Записки Паразита

Полуденное зимнее солнце висело над Ритусом слепым и холодным диском. Оно заливало светом замёрзшие улицы, выбеливало стены домов, искрилось на тысячах кристалликов снега. Но не грело. Свет был яркий, резкий, как свет прожектора на пустой сцене. И сцена действительно была пуста.

Деревня молчала.

Ритас — большое село, больше двух тысяч душ. В такой день, после обеда, тут всегда кипела жизнь. Мужики возились у сараев, чинили сани, гоняли по улице на мотоцикле с выхлопной трубой, ревущей на всю округу. Бабы с вёдрами тянулись к колодцам, перекликаясь друг с другом. Ребятишки дрались на сугробах, их визг нёсся из переулков. Сейчас же — ничего. Ни одного голоса. Ни одного хлопнувшей калитки. Даже дым из труб поднимался редкий и жидкий, будто печи топили кое-как.

Улицы лежали пустынные, будто вымершие. Снег на них не был утоптан в грязный наст. Он лежал чистым, нетронутым слоем, искрящимся и безжизненным. Только от некоторых дворов к центру села тянулись цепочки следов. Много следов. Они сходились, как ручьи в одну реку, и вели к зданию восьмилетней школы.

Школа стояла на пригорке, её беленые стены резали глаза под солнцем. Вокруг неё — было тихо.

***

Дверь в школу была заперта не на замок, а на тяжёлый железный лом, вставленный в ручки изнутри. Она содрогалась от ударов.

— Открывай, Петренко! Открывай, сволочь! — хриплый голос рвал тишину подъезда.

—Вы чего творите?! Вы все с ума посходили! — это кричал из-за двери председатель. Голос его был сорванным, полным неподдельного ужаса.

Внутри, в холодном вестибюле, теснились человек двадцать. Все, кто ещё оставался собой. Пётр Афанасьевич Петренко, бледный, без шапки, прижимал спиной дверь. Рядом с ним — учительница Мария Игнатьевна. Она держала в руках увесистую чугунную утварь, снятую с печки в учительской, и дышала часто, по-собачьи. Фельдшер Волков, его белый халат был запачкан чьей-то кровью, сжимал в кулаке хирургический молоток. Участковый Бородин, с лицом, искажённым яростью и непониманием, целился из табельного пистолета в дверь, но рука дрожала. Рядом жались ещё несколько мужиков — механизатор Геннадий Васильевич с огромным гаечным ключом, двое пожилых конюхов, несколько подростков, вооружённых палками и обрезками труб. У всех в глазах стоял один и тот же вопрос, на который не было ответа.

— Они… они же свои! — прошептала Мария Игнатьевна, глядя на дверь, которая вот-вот должна была поддаться. — Свои же люди…

— Свои?! — Бородин обернулся к ней, и на его лице было что-то страшное. — Свои не ломятся толпой, как опполоумевшие бандиты!

Снаружи удары участились. Это било уже не кулаками, а чем-то тяжёлым — поленом, обрезком рельса.

— Отдайте нам их, — раздался за дверью ровный, без интонаций голос. Это говорил кто-то из «них». — Вы нарушаете порядок. Вы мешаете общему делу.

— Какому делу, чёрт вас побери?! — заорал Петренко, и в его крике слышались слёзы. — Кто вы такие?! Вы что, башкой все тронулись?!

— Мы — Ритас, — последовал тот же безжизненный ответ. — А вы — помеха. Откройте дверь.

Дерево вокруг железной защёлки начало трещать, щепки полетели внутрь.

— Не выдержит! — крикнул Геннадий Васильевич. — Отходим в коридор! Баррикадуемся там!

Они бросились назад, в длинный темноватый коридор. Волков и Бородин схватили тяжёлый шкаф с методичками, потащили его, скрипя и громыхая. За ними — другие. Но было уже поздно.

С оглушительным треском дверь сдалась. Лом, скрежеща, вырвался из ручек и с грохотом упал на пол. В проёме, заливаемом ослепительным светом зимнего дня, стояла плотная стена людей. Мужчины, женщины, даже подростки. Они не кричали, не ругались. Они просто шли внутрь. Медленно, неотвратимо. Их лица были спокойны и пусты. В руках у некоторых — ломы, лопаты, тяжёлые палки.

— Стреляй, Бородин! Стреляй же! — завопил кто-то из конюхов.

Участковый поднял пистолет. Его палец нажал на спуск. Щёлк. Осечка. Или забыл снять с предохранителя в панике. Больше времени не было.

Толпа навалилась.

Началась драка. Только тяжёлое сопение, глухие удары по телу, хруст, сдавленные стоны. Защитников сбивали с ног, валили на пол, прижимали.

Мария Игнатьевна замахнулась чугунным горшком, ударила по плечу молодого парня, который когда-то сидел у неё на уроках. Он даже не вздрогнул, выхватил у неё горшок, отшвырнул его в сторону и схватил женщину за руки. Его пальцы впились в её запястья как тиски.

— Пусти! Ванька, пусти, больно!

Он молча тащил её вглубь коридора.

Геннадий Васильевич размахивал ключом, отбиваясь от троих мужиков. Один удар пришёлся по руке, послышался хруст. Мужик даже не вскрикнул, лишь его рука странно обвисла. Но двое других навалились, прижали механизатора к стене, вывернули ключ.

Бородин отбивался прикладом пистолета, но его сбили на пол, пистолет выбили, и несколько тел навалились сверху, обездвиживая.

Петренко пытался отступить к лестнице, но споткнулся о тело одного из конюхов. Его тут же накрыли, скрутили руки за спину.

Сопротивление было подавлено за несколько минут. Силы слишком неравные. Оставшихся в живых — человек пятнадцать — скрутили, потащили в пустой спортзал. Туда, где ещё витали запахи пота и пыли, где на стенах висели портреты спортсменов.

***

В зале было холодно. Сквозь большие окна лился тот же безжалостный солнечный свет. Захваченных поставили на колени в ряд у стены. Перед ними стояли их же односельчане. Молчаливые, с каменными лицами. Их было много. Они заполнили весь зал.

Дверь открылась. Вошли несколько человек. Среди них Аврелий Солнцев шёл не сам — его вносили, как какую-то драгоценную ношу. Тело, в котором он пребывал, было худым, бледным, обёрнутым в грязное одеяло. Но глаза… Глаза смотрели на связанных с холодным, почти научным интересом. В руках у одного из сопровождавших был старый, потрёпанный чемоданчик. Он поставил его на гимнастического козла, щёлкнул замками.

— Что вы делаете? — хрипло спросил Петренко. — Кто вы такой?

Аврелий проигнорировал вопрос. Он кивнул своему помощнику.

