Записки мертвеца. Книга 2: "Записки мертвеца"

Четырнадцатое октября. Семьдесят восьмой день с начала вымирания. Основательно же я забросил этот дневник после приезда сюда! И как это меня угораздило? Наверное, всё дело в привычке: раньше у меня была привычка писать, и я мог писать, даже когда был на волосок от смерти. Например, сидя в квартире родителей и попутно планируя свой сознательный уход из жизни под давлением всего того кошмара, который обрушился, разумеется, не на меня одного. Тогда мне по детской моей наивности казалось, будто бы заставив трупы оживать, господь бог всерьёз ополчился против меня — именно против меня и только против меня. Когда думаешь, что свет клином сошёлся на тебе, то и конец света кажется спектаклем для одного зрителя. Попробуй сдюжь после такого и не наложи на себя руки. Но каким-то непостижимым образом у меня получилось. Всё благодаря ей, надо полагать.

Добравшись до неё, я снова оказался в водовороте событий, но всё равно продолжал писать. Писал даже той ночью, когда её отец умирал. Да что там: писал даже после того, как мы разбились всмятку в той аварии, когда ехали прочь из города. Аварии, в которой Ира потеряла мать, а я потерял… Ладно, об этом как-нибудь позже.

Мы пережидали ночь на той заправке. Ира спала после того, как я накачал её алкоголем. А я всё сидел там и писал, продолжая делать это даже больной рукой. Думал, что пишу свою предсмертную записку. Не только тогда на заправке — каждый день до этого, открывая дневник, я открывал его с мыслью о том, что сейчас этим самым карандашом на этой самой бумаге оставлю свой финальный след в истории. И старался не думать о том, как быстро этот след уйдёт в ничто.

Потом же всё пошло иначе. Утром мне стало хуже, и я уже был не в состоянии даже думать о каком-то там дневнике. Я думал только о том, как нам преодолеть эти чёртовы два километра, оставшиеся до указателя впереди по дороге. Когда мы проснулись, мы пошли дальше. Ира по-прежнему была сама не своя, но я не обращал на это внимания. Она была жива, и это было главное. На самом деле, в физическом смысле она была намного живее меня: крепко держалась на ногах и шла прямо, не хромая и не покачиваясь. Но если говорить о состоянии ума, то, пожалуй, на той дороге волю к жизни я питал за нас двоих.

Возле указателя был полицейский пост. Ни на нём, ни где-либо в окрестностях мы не увидели ни одной живой души. Диджей на радио «Фаренгейт» обещал, что он и его многочисленная вооружённая до зубов и подготовленная группа будет стоять здесь — прямо здесь — и ждать нас, горожан, решивших присоединиться к ним в их вояже к деревне с мэрской дачей. Всё рассыпалось на куски. Не было тут никакой вооружённой до зубов и подготовленной группы, стоящей вместе со своим роскошным автопарком прямо на дороге и поджидающей отчаянных путников. Диджей говорил, что они переместятся в следующую условную точку, только если встретят в предыдущей какую-либо опасность. Но и опасности здесь никакой не было. Не было ничего.

К тому моменту, как мы добрались до указателя, сознание моё уже плыло. Я не мог надолго сконцентрироваться ни на чём, не мог ничего анализировать, не мог как следует обдумать дальнейшие шаги. Я знал только одно: нужно искать дальше, до тех самых пор, пока мы не встретим хоть кого-нибудь. И мы пошли дальше.

Путь до следующей условной точки — заправки — был чертовски долгим. Мы то и дело останавливались, чтобы я мог передохнуть. Однако в какой-то момент после одного из таких привалов, я вдруг понял, что следующая остановка станет для меня последней, и что если я ещё хоть раз присяду на землю, чтобы дать пульсирующим и молящим о покое ногам отдохнуть, то больше не поднимусь. Осознание это было кристально чистым. Похожее приходит к человеку, когда он бежит на длинную дистанцию и всеми фибрами души хочет отдохнуть немного, на пару-тройку минут перейдя на шаг, чтобы потом с новыми силами снова перейти на трусцу. Но вот он совершенно чётко понимает, что стоит ему перейти на шаг, и марафон для него окончен. И бежит дальше, несмотря на смертельную усталость.

Когда и на заправке не оказалось никого, я окончательно выбился из сил. Но не потерял надежду. Я знал, что уж у мотеля «Десятый километр» — третьей и последней точки — мы точно их найдём. Должны найти. Но прошагать ещё десять километров вдоль по трассе я не смогу — это ясно как день.

