Записки Черного Повара: Пир для Дракона

21 день Сытня, 1103 год

Кнехт, таверна «Золотой Грифон».

Прошла неделя.

Целая неделя с того пира. Когда делили золото и прощались. Кто-то ушел насовсем, кто-то — до следующего заказа.

А мы остались.

Я, Олаф, Гроб да Сглаз.

Остались в таверне «Золотой Грифон». Лучшая дыра в этом городе, если верить хозяину. Не «Дырявый Кошель», конечно, тут хоть крысы по столам не бегают. Вроде.

Золото карман тянет.

Тяжелое, приятное. Но толку с него? Лежит на дне кошеля и лежит.

А руки без дела ноют. Мои — по рукояти «дрына» да по ножу кухонному. У Гроба — по дубине. У Олафа…, а хрен его знает, по чему у него руки ноют. По топору, наверное. Он вообще весь как один большой топор. Сидит в углу, молчит, пиво цедит. Наблюдает. Всегда наблюдает.

Скука.

Вот она, главная беда наемника в отпуске. Не вражеский меч, не яд в вине, а она. Скука. Вязкая, как болото. Засасывает. Мысли дурные в голову лезут.

Гроб уже третий день мрачнее тучи. Только и делает, что рыгает да кружкой по столу стучит.

Сглаз, тот вообще с ума сходит. Перебирает свои кости, побрякушки, что-то шепчет. Вчера пытался с тараканом договориться, чтоб тот ему пива принес. Таракан оказался несговорчивый.

А я…, а что я?

Я пью это кислое пиво и думаю. Думаю, что даже в походе, все наши блюда были с душой.

А тут без души все. И еда, и пиво, и жизнь эта.

Вечер.

В таверну ввалилась орава. Пять бугаев. В доспехах блестящих, новехоньких. С гербами какими-то на плащах. Баронские рыцари видать. Шумные, сытые, рожи заносчивые.

Прошлись по залу, как будто им все тут принадлежит. Хозяин перед ними лебезит, девка-служанка юлой вертится.

Один из них, самый говорливый, с усиками жидкими, заметил Гроба. Гроб как раз очередную кружку осушил и на стол ее с грохотом поставил. Рыцарь ухмыляется.

— Смотрите, господа! — кричит, значит, на весь зал. — Орк пытается пить из кружки, а не из лужи! Какая нелепица!

Его дружки гогочут. Громко, противно.

Гроб медленно повернул свою зеленую башку. Глаза у него маленькие, красные, как угли. Смотрит на рыцаря.

Так, что смех в зале потихоньку смолкает.

— Я из твоей черепушки пить буду, если рот не закроешь, — голос у Гроба тихий, но тяжелый. Как могильная плита.

Рыцарь на миг бледнеет, но потом хорохорится. Видать, решил, что их пятеро, сдюжат. Делает шаг к нашему столу.

— Ты что сказа…

Не договаривает. Олаф, что до этого сидел неподвижно, как скала, встает во весь рост. Встает и просто смотрит на них. Холодно, как зима на Севере.

— Он это сделает, — говорит Олаф так же тихо, как и Гроб. Зловеще, скрепяще. В его голосе сталь. — А Брюква потом из остатков сварит похлебку. Хотите войти в сегодняшнее меню?

Рыцари переглянулись.

Видят Олафа, его шрамы, его топор у пояса.

На меня глянули — а я что, я не маленький.

Глянули на Сглаза, тот скалится во всю пасть, гнилые зубы показывает.

Но, видать, дурь и выпивка уже сделали свое дело. Говорливый машет рукой.

— Да они охренели там все что ли?!

Это последнее, что он говорит внятно.

Его дружок кидается на Гроба. Тот просто ловит руку рыцаря, летящую ему в лицо, и сжимает. Хруст. Такой сочный, как от куриных косточек. Рыцарь воет. Глядя на свою руку, вывернутую под странным углом. Заваливается на пол.

Говорливый выхватывает меч и кидается на Олафа.

А Олаф… он вжик в сторону и подножку. А вслед по хребту на отмашь. Коротко, жестко.

Рыцарь складывается пополам, свистит, сопит, булькает. Меч на пол выронил. Тот звенит как сковородки на кухне.

Остальные трое замерли. На главаря смотрят - тот все вдохнуть пытается. Да на второго своего, что руку баюкает сломанную.

Видать что-то в мозгах включилось. Поняли, что это не та драка, что им нужна. Подхватывают своих и позорно сваливают за дверь.