Тот открыл чемодан. Внутри, в специальных ячейках, лежали толстые, жирные черви. Они были цвета тухлого мяса, с глянцевой, влажной кожей. Медленно извивались.

В зале у кого-то из пленников вырвался сдавленный стон.

— Нет… — прошептала Мария Игнатьевна. — Нет, только не это…

— Начнём с него, — тихо сказал Аврелий, указывая на молодого парня, одного из конюхов. Парень забился, запротестовал.

— Нет! Отстаньте! Мама!

Двое «тихих» крепко держали его. Третий подошёл с чемоданом. Он взял одного червя толстыми, мозолистыми пальцами. Червь извивался. Мужик, не выражая ни отвращения, ни волнения, зажал голову парня, приставил червя к его ноздре.

Парень зашёлся в диком, нечеловеческом крике. Он тряс головой, но его держали мертвой хваткой. Червь, почуяв тепло, дёрнулся и скользнул внутрь ноздри, исчез в глубине.

Крик оборвался, перейдя в хриплый, захлёбывающийся звук. Парень начал биться в конвульсиях. Его тело выгибалось дугой, изо рта хлынула пена, смешанная с кровью. Он рвал лицо своими же связанными руками, пытаясь залезть внутрь, выцарапать эту гадость. Пальцы оставили кровавые полосы на щеках. Потом началась сильнейшая рвота. Он захлёбывался, синел.

Все это длилось минуту, может, две. Казалось, бедняга сейчас умрёт. Его тело билось о пол в последних судорогах.

И вдруг всё прекратилось.

Конвульсии стихли. Дыхание, сначала хриплое, неровное, стало глубоким и ровным. Парень лежал на боку, уткнувшись лицом в пыльный пол. Потом медленно, с явным усилием, поднялся на колени. Он откашлял остатки рвоты, вытер лицо о рукав. И поднял голову.

Его глаза… Теперь они были пустыми. Совершенно пустыми. В них не осталось ни страха, ни боли, ни личности. Только равнодушное, сонное спокойствие. Он посмотрел на того, кто его держал, и медленно кивнул. Его развязали. Он встал, пошатываясь, и беззвучно перешёл на сторону тех, кто держал его секунду назад. Встал в их ряды. И замер. Как все.

В спортзале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием остальных пленников.

— Следующего, — раздался ровный голос Аврелия.

Началось.

Одну за другой, мужчин и женщин подводили, или волокли, если они сопротивлялись, и подселяли в них червей. Кому-то — в нос, кому-то, зажимая рот и нос, засовывали в открытый от крика рот. Одному из подростков, который отчаянно мотал головой, червя втиснули прямо в ухо. Процедура была ужасной. Организм отчаянно боролся с вторжением. Люди кричали, бились в агонии, их рвало, они теряли сознание от боли, царапали себя до крови. Но финал был всегда один и тот же. После нескольких минут невыносимых мучений наступало странное затишье. Судороги прекращались. Человек успокаивался. Вставал. И его глаза становились такими же стеклянными и послушными.

Волков, врач, наблюдал за этим, и его профессиональный ум отказывался верить. Он бормотал что-то про нейротоксины, про паразитов, поражающих нервную систему, но слова путались. Когда подошла его очередь, он попытался выкрутиться.

— Я врач! Я могу быть полезен! Вам нужен медик!

Человек с чемоданом посмотрел на Аврелия. Тот едва заметно мотнул головой: нет.

— Вы будете полезны доктор, поэтому вам в том числе необходимо пройти процедуру, — просто сказал кто-то из толпы.

Червя впихнули Волкову в рот, когда он пытался что-то ещё выговорить.

Когда очередь дошла до Петренко, председатель уже почти не сопротивлялся. Он видел всё. Он понимал. В его глазах была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и отвращение. Он даже не закричал, когда жирная, скользкая тварь полезла ему в горло. Только содрогнулся всем телом и закатил глаза. А когда встал — в его взгляде не осталось и тени той внутренней борьбы, что мучила его раньше. Только ясная готовность исполнять.

Мария Игнатьевна, перед тем как к ней подошли, посмотрела в окно. На ослепительно белый снег, на синее небо. Слёз не было. Была пустота. Последнее, что она произнесла, уже почти шёпотом, обращаясь не к людям вокруг, а куда-то в пространство:

— За что?

Ответа не последовало.

***

Через час в спортзале было тихо. Все бывшие пленники стояли теперь в общих рядах. Их лица были спокойны, позы расслаблены. Следы борьбы, рвоты, крови — всё ещё были на них, но они, кажется, больше не имели значения.

Аврелий Солнцев осмотрелся. Его взгляд скользнул по рядам одинаковых лиц — мужских, женских, старых, молодых. Всё было готово. Последние очаги спонтанности, последние островки индивидуальной воли, которые могли поставить под вопрос его контроль, были ликвидированы. Теперь Ритас был действительно единым организмом. Его организмом.

Он сделал едва заметный знак рукой. Вернее, рукой того тела, которое служило ему временной оболочкой.

Толпа в зале разом, как по невидимой команде, повернулась и начала расходиться. Медленно, без суеты. Люди шли домой, к своим обычным делам. Только теперь эти дела будут диктоваться не привычкой, не нуждой, не личными желаниями, а единой волей.

В опустевшем спортзале остались лишь Аврелий и несколько его ближайших «помощников». Солнечный свет, падающий из окон, вдруг показался ему не таким уж холодным. Он был просто светом. Инструментом освещения.

— Теперь можно начинать по-настоящему, — тихо произнёс он, и слова повисли в морозном воздухе пустого зала.

На улице, за стенами школы, деревня Ритас постепенно возвращалась к жизни. Задымились печи. Кто-то вышел чистить снег у калитки. Кто-то повёл корову на водопой. Всё как обычно.

А высоко в небе по-прежнему светило холодное зимнее солнце, безучастное наблюдая за тем, как на замёрзшей земле решается чья-то судьба.

***

Последнее, что помнил Сенька-безродный — это кислый запах браги, хмельную тьму за глазами и тёплый бок свиньи, о который он удобно уткнулся спиной. Свинарник колхоза «Рассвет» был его вторым, а то и первым домом. Здесь пахло навозом, парным молоком и прелым сеном, но для Сеньки это был запах покоя. Здесь его не гнали, не пилили за тунеядство. Свиньи, те хоть и хрюкали, но не читали моралей.

Он лежал, укрытый старым мешком, в стойле, отведённом для опоросившейся свиноматки. Та мирно посапывала в углу. Сенька провалился в тяжёлый, пьяный сон, где земля была мягкой, а с неба капало тёплое пиво.

Он не почувствовал, как из щели в прогнившем полу, из сырой земли, выползло оно. Червь. Толстый, жирный, длиной с палец, цвета запёкшейся крови. Он двигался медленно, волнообразно, словно плыл по воздуху. Его голова, лишённая глаз, слегка покачивалась, будто вынюхивая. Он полз на запах тепла, углекислого газа, исходящего от спящего тела — на запах жизни.