Мы не стали заходить внутрь здания заправки, как сделали это в прошлый раз. Я упал прямо тут, на улице, успев только облокотиться на столб рядом с одной из колонок, чтобы тут же по нему медленно скатиться вниз, состыковавшись с местом, где я, как мне тогда казалось, и упокоюсь с миром. Я сказал Ире, что ей надо идти дальше по дороге, и что через десять километров она увидит мотель, и что в этом мотеле будут те, кто о ней позаботится и отведёт в безопасное место.

— А ты? — словно бы автоматически ответила она, без тени беспокойства или взволнованности.

Я ответил, что если она поторопится, то, возможно, успеет сказать этим людям, где меня найти до того, как со мной случится самое печальное. Что она сможет вернуться с ними и показать им, где я лежу и, если я ещё буду жив, они смогут забрать меня и оказать помощь. Настоящую первую помощь, а не ту, что мы оказали друг другу после аварии. Она кивнула. Я отдал ей свой рюкзак, рассказал про свой дневник, который лежал внутри и попросил сохранить его, если меня не станет. Она кивнула. Казалось, будто бы сама она где-то не здесь, а разговариваю я с её оболочкой, которая только внешне напоминает ту самую Иру. Я мог надеяться только, что когда-нибудь она переживёт гибель родных, и что с ней снова всё будет в порядке. Когда она уходила прочь, я слушал, как шаркают по асфальту её кроссовки и до последнего пытался думать о хорошем.

…

Я проснулся бог знает где; бог знает когда. Место было незнакомым. Всё вокруг напоминало больничную палату: потрёпанную временем, обшарпанную, с довольно убогим убранством, но всё же — палату.

И, конечно же, я был прикован к кровати. Буквально.

Ремни сидели довольно туго. Я почти не мог пошевелиться: сковали меня не только по рукам и ногам, но ещё и поверх груди натянули хомут. С трудом, но всё же я приподнял голову и попытался взглянуть на свои раны на ногах: как они там? Ничего не было видно. На левой руке была свежая перевязка, а то место в груди, куда мне воткнулось что-то, когда мы перевернулись, ощущалось так, будто было чем-то заклеено. Я сразу понял, что нахожусь в надёжных руках и, уж конечно, не стал нервничать, когда обнаружил себя связанным, и вопить как припадочный, чтобы меня немедленно освободили, как это делали психи в фильмах. Я уронил голову обратно на подушку, и по щекам моим пробежали слёзы радости.

Я узнал, где нахожусь, от первого человека, который пришёл по мою душу. То была женщина в белом халате, и она сказала, что больница — это никакая не больница, а так, деревенский здравпункт, в котором и палата-то всего одна, и что мне крупно повезло, что я здесь один. Что привезли меня сюда ещё вчера, и что со мной была девушка. Так я узнал, что Ира жива, и что у неё всё получилось.

— А что это за деревня? — спросил я.

— Надеждинское, — ответила женщина в белом халате и добавила, — Теперь уж, поди, не деревня, а отдельный город, раз уж мэр ваш тут шефствует.

Так я получил ещё один повод для радости: столь огромной, что я и поверить не мог своему счастью. Мы добрались! Я не помню, как, но добрались, и это главное. Оставалось только поправиться и встать с этой кровати. С этим, правда, по словам женщины в белом, должно было быть сложновато: что-то плохое стряслось с левой ногой, и чудо, что её пока не пришлось ампутировать.

— Пока? — только и смог сказать на это я.

И потом всё снова поплыло.

Ира навестила меня вскоре после ухода женщины в белом. Она рассказала мне, как всё было: как она дошла до мотеля, встретила людей с «Фаренгейта» и привела их ко мне. Рассказала, как много было споров о том, стоит ли брать меня или нет: люди думали, что я вот-вот превращусь, и не хотели рисковать. В конце концов сошлись на том, что заклеят мне рот и завяжут руки за спиной: так я не причиню никому вреда. Я с интересом слушал её рассказ и порой про себя, а порой и вслух удивлялся тому, как это я ничего такого не помню. Ира же рассказывала историю бесцветно и буднично: так, словно отчитывалась об очередном дне в школе. Она рассказала, как потом часть группы осталась ждать других уцелевших в мотеле, как и обещал в своё время диджей в эфире, а часть отправилась дальше, чтобы отвести меня куда-нибудь, где мне окажут помощь, и что она поехала с ними. Так мы и оказались здесь — в Надеждинском.

