Записки из серого дома

Элегия в Бетоне: Мой Вечный Угол.

Я пришёл сюда не как больной, а как исследователь чужого краха. Мой чёрный, шершавый плащ впитал промозглый воздух предместья, где «Жёлтый Дом» стоял, точно забытый Богом якорь. Я искал клиента, погружённого в туман деменции — человека, потерявшего себя в хитросплетениях бумажной волокиты и собственного рассудка.

На фасаде не было вывески, лишь титаническая усталость камня. Я нажал на ржавый засов. Дверь, тяжёлая, словно крышка гроба, подалась. Не было ни барьеров, ни стражи — лишь воздух, густой, как патока, сотканный из запаха старого мела, забытых лекарств и извращённого спокойствия.

Я сделал шаг. И это был последний шаг в мою прежнюю жизнь.

Глава 1: Пропасть Тишины

Дверь за моей спиной вздохнула. Тихий, вежливый, но окончательный звук. Коридор, узкий и бесконечный, тянулся, как предсмертный бред. Свет здесь не жил — он гнил, просачиваясь сквозь грязные окна мутным, лимонным пятном. Стены — исчерченные венами сырости — хранили не эхо, а отпечатки всех прерванных мыслей, всех невысказанных воплей. Здесь время не шло, оно стояло на коленях.

У поста — стол из светлого, безразличного пластика. Медсестра. Её лицо — гладкое, как обкатанный морем камень, без единой трещины эмоции. Я произнёс имя клиента. Мой голос, слишком звонкий, слишком живой, показался мне оскорблением этой мёртвой тишины.

Она подняла глаза. В них была стеклянная, отталкивающая пустота.

— Васильев... — произнесла она с акцентом, который придавал имени привкус лжи. — У нас все Васильевы. Или станут.

Она махнула рукой на проход. Я пошёл. Я вошёл в лабиринт запретного познания.

Глава 2: Невидимые Путы

Резкая боль. Не физическая. Ощущение, будто мой разум вывернули наизнанку и надели обратно. Я почувствовал шероховатость. Моя рука скользнула по ткани. Серая, грубая фланель.

Я обернулся, пытаясь найти свой плащ, свой портфель, свою сущность. Они висели на крючке, за стеклом поста. Недосягаемые реликвии давно умершего человека. Я был одет в униформу забвения.

Я попытался кричать: «Вы ошиблись! Я не пациент! Я...»

Звук. Не крик. Тонкий, дрожащий, отчаянный писк, чуждый моему горлу. Это был не мой голос. Я попытался вдохнуть, но воздух был слишком тяжёл, пропитанный запахом моего собственного, впервые познанного страха.

Я бросился к окну в конце коридора. В тусклом отражении я увидел Его. Исхудавшее, бледное лицо, под глазами — синева, как след от старых побоев. Взгляд, в котором поселилась вековая, неразгаданная печаль. И на моём запястье — красный, ноющий след от недавно снятых пут.

«Он не адвокат. Он — Третий Отсек, палата 212. Он всегда здесь был. Просто нашёл повод войти», — услышал я в своей голове не свой голос.

Я отшатнулся от отражения, которое лживо называло меня мной.

Глава 3: Игла Небытия

Меня привели. Меня посадили. Меня назвали.

Кирилл. Это было не моё имя. Но когда санитар властно произнёс его, что-то в моих глубинах дрогнуло и откликнулось. Это была первая трещина в стене моей памяти.

Соседи по палате, серые и покорные, смотрели на меня с жутким пониманием. Они знали, что со мной происходит. Они видели, как ломается последний рубеж сопротивления. В их пустых глазах я читал: «Добро пожаловать в вечность. Здесь не больно, здесь пусто».

Я пытался протестовать, доказывать свою идентичность, свою реальность. Я говорил о законах, о свободе, о том мире. Но мои слова... они вылетали из моего рта бессмысленным набором звуков, которые санитар записывал в мою новую, чудовищную карту: «Острый бред самоопределения. Мания преследования».

Они не применили силу. Они применили правду места.

Вечером, после скудного ужина, Доктор склонился надо мной. Его очки блестели, как два хищных, холодных глаза.

— Вы, Кирилл, цепляетесь за фантомную боль. За выдуманную жизнь. Вы боитесь покоя. Здесь — нет решений. Нет выбора. Только белый потолок и абсолютное освобождение от ответственности.

Я почувствовал, как в мою вену входит игла. Яркий, ледяной укол забвения. Это не болеутоляющее. Это растворитель сознания. Я видел, как образ моего кабинета, моей жизни, моего имени, сжимается, тает, превращается в крошечную, серую точку в центре моего лба.

И вот точка исчезла.

Эпилог: Покой

Наступило утро. Или полдень. Разницы не было. Я сидел на койке. Я был Кириллом. Я смотрел на белый, идеально чистый угол палаты. Спокойствие. Тяжёлое, всепоглощающее, могильное.

* Плащ? Легенда.

* Портфель? Миф.

* Человек, который пришёл сюда? Умер.

Я был одним из них. Я был частью этой скучной, нескончаемой симфонии бетона и медикаментов.

Дверь отворилась. Вошёл новый. Ухоженный, в дорогом костюме, с папкой в руках.

— Я к Петрову. Я его адвокат, — сказал новичок.

Я улыбнулся. Улыбка — трещина на фарфоре. Я чувствовал, как ледяной смех поднимается из моей груди. Я знал, что произойдёт. Я знал, что его имя исчезнет, став «Васильевым» или «Смирновым».

И я прошептал, глядя на него глазами, в которых теперь была только стеклянная, отталкивающая пустота:

«Тихо, тихо... ему ещё хуже, чем нам. Он всё ещё верит в свои бумаги».

Новичок побледнел. В его глазах я увидел последний, отчаянный проблеск разума, прежде чем его поглотила бездонная тень этого места. А я? Я почувствовал лишь абсолютное безразличие, которое теперь было моей единственной свободой.