Сенька ворочался, что-то хрипел сквозь сон. Червь подполз к его голове, завалившейся на грязную солому. На мгновение замер. Потом, с отвратительной, целеустремлённой настойчивостью, ткнулся кончиком тела в ушную раковину и начал закручиваться внутрь.

Сначала была лишь глухая, давящая заложенность, как при простуде. Сенька во сне попытался потрясти головой, почёсываясь затылком о солому. Но давление нарастало. Перешло в боль. Острую, сверлящую, невыносимую. Он проснулся с хриплым стоном, вскочил на локти. Мир плыл и двоился. В ухе что-то шевелилось. Живое, скользкое, заполняющее собой всё пространство, уходящее куда-то в самую глубину черепа.

— А-а-а… — выдавил он, хватая себя за голову.

Боль сменилась огнём. Похоже на то, как если бы в ухо залили раскалённый свинец. Сенька закричал, но крик его был глухим, будто ушедшим внутрь. Он катался по соломе, бьясь головой о деревянный борт стойла. Свинья испуганно встала и отошла в дальний угол.

Потом пришла волна тошноты. Конвульсивной, пустой. Он рыгал, давился, из глаз текли слёзы. А в голове… в голове начало происходить самое страшное. Мысли, и без того мутные, стали расползаться, как кляксы на мокрой бумаге. Воспоминания — лицо матери, давно забытое; вкус первой краюхи, украденной в детстве; запах той бабы из соседней деревни — всё это всплывало яркими вспышками и тут же гасло, стиралось. Будто кто-то торопливо перелистывал и рвал книгу его жизни.

Он перестал биться. Лежал на спине, уставившись в тёмные балки потолка свинарника. Боль ушла. Её сменила пустота. Полная, абсолютная. Он не чувствовал тела. Не помнил, кто он. Не хотел пить. Не хотел жить. Внутри черепа что-то перестраивалось, щёлкало, соединяло провода. По нервным путям, от мозга к кончикам пальцев, разливалась новая, чужая жизнь. Его пальцы дёрнулись. Потом согнулась в колене нога. Движения были робкими, пробными, как у новорождённого жеребёнка.

Тело Сеньки медленно поднялось и село. Движения были неловкими, механическими. Оно повертело головой, будто проверяя шейные позвонки. Подняло руки перед лицом, разглядывая грязные, мозолистые ладони с обломанными ногтями. В глазах, налитых кровью от пьянства и только что пережитых мучений, не осталось ни капли личности. Только тупое, животное восприятие. Тело было готово. Оно стало чистым сосудом. И в этот сосуд пришло новое сознание.

***

Аврелий открыл глаза. Вернее, ощутил вспышку света на сетчатке. Первое, что он почувствовал — запах. Удушливый, густой, состоящий из тысячи оттенков гнили, навоза, немытого тела и прелой органики. Он попытался зажмуриться, отшатнуться — и обнаружил, что контроль над телом странно запаздывает. Мысль возникла, а движение последовало через долю секунды, будто по ржавым рычагам.

Он был в каком-то тёмном, тесном помещении. Деревянные стены. Под ним — что-то колючее и влажное. Он сидел. Он дышал. Воздух входил в лёгкие, выходил обратно. Это был не его ритм дыхания. Грудь поднималась как-то глубже, хрипловато.

Где я?

Мысль была ясной, но словно отгороженной от реальности толстым стеклом. Он попытался вспомнить последнее. Кабинет. Досье. Артефакт — обломок странного сплава, холодный даже в жару. Вспышка белого света, сжёгшая сетчатку. Боль, будто его выдернули из собственного черепа, как медузу из раковины.

А потом — падение. Сквозь слои чего-то липкого и тёмного. И наконец… это. Это тело. Эти ощущения.

Он попытался пошевелить рукой. Рука поднялась. Он посмотрел на неё. Это была не его рука. Кожа грубая, в царапинах и старых грязных ссадинах. Ногти обломанные, чёрные от земли. Рука человека тяжёлого, грязного труда. На миг в сознании всплыл образ его собственных, ухоженных, хоть и не молодых уже рук — рук кабинетного работника, знавшего только вес бумаги и ручки. Контраст был настолько чудовищным, что вызвал приступ паники.

Он попытался вдохнуть глубже, успокоиться — и почувствовал, как что-то шевелится у него внутри. Не в желудке. Глубже. В самом черепе. Тихое, волнообразное движение, будто кто-то устраивается поудобнее в тёплой, тёмной квартире, которую только что занял.

И тогда к нему пришло Знание. Не мысль, не голос, а чистый, невербальный поток данных, встроенный прямо в его новое сознание, как предустановленная программа.

Это тело — носитель. Биологическая оболочка.

Внутри черепа,оплетая мозг, находится паразитическая сущность. Сауил.

Он,Аврелий Солнцев, не в своём теле. Его сознание интегрировано в периферийный управляющий узел Сауила. Он — пилот. Или пленник. Граница была размыта.

Его задача— контроль, адаптация, расширение.

Цель— выживание.

Он снова посмотрел на свои — нет, эти — руки. Паника отступила, её сменила ледяная, всепоглощающая ясность. Он был в прошлом. В чужом теле. Внутри чудовища. Вариантов возврата нет. Ситуация тактически безнадёжна, но стратегически… нова.

Он заставил тело встать. Оно подчинилось с лёгким промедлением. Ноги были ватными, голова слегка кружилась. Он сделал шаг. Ещё один. Огляделся. Свинарник. Животное в углу смотрело на него тупыми глазами. За дверью — щель дневного света.

Аврелий Солнцев, бывший аналитик, а ныне — сознание в теле деревенского пьяницы по кличке Сенька-безродный, подошёл к двери. Его движением управляла не привычка, а холодный расчёт. Он толкнул её. Яркий дневной свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.

Перед ним лежала деревня Ритус. Тихая, засыпанная снегом. Его новая вотчина. Его ресурс. Его единственный шанс.

Он сделал шаг из вонючей темноты свинарника на чистый, хрустящий снег. Внутри, в глубине черепа, Сауил слабо пульсировал, приветствуя новый день и нового хозяина. Начиналась работа.

***

Дом Сеньки-безродного стоял на самом краю Ритаса, там, где улица упиралась в подмытый весенними ручьями овраг и дальше уже шёл покосившийся плетень, а за ним — пустырь, заросший бурьяном. Изба была не домом, а скорее сараем, приспособленным под жильё: одно окно с выбитым стеклом, забитым тряпьём, низкая дверь, покосившаяся от времени. Крыша прогнулась, и на ней лежали старые автомобильные покрышки, придавленные брёвнами — видимо, чтобы шифер не унесло ветром. Аврелий, глядя на это глазами Сеньки, ощутил холодную волну отторжения. Это не было жилищем. Это была нора.