По словам Иры, это была небольшая деревенька со множеством вполне себе приличных, не деревенских коттеджей и таким же количеством обыкновенных деревянных домов. У некоторых коттеджей были чуть более высокие заборы, чем у всех прочих, и чуть более обширные придомовые участки. То были скромные домики тех, кто всем здесь заправлял: мэра, начальника городской полиции и некоторых других влиятельных людей из административного аппарата, которым удивительным образом удавалось сохранять своё влияние и по сей день, даже на втором месяце повсеместного хаоса и анархии. Возможно, дело было в монополии на ношение оружия, которая была здесь только у сотрудников службы охраны и полицейских, следивших как за порядком внутри поселения, так и несших вахту на его границах, чтобы не допустить проникновения мертвецов или вполне себе живых нежеланных гостей. Но даже если и так, как мэру и его подручным удавалось сохранять власть над этими вооружёнными людьми? Что удерживало их от того, чтобы перестрелять всех своих старых начальников или хотя бы просто сместить их, чтобы самим править бал или как минимум завладеть их роскошными домами? Ира этого не знала, потому что ей было всё равно. Её вместе с Сергеем, Кристиной и их племянницей Юлей определили в небольшой домик на краю деревни, и им было всё равно на то, как здесь всё устроено и на чём всё держится, пока у них была крыша над головой и гарантированный ежедневный паёк вдобавок ко всему, что можно было собрать с огорода хозяев, которые когда-то владели этим домиком как дачей.

Остальных членов группы «Фаренгейта», когда они приехали сюда через пару дней, тоже приютили в Надеждинском, предварительно приказав сдать оружие. Кто-то отказался это сделать. Как рассказала Ира, эти кто-то просто взяли, сели в тачки и отправились дальше по дороге. Ещё она рассказала, что всех их — новоприбывших — водили на встречу с мэром. Что он им представился и, в общем-то, показался вполне себе славным мужиком, который знает, что делает. Я выпытывал у неё подробности, но она была немногословна. Её глаза… Чем больше я на неё смотрел, тем сильнее уже тогда убеждался, что что-то с ней не так. Что она не просто разбита и опустошена горем из-за утраты родных, а что будто бы всё ещё глубже и ещё хуже. Но я не знал, что ей такого сказать, чтобы хотя бы на секунду увидеть в её взгляде жизнь.

Шли дни. Ира приносила мне всё, что я просил, а просил я в основном книги. Лежать в палате было скучно. Когда я отошёл от ужасов пережитого, постоянных ночных кошмаров и чувства подкрадывающейся опасности, я наконец ощутил её: старую добрую скуку. Скука была артефактом того старого забытого мира, и этот артефакт я, наконец, отыскал. Я скучал и просил её приносить мне что-нибудь почитать: что-нибудь, что она найдёт в их новом доме или где-нибудь ещё. И она приносила. На второй неделе в больнице я вспомнил про свой дневник и, окрылённый, хотел было попросить её принести его мне. Но потом я вспомнил про то, что написал на его последней странице тогда, в полупьяном бреду, на заправке. И понял, что не хочу, чтобы она ненароком прочитала в дневнике мои рассуждения о том, была ли жива её мать, когда я бросил её там, в перевёрнутой машине, или она уже была мертва. Конечно, тогда, когда я думал, что умираю, я рассказал ей про дневник, и она, само собой, уже могла его прочесть. Но вдруг не прочла? Вдруг она просто забыла про него, и мне не стоит лишний раз ей о нём напоминать? В общем, дневник я у неё тогда так и не попросил.

Нога в конце концов пришла в норму, и отнимать её не пришлось. Когда женщина в белом сказала мне об этом, я выдохнул с облегчением. То было на третьей неделе после прибытия, и на четвёртой я уже окончательно пошёл на поправку. Последние три дня в палате были самыми сложными. Я чувствовал себя абсолютно здоровым и готов был уже выйти наружу, но за каким-то чёртом этой самой женщине надо было понаблюдать меня до воскресенья. Зачем? Какой в этом был смысл? Я так и не понял. Но послушно просидел взаперти до вчерашнего дня — до тринадцатого числа.