В таверне тишина. Только Гроб пивом булькает, горло пересохло видать.

Олаф хмыкнул, подошел к хозяину. Вытащил из-за пояса мешочек. Небольшой. Кинул его трактирщику.

— Мы остаемся. На месяц, — говорит он. — Эта таверна теперь наша. Посетителей не пускать. Еду и выпивку — нам. Вопросы есть?

А хозяин что? Ему только в радость. Тут же лебезит начал, посудник.

Я головой раскинул. Раз начали, нужно продолжать.

Пошел на кухню, нашел главного повара.

В глазах ужас. Весь дрожит.

— Иди, отдохни, и прихвостней своих забери — говорю я, глядя на него сверху вниз. — Тут мужикам нужна еда, а не твои слезы в супе.

И тоже ему мешочек кинул, уже свой.

Он икает, кивает и пулей вылетает через заднюю дверь. За ним вся кухонная челядь толпой.

Ну вот. Теперь можно и делом заняться.

Готовка

В кухне «Золотого Грифона» пахнет страхом и подгоревшим луком.

Не самое лучшее сочетание. Но это поправимо.

После такой стычки, пусть и короткой, нервы у всех на пределе.

Гроб зол. Олаф собран, но внутри у него тоже все кипит. Даже Сглаз дергается больше обычного.

Им нужна не просто жратва. Им нужна терапия. А лучшая терапия для воина — это хорошее, честное, основательное жаркое.

Я не стал искать чего-то экзотического.

В кладовой этой таверны нашлась отличная говядина. Задняя часть, большой кусок, с хорошей прослойкой жира. То, что надо. Нашлись и коренья — морковь, пастернак, несколько крупных луковиц. И, что самое главное, в погребе стоял бочонок с темным, густым пивом. Не просто выпивка, а полноценный ингредиент.

Первым делом — мясо.

Я нарезал говядину крупными, с мужской кулак, кусками. Никакой мелочи. Каждый должен чувствовать вес не только в руке, но и на языке. Раскалил на очаге большой чугунный котел, плеснул на дно немного масла. Когда оно зашипело, я бросил туда мясо. Не все сразу, а по несколько кусков, чтобы они именно жарились, а не тушились в собственном соку. Цель — не приготовить, а запечатать. Создать со всех сторон плотную, румяную корочку, которая не даст сокам вытечь во время долгого томления. Это основа основ.

Когда все мясо было обжарено и отложено в сторону, в тот же котел полетел крупно нарезанный лук.

Он тут же начал вбирать в себя все мясные соки, оставшиеся на дне, становясь золотистым и сладким. Следом — морковь, пастернак и несколько зубчиков чеснока, просто раздавленных плоскостью ножа. Еще несколько минут на огне, пока овощи не отдадут свой аромат.

А затем наступил черед пива.

Я влил в котел почти половину бочонка. Оно зашипело, запенилось, поднимая со дна все самое вкусное. Деревянной ложкой я тщательно прошелся по дну, чтобы ни одна частичка вкуса не пропала зря. Вернул в котел мясо. Оно почти полностью скрылось в темной, ароматной жидкости. Добавил пару лавровых листов, несколько горошин черного перца.

И вот теперь — терпение. Я отодвинул котел с огня почти полностью, чтобы варево в котле не кипело, а лишь лениво вздыхало, изредка пуская пузыри.

Накрыл крышкой и оставил. На пару часов. Не меньше.

Это не быстрая тавернская стряпня.

Это ритуал. За это время грубые куски мяса превратятся в нежнейшие волокна, пиво потеряет горечь, отдав блюду лишь свой глубокий, хлебный дух, а овощи растворятся, создав основу для густого, насыщенного соуса.

За полчаса до готовности пришел черед последнего штриха.

Я взял несколько кусков черствого хлеба, что остался от завтрака, срезал корки, а мякиш размочил в небольшом количестве горячего бульона из того же котла. Потом протер эту кашицу через сито. Этот простой, почти крестьянский прием, который местный повар посчитал бы дикостью, и есть секрет настоящего жаркого. Я ввел эту хлебную массу в котел. Она не просто загустила соус — она придала ему невероятную бархатистость и сытность.

Когда я снял котел с огня, в кухне стоял такой аромат, что мог бы успокоить даже разъяренного медведя.

Аромат дома, покоя и правильной, мужской еды.

Блюдо дня: Жаркое «Спокойные Нервы», из лучшей говядины, томленой в темном пиве с кореньями, доведенное до совершенства простым, как сама жизнь, куском черствого хлеба.