Он толкнул дверь. Та скрипнула и открылась, отвалившись на одной петле. Внутри пахло плесенью, кислым перегаром, пылью и чем-то мёртвым. Свет из окна с тряпкой выхватывал из полумрака жалкие очертания: железная печка-«буржуйка» с ржавой трубой, выведенной в стену; самодельная кровать из неструганых досок, на которой вместо матраса лежала куча грязного тряпья; пустые бутылки из-под самогона, стоящие рядами вдоль стены, как немые свидетели прожитых лет; стол с отвалившейся столешницей. На столе — консервная банка с окурками. Пол был земляной, утоптанный до твёрдости асфальта, с ямами и буграми.

Аврелий замер на пороге. Его новый, чуждый мозг — мозг Сеньки — подавал знакомые, успокаивающие сигналы: своё, родное, можно прилечь. Но сознание Аврелия, кристально чистое и холодное, отсекло эту слабость как помеху. Он составил мысленный список.

1. Санитарная обработка.

2. Ремонт.

3. Создание минимально функционального пространства.

Он начал с того, что выволок на пустырь всё тряпьё с кровати. Одеяла, шторы, какую-то рваную одежду — всё было пропитано запахом немытого тела и алкогольных испарений. Потом принялся за бутылки. Он не стал их разбивать или выбрасывать далеко. Аккуратно сложил их в два пустых ящика из-под патронов и отнёс в сарайчик, примыкавший к избе. Это могло стать ресурсом — тарой или материалом.

Затем взял в соседнем дворе, где никого не было, старое корыто и ведро. Сходил к колонке на улице. Холодная вода, физический труд непривычными руками — всё это он ощущал на расстоянии, как оператор дистанционно управляемой машины. Он вымыл пол, выскоблив грязь жёсткой щёткой. Вымыл единственное окно, вытащив тряпку и вставив на её место относительно целый кусок стекла, найденный там же, на пустыре. Закрепил его гвоздями и полосками жести от консервной банки.

Следующий день он потратил на ремонт. Нашёл за оврагом несколько брошенных шпал, подтянул их к дому, не обращая внимания на странные взгляды двух бабок, сидевших на завалинке через дорогу. С помощью обломка пилы и старого топора, валявшегося в углу сарая, он изготовил подпорки для покосившейся стены и крыши. Работа шла медленно — тело было слабым, руки дрожали с непривычки, но упорство было нечеловеческим. Он не уставал. Он выполнял задачу.

Он починил дверь, приладив новые петли из толстой проволоки и выровняв косяк. Расчистил и углубил канавку вокруг избы для отвода воды. Разобрал и прочистил «буржуйку», замазав глиной трещины. К вечеру второго дня в избе уже было сухо, относительно чисто и даже тепло от растопленной печи. Аврелий сидел на единственном табурете перед огнём и ел простую похлёбку из картошки и лука, сваренную в походном котелке. Это была первая горячая пища, принятая телом за долгое время. Он чувствовал, как мышцы наполняются слабым, но настоящим теплом.

На третий день он занялся кроватью. Разобрал её, выбросил прогнившие доски, сколотил новый, более прочный каркас. Матрас ему было не найти, но он насушил на печи несколько охапок свежего сена, принесённого с того же пустыря, и набил им плотный мешок из старой, но выстиранной дерюги. Это было жёстко, но чисто и пахло травой, а не немытым телом.

По деревне, тем временем, поползли слухи.

—Сенька-то наш, слышь, совсем очумел, — говорила одна из тех бабок, Матрёна, соседке Агафье, пока они пололи картошку на обочине.

—А что такое? Опять в запой ударился?

—Да вроде нет. Напротив. Видала, он у себя там как застроился? Дверь новую приладил, окно блестит. И таскает чего-то, пилит. Ведрами воду носит, будто баню себе делает, а не в шалаше живёт.

—Может, спознался с кем? Баба, грит, какая нашлась, совести ему придала?

—Какая там баба! Сам, как тень, ходит. Молчок. Раньше, бывало, запоёт, заорет пьяный, а теперь — тихо. Страшно как-то. И смотрит… не смотрит, а глядит. Скрозь тебя.

—Может, в секту попал? Слыхала, в районе эти… кришнаиты какие-то шастают.

—Ой, не говори… Надо будет Петровичу сказать, участковому. Пусть глянет. А то мало ли что.

Вечером того же дня к избе подошёл мужик лет пятидесяти, сосед дядя Миша. Он был плотником, человеком незлобивым, но любопытным. Видел, как Сенька таскал шпалы.

—Сень! — окликнул он, стоя у калитки. — Ты чего это? Жизнь, говоришь, заново начинаешь?

Аврелий, чинивший заслонку печи, вышел на порог. Он стоял, чуть склонив голову, молча, ожидая вопроса.

—Я, значит, гляжу, ты шпалы ворочаешь, — заговорил дядя Миша, смущённый этим молчанием. — У меня, кстати, пара лишних досок в сарае валяется. Ежели надо — бери. И инструмент, коли что… Молоток, пила…

—Спасибо, — ответил Аврелий. Голос Сеньки, обычно сиплый и гнусавый, прозвучал тихо, но чётко. — Доски пригодятся. Уже почти всё.

Дядя Миша кивнул, ожидая продолжения, привычной пьяной откровенности. Но её не последовало.

—Ладно… Заходи, коли что. Сам-то как? Не болеешь?

—Нет. Всё в порядке.

И Аврелий повернулся и зашёл в избу, тихо прикрыв за собой дверь. Дядя Миша постоял ещё минуту, покашлял в кулак и побрёл к себе, чувствуя непонятный холодок. Что-то было не так. Не так в самом корне. Алкаш Сенька мог запить, мог украсть, мог валяться в ногах и плакать. Но он не мог вот так вот, за три дня, превратиться в этого молчаливого, сосредоточенного… человека. Будто его подменили.

К концу недели изба преобразилась. Она всё ещё была бедной, но в ней появился порядок. Вещи лежали на своих местах. Возле печки аккуратно сложены дрова. На столе вместо банки с окурками стояла жестяная кружка и лежала ложка. Аврелий даже нашёл и покрасил масляной краской, оставшейся у того же дяди Миши, оконную раму. Это был акт, окончательно взорвавший деревню.

—Красит! — с упоением рассказывала Матрёна в магазине. — Белилами, значит, всё выбелил внутри, а раму — голубой краской! Я сама видела! Сидит, аккуратнёхонько так кисточкой водит. Ума не приложу как он так изменился!