Тринадцатого ко мне пожаловал посетитель. Я не сразу узнал в нём человека из телевизора: мэра Гросовского, ещё прошлой осенью красовавшегося буквально на каждом придорожном рекламном щите, конкурируя разве что с частной охранной компанией Стар-К, заполонившей своим «спокойствием границ» всё вокруг. В предвыборную кампанию он тогда вложился знатно, хоть всем и было ясно, что ему никто из других кандидатов неровня. Выборы проводились ради соблюдения полурелигиозного демократического ритуала, и неизбежность переизбрания Гросовского на новый срок была очевидна даже мне — на тот момент семнадцатилетнему — не интересующемуся ничем, связанным с политикой и всякого рода полурелигиозными ритуалами. Но даже будучи далёким от политики, нашего мэра в лицо я знал. Потому и ощутил всю магию момента, когда он вошёл в палату: момента, когда человек, доселе появлявшийся лишь как бесплотный идол-полубог в своего рода небольшой цифровой иконе на тумбе в гостиной, вдруг предстаёт перед тобой уже как обычный человек из костей, мяса и кожи. Я даже чуть приподнялся на локтях на кушетке, чего не делал, даже когда приходила Ира.

— Лежи, лежи, отдыхай, — сказал он, закрыл за собой дверь, подошёл ко мне и сел на стул рядом с кроватью.

Это был мужчина с широким квадратным лицом, мощным подбородком и глубоко посаженными глазами. Ему было где-то около пятидесяти, и для своих лет он сохранил на голове весьма и весьма много волос. Волосы его, в свою очередь, были не по годам черны: ни одной тебе проседи или чего-то в этом роде. Видимо, мэр изрядно следил за собой в прошлой жизни, чтобы хорошо выглядеть на предвыборных плакатах перед избирателями, и новый мир пока ещё не слишком потрепал его.

— Как зовут? — спросил мэр, глядя своими голубыми глазами, кажется, прямо мне в душу.

— Костя.

— Меня — Михаил Юрьевич. Очень приятно.

Мэр протянул мне руку. Я её пожал.

— Откуда сам вообще? В школе учился?

Гросовский стал расспрашивать меня о моей жизни, а я отвечал ему как есть. Разузнал он, может быть, не всё, но многое. Зачем он это делал? Этого я тоже не понял. Видимо, тогда у нас было что-то вроде той встречи, которую он устраивал для вновь прибывших из «Фаренгейта». Только в миниатюре. После расспросов Гросовский приступил к рассказу: он вкратце поведал мне, как здесь всё устроено.

— Люди просто живут здесь: кто-то лучше, кто-то хуже — как повезёт. Иногда приходят новые люди, и в крыше над головой мы никому не отказываем. Приходится, правда, иногда потесниться, чтобы принять кого-то ещё, но ничего: в тесноте да не в обиде. У нас здесь запрещено оружие: носят его только специально обученные люди, как это и было раньше. Опасности здесь никакой нет: по деревенским улицам заразные не ходят и никого не кусают. Периметр надёжно охраняется круглые сутки: мышь не проскочит. Если есть какие-то проблемы с другими жильцами — всегда можно обратиться к моим людям: их можно узнать либо по форме, либо по оружию. Подебоширить у нас тут не получится и каким-то образом других ущемить — тоже. Ну, ты, вроде, парень не из таких, правильно? Правильно. И ещё момент: у нас тут есть кое-какие текущие задачи, которые надо решать. Где-то кому-то по хозяйству помочь, что-то запасти, что-то построить — такие вещи. Как настоящая работа, в общем-то. На каждом векторе задач есть ответственный человек из числа моих людей. Если к вам в дом постучится такой человек и скажет сделать что-то — не нужно отказывать. Понимаешь, да?

Я кивнул. Чем дальше мэр углублялся в свой рассказ, тем серьёзнее становилось его лицо. Из рыхлого, удобного добряка с рекламного щита он превращался в волевого, твёрдого руководителя, всю свою жизнь занимавшегося управлением чем бы то ни было: от пивного завода и сети магазинов разливного пива до целого города. Кто знает, куда занесла бы его судьба, если бы не конец света?

— Ну, ты, сразу видно, умный парень, — Гросовский хлопнул меня по плечу и тут же виновато одёрнул руку, поняв, что хлопнул он меня прямо по перевязке. Рана, правда, уже почти зажила, и я ничего не почувствовал.

Потом мэр сказал, что скоро за мной зайдёт человек и покажет мне дом, где вот уже несколько недель живёт Ира и мои старые знакомые, когда-то спасшие мне жизнь. После он попрощался и ушёл, а я остался ждать того самого человека.

