если в следующий раз записка захочет, чтобы я с утра слетал на Юпитер или прогулялся пешочком по кольцу Сатурна? Тут уже ничто не поможет. Оставалось надеяться, что требования на листках бумаги касаются только исполнимых вещей, и ничего абсолютно невозможного мне не встретится. Но с тех пор я всё с большей ненавистью поднимал со стола листок с указаниями. Почему-то великим мира сего таинственный незнакомец не пишет, только мне.

Хочешь-не хочешь, но утро пришло, надо вставать и прочитывать очередную записку.

Я скатился с постели на близкий пол и принялся постепенно поднимать взгляд вдаль на сто семьдесят пять сантиметров. Вот передо мной и столешница, и на ней бумажный прямоугольник. На Сатурн меня, спасибо всевышнему, не посылают. Указание предельно лаконичное: «Весь день быть злым».

Сволочь, гадина паршивая, да появись ты передо мной не в виде клочка бумаги, а как прилично человеку, я бы тебе показал, что значит быть злым. А так, сплюнул и пошёл в магазин. Злись, не злись, но без сыра тоже не позавтракаешь.

День я скинул вполне благополучно. Я добросовестно вскипятил в себе злобу, но наличие злости в душе вовсе не подразумевает скандалов и драк с незнакомцами. Попробовал бы кто пристать ко мне, тут бы я ему показал, а так, идёшь мимо, ну и проваливай, пока цел. Зато вечером, готовясь ко сну, я совершил кое-какие приготовления, давно задуманные, но на которые никак не мог решиться. А злоба всё спишет, и пусть кому-то будет хуже.

Ночью снилось что всегда и, как всегда, не запомнилось. Но утром я проснулся до света с остатками былой злобы. Смотреть на стенку шкафа не пытался, а лёжа, развернул заранее приготовленную наволочку и метнул её ввысь, где по его расчётам должна была находиться столешница вместе с всем, что на ней объявилось. Только после этого проинспектировал отражение в стенке шкафа. Там было огромное белое пятно.

«Почему бы не повесить там настоящее, чистое зеркало? — пришла запоздалая мысль. — А ещё бывает камера, которая снимает всё, что происходит в комнате. Впрочем, боюсь, мне не будет позволено использовать эти предметы.

Я скатился на близкий пол, потом медленно распрямился. Столешница была перед глазами, на ней пласталась наволочка из под которой ничего не торчало. Два слоя бязи надёжно прикрывали всё, что могло бы прятаться под ними.

— Из грязи в бязи, — пробормотал я, скомкав материю так, чтобы никакая бумажонка не высунулась наружу.

С узлом в руках я спустился во двор, где в огороженном закуточке стояли баки для мусора. Хулиганистые мальчишки частенько поджигали выброшенный сор, и тогда во дворе стелился гадкий дым. На этот раз в роли хулиганистого мальчишки выступил я. Сваленный кем-то упаковочный картон загорелся легко и быстро, а следом должна былавзяться и бязь со всем, что завёрнуто в неё. Я быстро отошёл, чтобы невидеть.

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Чистый дым от горящего картона скоро сменился помоечной вонью. Значит, огонь пошёл вглубь, и тряпичному узелку, тем более, достанется пламени.

Я ждал. Всё время казалось, что сейчас из бака, словно из принтера, полезет лист формата А- 4, а на нём страшная надпись. Глупость, разумеется, а вся моя жизнь — не глупость?

Рядом с баком появилась старушка с мусорным ведром.

— Опять надымили!

— Хулиганьё! — согласился я.

Бабуля высыпала своё ведро в горящий бак. Куча каких-то упаковок, пластиковые мешки. Воздух наполнился запахом горящего полиэтилена. Теперь всё в порядке, матерчатый узелок наверняка погиб под слоем тлеющего мусора.

Свободен. Я, наконец, свободен!

— А гет мявмя, мявммя викнмспу, — запел я на иностранный манер. — Вик гет пи нэтмя жпа рсузоф! — Надо же, что вспомнил… полиглот!

Поднялся к себе, приоделся. Сейчас как раз должен открыться пивной бар. Почему-то ни разу записка не советовала мне: «А не выпить ли тебе с утра пивка». Теперь я сам буду советовать себе всё, что считаю нужным.