Его стали бояться. Прежнего Сеньку не боялись. Он был частью пейзажа, таким же предсказуемым, как дождь или снег. Этот новый — был непонятен. А непонятное в глухой деревне всегда вызывает страх. К нему перестали заходить. Разговоры с ним сводились к кивку и быстрому уходу по своим делам.

Аврелий это прекрасно чувствовал и регистрировал. Страх — тоже инструмент. Он даёт. А дистанция ему была нужна, чтобы думать. Лёжа на своём сенном матрасе, глядя в темноту на отсветы от печной дверцы на потолке, он анализировал.

Тело постепенно крепло. Тряска ушла. Силы прибавлялось. Связь с Сауилом была пока пассивной — тихий фон, лёгкая пульсация в глубине сознания, ощущение дополнительной пары конечностей, которые пока не двигаются. Он чувствовал потенциал. И понимал, что его «обживание» — лишь первая, примитивная часть плана. Скоро придётся выходить из этой избы. Скоро придётся прикасаться к миру. К людям.

Он повернулся на бок. За стеной, в сарайчике, аккуратно стояли ящики с пустыми бутылками. Не ресурс, уже нет. Символ. От него нужно было избавиться. Завтра. Как и от всего, что напоминало о прежнем хозяине этого тела.

Засыпая, он в последний раз подумал, что дом — это не стены, а территория контроля. Он установил контроль над несколькими квадратными метрами. Завтра начнётся работа по установлению контроля над всем остальным. Первый этап завершён.

***

Утро начиналось с инвентаризации. Аврелий, стоя босиком на холодном полу своей избы, проводил методичный осмотр тела — инструмента, доставшегося ему в плачевном состоянии. Он чувствовал недомогания не как боль, а как список неисправностей в отчёте. Состояние актива «Сенька»: критическое.

Суставы пальцев распухли и ныли — следствие хронического алкоголизма и жизни в сырости. Зубы шатались, дёсны кровоточили. В груди, при глубоком вдохе, слышался хрип и чувствовалась тупая боль — вероятно, начинающаяся пневмония или последствия многолетнего курения махорки. Печень отдавала тяжестью под рёбрами. Тело было изношено, как разбитая телега.

Раньше он лишь игнорировал сигналы, сосредоточившись на внешнем порядке. Теперь пришло время внутреннего ремонта. Он сел на табурет, закрыл глаза и обратился внутрь — не к себе, а к Сауилу. Связь с паразитом была пока пассивной, фоновой. Аврелий попытался не «приказать», а сфокусировать внимание на больных точках. На распухших суставах. На хрипах в лёгких.

Сначала ничего не происходило. Потом, глубоко в черепе, он ощутил слабый, едва уловимый отклик. Лёгкое шевеление, будто спящее существо повернулось на бок. И по нервным путям, от мозга к конечностям, пошла странная, чуть щекочущая волна. Не тепло, не холод. Скорее, чувство лёгкого давления изнутри, будто невидимые щупальца дотрагивались до воспалённых тканей, изучая их.

Аврелий заставил себя не дышать, наблюдая. Боль в суставах не исчезла, но стала будто отдалённой, словно её перенесли в соседнюю комнату. Хрипы в груди на вдохе стали чуть тише. Эффект был минимальным, но он был. Сауил не лечил подавлял симптомы, перенаправляя ресурсы тела, возможно, выделяя какие-то нейрохимические блокаторы. Это было грубо, как удар кулаком по выключателю во время аварии, тем не менее это работало.

С этого дня «лечение» стало рутиной. Утром и вечером Аврелий тратил по полчаса. Он учился направлять смутное внимание паразита точнее. Через неделю отёк с суставов начал спадать. Через две — боль при движении почти ушла. Кашель стал реже, мокрота — не такой тёмной. Тело, всё ещё слабое, перестало постоянно саботировать всю работу. Биологический ремонт на самом примитивном уровне: изоляция очагов повреждения, перераспределение энергии, подавление болевых сигналов. Но для деревни, заметившей перемены, это выглядело чудом.

Ему нужна была еда. Ресурсы, полученные в первые дни, подходили к концу. Работы в колхозе зимой было мало, и её распределяли между своими. Бывшему пьянице, даже «исправившемуся», доверять не спешили.

Аврелий начал с простого. Он видел, как у соседа, дяди Миши, завалился старый сарай, груда брёвен лежала под снегом. Он подошёл без лишних слов, взял топор и начал колоть промёрзшие поленья. Делал это молча, методично, без привычных для деревенских разговоров и перекуров. К обеда сложил аккуратную поленницу. Дядя Миша вышел, посмотрел, почесал затылок.

—Ну, Сень… спасибо, — сказал он неловко. — Заходить чайку попить?

—Не надо, — ответил Аврелий. — Если есть лишняя картошка или крупа — возьму.

Взамен за работу он просил только продукты. Не деньги, которые здесь всё равно почти негде было тратить, а конкретные ресурсы: мешок картошки, пачку соли, банку солёных огурцов, немного сала. Это было понятно и вызывало меньше вопросов. Скоро к нему присмотрелись другие. У одной старухи нужно было почистить снег с крыши и наколоть лёд у колодца. У другого мужика — отремонтировать ворота, которые скрипели и никак не закрывались. Аврелий делал всё тщательно, молча, и получал свою плату натурой.

Слухи в Ритасе перешли на новый уровень. Теперь это была не просто странная перемена, а нечто, что затрагивало всех.

—Видала, как он топором-то работает? — шептались на лавке у магазина. — Раньше он и вёдра-то донести не мог. А теперь — будто жерновой жёрнов мелет. И не устаёт, будто не он.

—И кашлять перестал. Помнишь, раньше на всю улицу бухал, чахоткой чуялось? Теперь — тихо.

—И лицо… Не опухшее больше. Глаза… Глаза-то прояснились. Страшные такие, ясные. Не пьяные.

—Может, он и не Сенька вовсе? — робко предположила самая пожилая. — По нашему лесу, говорят, и не такое водится. Меняльщики бывают. В образе человеческом ходят.

—Да брось ты! Просто взял, да поумнел. Может, в город съездил, уколы там какие сделали от пьянки. Слыхала, бывает.

—Какие уколы… Самогонку его вчера Мишка предлагал, так он посмотрел на бутылку, как на гада какого, и отвернулся. Молчок. Жуть.

На него стали коситься с опаской, но и с растущим, невольным уважением. Работу он делал качественно. Не врал. Не пьянствовал. В нём появилась странная, непробиваемая надёжность. И это пугало больше, чем прежнее пьяное бессилие.

Однажды вечером, возвращаясь с подработки (он помогал грузить мешки с комбикормом на полуторке), Аврелий почувствовал новый импульс от Сауила. Не просто отклик на дискомфорт, а смутное, но настойчивое желание. Оно было невербальным, примитивным, как голод или жажда. Но направленным. Сауил «хотел» роста. Размножения. Расширения.