Наконец, уже ближе к вечеру вчерашнего дня пришёл мой проводник. Я оделся в то, что он мне принёс и наконец вышел на свежий воздух. Так уж получилось, что всю золотую, пестрящую желтизной осень я провёл в больнице, а когда вышел, то оказалось, что почти все деревья вокруг облетели, и природа уже приготовилась встречать первые заморозки. Я удивлялся всему кругом, но больше всего я удивлялся тому, как спокойно и свободно я иду по одной из немногочисленных деревенских улочек. Кругом ходили какие-то люди, всюду кипела жизнь, и все здесь совершенно точно знали, что где-то там, за поворотом, их не поджидает толпа изголодавшихся мертвецов. «Неужели это оно? — думал я, — неужели это то самое место?»

Я вошёл в дом, и там меня встретили все: Ира, Сергей, Кристина и Юля. В доме было тепло и светло. Светло, чёрт возьми! Мне только предстояло узнать, откуда здесь электричество. С больницей всё и так было понятно: там оно было нужно, и там стоял генератор. Но неужели такого рода машина есть здесь в каждом доме?

— Почти в каждом, да, — отвечал чуть позже на мой вопрос Сергей. — Может быть, где-то по одному на дом. Штука-то нехитрая, в общем-то. Да и он не то что бы круглые сутки у нас молотит и на всю катушку. Так, буквально чтобы свет вечером был. Недельную норму бензина мы ещё ни разу полностью не израсходовали.

Меня переполняли радость и щенячий восторг. Всё наконец-то начало складываться, всё вышло так, как мы и хотели. Вечером тринадцатого октября мы сидели на кухне у горячей печи и пили чай: так, словно приехали сюда на побывку к чьей-нибудь бабушке! Где-то там, через десятки километров, за рекой и за мостом люди места себе не находили в холодных бетонных джунглях, наводнённых, ко всему прочему, ордами стенающих мертвецов, а мы тут — на тебе: сидим и пьём чай! Счастью моему не было предела.

Но стоило мне взглянуть на Иру, как всё разрушилось. Она вроде бы была с нами, вроде бы даже иногда смеялась над чьими-нибудь шутками, но во взгляде её читалось нечто другое. Будто бы частью своей — самой важной, основополагающей частью — она была где-то там, в десятках километров, за рекой и за мостом, в тех холодных бетонных джунглях, в которых неприкаянными призраками бродят сейчас её мать с отцом. И самое страшное в этом взгляде было то, что я совершенно не понимал его. Я не понимал, то ли она где-то там, глубоко внутри себя, тоскует, то ли скучает, то ли кипит от рвущейся наружу ярости. Что происходит с ней? О чём она думает? Чем она теперь живёт? Всё это мне до сих пор невдомёк.

Поговорить с ней наедине нам вчера так и не удалось. И сегодня — тоже. О сегодняшнем дне, кстати, ниже расскажу немного, коль скоро уж взялся писать. В целом, денёк выдался довольно заурядный, и в своей заурядности и обыденности он был прекрасен.

День 78

Нам выделили деревянную избу. Не самую лучшую во всей деревне, но и не самую худшую. Снаружи она выглядела как типичный деревенский домик: даже сайдингом снаружи она обшита не была. Видимо, в доме этом раньше не было постоянных жильцов, и использовался он, скорее, как дачная ночлежка. Достался, наверное, в наследство каким-нибудь городским пижонам от почившей бабки, и пижоны эти бывали здесь редкими наездами: посадить, обработать и собрать урожай каких-нибудь неприхотливых корнеплодов или типа того. Зато огород здесь был огромный. И даже была своя баня! Вот уж что было настоящим праздником после мытья холодной водой в городской квартире: водой, которую ещё и нужно было экономить. А тут тебе и жар, и кипяток, и всё что хочешь. Мне здесь сразу понравилось. Внутренний двор от дороги отделяли ворота с двумя большими створками для проезда автомобилей и калиткой для входа и выхода людей. К этой калитке утром пришёл человек.

__________

Вашему вниманию представлен ознакомительный фрагмент произведения. В настоящее время книга готовится к выходу на бумаге. В скором времени её можно будет прочесть целиком. Аудиоверсию произведения можно найти в интернете уже сейчас по запросу: "Записки мертвеца 2, аудиокнига".