А вдруг завтра снова появится лист и записка на нём? — кольнула несвоевременная мысль. Ведь так наволочек не напасёшься.

Ладно, как говорят в соседней пекарне: будет день, будет пицца. А пока организм просит пива.

День, состоящий по преимуществу из всяческих мелочей, тянулся своим чередом. Ничто не указывало на его особенность. Вечером я, как всегда, убрал со стола всё, что там накопилось, и протёр столешницу чистым полотенцем. Этого можно было бы и не делать, но, как говорится, привычка — вторая натура. Проснулся как по часам, глянул на стенку шкафа. Прямоугольник был на месте, но теперь он не казался светлым, а, напротив, тёмным, едва ли не чёрным. Я испуганно сполз с постели, склонился над столом. Там лежал толстый том в чёрном коленкоре. Не знаю, как у меня хватило смелости раскрыть его. Передо мной были все записки когда либо полученные мной, даже те, что я изорвал в гневе в ту пору, когда пытался бороться с ежеутренней почтой.

Я пролистывал письма со всей возможной скоростью, лишь порой задерживаясь на особенно памятных записках. Вот простенькая писулька: «Не забудь надеть брюки». Именно это я и не сделал; выскочил во двор в трениках и маечке. Что было потом, лучше не вспоминать. И сейчас я помолчал и поскорей перевернул страницу. Тут мне предлагают обхамить полисмена. С заданием я справился, но полисмен никуда меня не поволок. Он попросту отоварил меня резиновым демократизатором по ягодицам. Синяк не сходил две недели, и несколько дней я не мог работать.

А вот и требование позвонить Элеоноре и рядом приписка карандашиком: телефон, где меня обозвали дураком. А незадолго до этого вполне забытая надпись: «Подумай, нужна ли тебе Люда Ф.? Как прочёл, то сразу вспомнилось, кто такая Люда, и что нас объединяло. То есть, объединяло нас только то, что Люда Ф. тоже была паркетчиком. Два паркетчика в одной квартирке — многовато, тем более, что Люда плохо держала строчку и возле плинтуса паркет приходилось подпиливать. Кроме этой производственной подробности я ничего не мог вспомнить, а значит, правильно решил некогда, что не надо мне никакой Люды.

Последняя страница: «Весь день быть злым», и твёрдая обложка, на которой чётким компьютерным шрифтом напечатано: «Следующее письмо было доставлено адресату, но не прочитано им по независящей от отправителя причине. Соответственно, отправка писем адресату прекращается, новых указаний для правильной жизни не будет. Адресат может писать себе письма сам или вообще не писать и не жить по правилам».

Очень всё хорошо и даже совсем замечательно, но чем-то мне не понравилось окончание этой записульки. Типа, посмотрим, как ты без меня жить будешь, да и будешь ли вообще.

В общем, надел брюки, собрал в кулак всю свою злость и отправился… куда? — не Элеоноре же звонить? Теперь надо придумывать, чем бы таким заняться, когда от тебя ничего не требуется. Чем я занимался, получив записку «С добрым утром»? Как-то и не припомнить.

Дождался, когда откроется промтоварный магазин, обошёл торговые стенды. Надо же, продаётся искусственный паркет двух расцветок: светлый под дуб и тёмный под красное дерево. Глянул на цены и отшатнулся в ужасе. Нет уж, натуральное дерево лучше и для мастера, и для заказчика.

Долго вспоминал, зачем пришёл, потом купил пачку мелованной бумаги для принтера и три шариковых ручки синего цвета.

Дома старательно вглядывался в белую глубину листа, потом попробовал писать. Оказалось трясутся руки, собственного почерка не узнать. Всё же, управился, оставив надпись, какой прежде не было: «Записаться на приём к зубному». Положил лист на стол, опустился на колени и пополз к постели. Хотя, зачем ложиться — ещё обеда не было. Впрочем, имею право в свой выходной вместо похода в кафе устроить тихий час, поспать днём.

Ведь завтра, сто процентов, к зубному не пойду. И что мне за это будет?