Аврелий остановился на краю оврага, смотря на тёмную деревню, из труб которой поднимался дым. Он понял. Паразит был голоден не в привычном смысле. Ему, а теперь и им, нужна была биомасса. Сырьё для создания новых червей-носителей, новых узлов в зарождающейся сети.

Зима. Земля скована морозом. Растительная жизнь — под полуметровым снегом. Вариантов было мало. Очень мало.

Он перебрал их мысленно, холодно и без эмоций.

1. Падаль. Мёртвые животные. Но где их взять в таких количествах? Колхозный скот берегли, падёж сразу утилизировали.

2. Растения. Не сезон. Можно было бы попробовать с отходами из колхозной столовой, овощехранилища. Но это снова крохи, привлечёт лишнее внимание.

3. Живые существа. Вот оно. Концентрированная, активная биомасса. Лесные животные — зайцы, лисы. Но охота требует сил, времени, навыков и, главное, оставляет следы. Кровь, шкуры, шум. Рискованно.

И тогда мысль, неизбежная и чудовищная в своей логичности, возникла сама собой. Люди. Двести тридцать семь единиц высокоорганизованной биомассы, уже собранной в одном месте. Каждое тело ведь не просто питательный субстрат. Это готовый носитель, сложный биологический аппарат, который можно на самом деле не уничтожать, а… перепрофилировать. Заменить водителя. Сохранить машину.

Он посмотрел на огни в окнах. На дым. На чью-то тень, мелькнувшую за занавеской. Это не были люди. Это были потенциальные активы. Но их можно было подчинить. Сделать эффективными. Частями единого целого.

Для этого нужны были черви. А для червей — материал. Замкнутый круг. Чтобы получить доступ к людям, нужны черви. Чтобы вырастить червей, нужна биомасса. Нужен был первый, начальный ресурс. Стартовый капитал.

Аврелий медленно пошёл к своей избе. Его мысли работали, отбрасывая эмоциональный шлак. Нужно было начать с малого. С чего-то, что не вызовет подозрений. Что-то умирающее само по себе. Больное животное, которое «не выжило». Или… одинокий человек. Кто-то, чьё исчезновение не вызовет немедленного шума. Старик-отшельник на краю деревни. Пьяница, ещё более одинокий и потерянный, чем прежний Сенька.

Он вошёл в свою уже чистую, в чем-то даже аскетичную избу. Печь тепло натоплена. На полке аккуратно стоит еда, заработанная трудом. Всё это — бутафория. Временная ширма. Настоящая работа лежала впереди. Ему нужно было не просто выживать. Ему нужно было основать колонию. И для этого требовался первый, самый сложный шаг — добыть сырьё, не сорвав при этом хрупкий покой, установившийся вокруг него.

Он сел на табурет, закрыл глаза и снова погрузился в связь с Сауилом. Теперь он концентрировался не на лечении, а на ощущении самого паразита, на его глубинном «голоде». Он искал в этом чувстве ответ: сколько нужно? Сколько хватит для первого, самого маленького выводка?

Из темноты внутри пришёл смутный образ. Не цифра, а ощущение массы. Примерно как… взрослая овца. Или свинья. Или один человек.

Аврелий открыл глаза. В них отразился холодный свет керосиновой лампы. Первый шаг всегда самый тяжёлый.

Он потушил лампу и лёг на свой сенной матрас. В темноте он не видел потолка. Он видел карту деревни, где некоторые огоньки было бы не жалко погасить, чтобы зажечь другие — уже свои, управляемые, правильные. Работа начиналась.

***

Решение отложить прямое воздействие на людей пришло к Аврелию не как моральный выбор, а как тактический расчёт. Убийство, даже незаметное, создавало риски: труп, пропажа, возможное расследование. Его новая, едва установившаяся репутация «исправившегося пьяницы» была хрупким активом. Её нельзя было ставить под удар ради одного, пусть и критически важного, эксперимента.

Ему нужна была биомасса. Значит — охота.

Тело Сеньки не умело охотиться. Память оставшегося сознания предлагала лишь смутные образы старых капканов да браконьерских петель, о которых когда-то слышал в пьяных разговорах. Аврелий начал с теории. Он обменял часть своих запасов у дяди Миши на старый, потрёпанный учебник по природоведению для сельских школ и на самодельный охотничий нож с толстым, коротким клинком. Вечера он тратил не на сон, а на изучение. Следы зайца-беляка, тропы косуль, повадки лисиц зимой. Он составлял в уме карты местности вокруг Ритаса, отмечая по рассказам овраги, где «зверья всегда водилось», и дальние покосы у леса.

Практику он начал с самого простого — силков на зайца. Сделал десяток петель из прочной проволоки, найденной на свалке старой техники. Установил их на заячьих тропах у опушки леса, аккуратно замаскировав. Первые дни приносили лишь пустые, растянутые петли или срезанный проволокой пух. Аврелий анализировал ошибки: высота, место, запах человека. Он стал обмакивать руки и проволоку в настой полыни и хвои, чтобы перебить свой запах.

Через неделю он принёс первого зайца. Тощего, замёрзшего. Но это была биомасса! Вечером, запершись в избе, он выложил тушку на стол перед собой. Затем закрыл глаза и обратился к Сауилу. На этот раз не с просьбой о лечении, а с чётким мысленным импульсом: Вот ресурс. Переработать. Создать основу.

Он ощутил резкий, жадный отклик. Из глубины сознания, из самого позвоночника, будто выползло тонкое, невидимое щупальце голода. Аврелий приложил ладонь к ещё тёплому телу зайца. И почувствовал, как от его пальцев, через кожу, во плоть животного просачивается что-то. Не физическое, а энергетическое. Паразит «пробовал» материал, оценивал. Прошло несколько минут. Отклик был… разочарованным. Мало. Слишком мало. Но — пригодно для старта. Медленно, почти неощутимо, туша зайца под его ладонью стала терять остатки тепла неестественно быстро. Будто сам процесс разложения ускорился в десятки раз, а жизненная сила, крохотная искра, была извлечена и втянута обратно в Аврелия, в ядро Сауила. От зайца осталась лишь холодная, дряблая шкурка и кости, будто высушенные долгими годами. Аврелий закопал остатки глубоко в снег за оврагом.

Это был первый, мизерный урожай. Энергии хватило лишь на то, чтобы Сауил в нём чуть активнее зашевелился, стал чуть отзывчивее. Но подтвердился принцип: это работало.

Охота стала его второй работой. Днём он чинил заборы или колол дрова для односельчан, вечером проверял ловушки. Деревня заметила. Теперь Сеньку-безродного не только не сторонились — к нему начали присматриваться с любопытством.

—Опять на промысел? — кричал ему как-то дядя Миша, увидев Аврелия с рюкзаком за спиной на окраине.

—Проверить силки, — коротко отвечал Аврелий.

—Ну, смотри, волки чтоб не проверили тебя самого! Лес-то нынче ими кишит!

Его стали уважать. Пьяница, который не только завязал, но и превратился в добытчика — это была история, которую деревня понимала и ценила.

Он перешёл на более серьёзную дичь. Соорудил слопец — тяжеловесную ловушку из брёвен на тропах мелких копытных. Поймал молодого козла. Биомассы было уже заметно больше. После «переработки» Аврелий почувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, зародилась первая, крошечная точка нового существа. Зародыш будущего червя. Ему требовалось ещё. Гораздо больше.

Целью стал олень. Старый, одинокий самец, чьи следы он выслеживал больше месяца. Зверь был осторожен, обходил все петли. Аврелий понял, что нужна ловушка иного рода. Он нашёл узкое место в овраге, куда олень выходил на водопой к незамерзающей клюкве. Потратил три дня, чтобы вморозить в землю острые, закалённые на костре колья, создав замаскированный «ров». А напротив — соорудил завал из хвороста, который можно было обрушить, загнав зверя в ловушку.

День Х выдался ясным и морозным. Аврелий занял позицию на склоне оврага с раннего утра. Он не чувствовал холода — Сауил научился перенаправлять ресурсы тела, поддерживая температуру в конечностях. Его дыхание было ровным, взгляд неподвижным. Он стал частью пейзажа.

Олень появился на рассвете. Величественный, с ветвистыми рогами, покрытыми инеем. Он шёл медленно, чутко. Аврелий дождался, пока зверь подойдёт к самому краю ловушки, и рванул верёвку, державшую завал. Сухой хворост с грохотом обрушился позади оленя! Испуганное животное метнулось вперёд — прямо на припорошенные снегом колья!

Но расчёт был на сантиметр неточен. Вместо того чтобы напороться грудью, олень получил глубокую, рваную рану в бок и с ревом отпрыгнул в сторону. Боль и ярость придали ему сил. Он развернулся, и его взгляд, полный дикого ужаса и злобы, на миг встретился с взглядом Аврелия. И зверь пошёл в атаку. Не прочь, а вверх по склону, прямо на человека.

Аврелий не ожидал этого. У него не было ружья, только нож. Он отскочил, но скользкий подмороженный склон подвёл. Олень, истекая кровью, догнал его. Удар рогом пришёлся скользящим, но чудовищной силы. Аврелий почувствовал, как что-то хрустнуло и разорвалось у него в боку, а затем он кубарем полетел вниз по склону, ударившись головой о камень.

Тьма. Тишина. А потом — боль. Сауил среагировал мгновенно. Боль была отрезана на подступах к сознанию. Аврелий открыл глаза. Он лежал на спине в снегу. Сверху, на краю оврага, стоял раненый олень, тяжело дыша, с тёмной струёй крови на боку. Зверь смотрел на него, но уже не для атаки. Смерть приближалась к нему быстрее.

Аврелий попытался встать. Тело не слушалось. Левая сторона от ребра до бедра была одним сплошным огнём, даже сквозь блокировку Сауила. Он понял: перелом ребра, возможно, разрыв чего-то внутри. Обычный человек мог бы тут и скончаться от шока и потери крови.

Но он был не обычным. Он ощутил, как внутри, в глубине разрыва, начинается странное движение. Не заживление — на это ушли бы недели. А нечто вроде… временного протезирования. Тончайшие, невидимые нити, производимые паразитом, сплетались, стягивая повреждённые ткани, создавая плотный, живой бандаж. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Это не было исцелением. Скорее консервация повреждённий до лучших времён. Тело оставалось сломанным, но функциональным на минимальном уровне.

С нечеловеческим усилием воли Аврелий поднялся. Шаг дался адской пыткой, даже сквозь блокаду. Но он сделал шаг. Ещё один. Он подошёл к оленю. Тот уже лежал на боку, его могучий бок хрипло вздымался. Глаза затуманились. Аврелий, не колеблясь, приставил нож к горлу животного и нажал всем весом.

Когда дело было сделано, он опустил окровавленную ладонь на ещё тёплую тушу. И на этот раз отпустил все ограничения. Сауил пировал. Аврелий чувствовал, как мощный поток чужой жизненной силы вливается в него, гася боль, наполняя тело странной, чужеродной энергией. Внутри, в тёплой тьме, зрели уже не точки, а несколько полноценных, сформированных личинок. Первый выводок был готов.

До деревни он добрался уже затемно, двигаясь как раненая машина, но двигаясь. Он отмылся от крови в снегу у оврага, скрыл рану под плотной одеждой. На людях он лишь слегка прихрамывал, ссылаясь на упавшее при колке бревно.

Но деревня видела результат. Через пару дней Аврелий выменял у приезжего спекулянта большую чугунную сковороду и несколько пачек соли на оленью шкуру, превосходно выделанную, и мясо (то, что осталось после «переработки» и он оставил для видимости). Слух разнёсся мгновенно.

—Сенька-то оленя добыл! Самостоятельно! — с уважением качали головами мужики.

—Говорят, шкура — загляденье. Не порвал нигде.

—Видать, и впрямь сменился человек. Работящий стал. Охотник.

—Да… Только взгляд уж больно неживой.

Его репутация окончательно кристаллизовалась. Он был уже не бывшим пропойцей, а немного странным, но умелым и надёжным мужиком, с которым можно иметь дело. Его страховала эта новая социальная роль. Никто не удивился, когда он стал меньше выходить на общие работы, ссылаясь на «старую травму спины» — все понимали, мол, охотник, натерпелся в лесу.

В своей избе, сняв рубаху, Аврелий смотрел в старое, потрескавшееся зеркало. На боку и груди уже не было открытой раны, но лежал плотный, синевато-багровый рубец, похожий на спутанные корни. Он не болел.

Он подошёл к закопчённому горшку в тёмном углу, где в слое влажной земли и органического перегноя, сдобренного добытой биомассой, тихо шевелилось несколько жирных, тёмных личинок. Первое поколение.

Аврелий сел на табурет, ощущая холодок металла ножа за голенищем. Первый, самый трудный этап — добыча стартового капитала — был пройден. Теперь у него была биомасса для роста. И была бесценная репутация в деревне, дававшая ему время и относительную безопасность. Следующий шаг требовал ещё более тонкой работы. Нужно было выбрать первую цель для внедрения. Для присоединения.

Он погасил свет и сидел в темноте, прислушиваясь к тихому шелесту в горшке и к размеренному дыханию двух тысяч будущих солдат, спящих за стенами его избы. Охота, по большому счёту, только начиналась.

***

Дым от печей Ритаса стлался низко над заснеженными крышами, сливаясь с серым небом. Из трубы избы Сеньки-безродного он шёл ровной, тонкой струйкой — Аврелий топил не хворостом, а углём, который выменивал на дичь. Внутри было почти тепло.

В глухом зимнем лесу, в двадцати километрах к северу от деревни, было не тепло. Юргис Грушас, лесничий лесхоза, шёл по своим угодьям на лыжах, и каждая снежинка, падавшая за воротник телогрейки, казалась ему личным оскорблением. Особенно сегодня.

Он остановился на краю знакомого оврага, где всегда стояла старая, кривая сосна. У её корней, под приступком, он ставил самодельную фотоловушку — не для браконьеров, а чтобы считать поголовье косуль. Сегодня вместо камеры он нашёл лишь обрывки проволоки, развороченный снег и… пятна. Большие, бурые, вмёрзшие в наст пятна крови. Рядом — свежие, широкие следы волокуши и чьи-то валенки. Человека.

Юргис наклонился, ткнул пальцем в рыхлый красный снег, поднёс к носу. Давность — день, от силы два. Он обвёл взглядом поляну. Тут же были и следы санок, уезжавших в сторону… Он мысленно наложил карту. В сторону Ритаса. Опять.

— Наглецы, — прошипел он сквозь зубы по-литовски. — Опять эти русские свиньи.

За последний месяц это была уже третья такая находка. Исчезла семья лосей у Чёрного озера — нашли лишь обрывки кишок и следы грузовика. Пропали два молодых оленя из его подкормочной зоны — там валялись пустые гильзы от карабина, запрещённого для отстрела копытных. И везде — следы вели к русской деревне, которая как язва сидела на его, Юргиса, земле.

Вечером, в тёплой конторе лесхоза, он выложил свои находки на стол перед напарником, Альгирдасом.

— Смотри! Опять! Русские из Ритаса совсем обнаглели! Лося завалили, оленей… Теперь вот косулю, прямо у ловушки!

Альгирдас, парень помоложе, с усталым видом потянулся за кружкой чая.

— Юргис, успокойся. У нас все деревни браконьерят. Вон, в Кражяй в прошлую субботу четыре кабана уволокли — и что? Никто даже жалобу не написал. Тем более эту могут быть браконьеры вообще не из русской деревни.

— Там свои! — вспыхнул Юргис, ударив кулаком по столу. — Они хоть знают, как вести себя в лесу! А эти… эти оккупанты! Им всё позволено? Они думают, эта земля их? Они не имеют таких прав, как мы! Никаких прав!

— Права… — вздохнул Альгирдас. — Права у всех одинаковые по кодексу. И штрафы одинаковые.

— Штрафы! — Юргис фыркнул. — Они заплатят из своего кармана? Нет! Их колхоз заплатит. Их московские хозяева заплатят! А лес будет голый. Нет, я с ними по-другому разберусь.

— Как?

— Напишу. Не тебе, не в лесхоз. Напишу в райком. В комитет народного контроля. Пусть приедут, проверят эту бандитскую деревню. Пусть им покажут, их место!

Альгирдас понимающе покачал головой, но не стал спорить. Он знал Юргиса — упёртый, как старый пень, с обострённым чувством справедливости, которое давно переплелось с глубокой, личной неприязнью ко всему русскому. Для Юргиса, чей отец был выслан в Сибирь в 49-м, а участок земли отдан под колхоз «Рассвет», Ритас был не просто деревней. И теперь у него появился конкретный повод.

Жалобу он писал три вечера. Не просто доклад о нарушениях, а настоящий донос. «Систематическое хищническое истребление диких животных… Пренебрежение правилами социалистического природопользования… Возможная незаконная продажа мяса… Недопустимое поведение представителей русскоязычного населения, ставящее под угрозу экологическое равновесие…» Он вписал все случаи, добавил про «возможное использование запрещённых орудий лова» и отнёс на почту, отправив заказным письмом в райцентр и копию — в Литовское общество охраны природы.

А потом решил не ждать. Пока бумаги будут ходить по инстанциям, он сам съездит. Посмотрит в глаза этим наглецам. Найдёт главного — того, чьи следы валенок он запомнил у оврага. Напугает. Пусть знают, что за ними есть глаз.

Он приехал в Ритас на следующее утро на своём уазике-«леснике». Машина с зелёной полосой и надписью «Охрана леса» на дверце вызвала тихий переполох. Дети разбежались, бабки замерли у окон. Юргис вышел, щёлкая дверцей, и огляделся с видом хозяина. Деревня казалась ему убогой, неухоженной, чужой.

Он направился к первому попавшемуся мужику, копавшемуся у сарая.

— Здравствуйте. Лесничество. Ищу браконьеров. Кто у вас тут главный по охоте? Кто недавно дичь приносил?

Мужик, дядя Миша, оторвался от лома, вытер руки. Взгляд его стал осторожным.

— Какие браконьеры? У нас народ работящий. Охота по лицензиям.

—Не по лицензиям, — жёстко сказал Юргис. — У меня в угодьях лося убили. Следы сюда ведут.

—Следы… — дядя Миша пожал плечами. — Их много чьих может быть. Волки, может.

—Волки в валенках не ходят, — отрезал лесничий. — Говорю конкретно: кто из ваших недавно крупную дичь привозил? Олень, например.

Дядя Миша помолчал. Он видел, как по улице, не спеша, к своему дому идёт Аврелий-Сенька с вязанкой хвороста за спиной.

— Дичь… Ну, Сенька, наш один, пару зайцев иногда приносит. На жизнь зарабатывает. Больной он человек, к труду пришёл. Вы к нему не приставайте.

—Сенька? — Юргис повернулся и увидел того самого мужчину: невысокого, плотного, в старой, но чистой телогрейке. Лицо было спокойным. Взгляд… Взгляд лесничего встретился с взглядом Аврелия, и Юргис почувствовал странный холодок. В этих глазах не было ни страха, ни любопытства, ни даже обычной человеческой реакции на представителя власти. Была лишь тихая, всепоглощающая пустота, как в лесном озере подо льдом.

— Ты, — сказал Юргис, подходя. — Ты Сенька?

Аврелий остановился,медленно опустил вязанку на снег.

—Я.

—Лесничий Грушас. У меня к тебе вопросы. Где был три дня назад?

—Здесь. Работал.

—Конкретно.

—Колол дрова у Миши. Чинил сарай.

—А в лесу? В Малом овраге, у кривой сосны?

—Не был, — ответил Аврелий ровно, без колебаний. Его голос был тихим, лишённым интонаций.

—Врёшь! — вспылил Юргис. — Там твои следы! Валенки, сорок пятый размер! И кровь! Косуля!

Аврелий молча смотрел на него. Потом медленно поднял ногу, показывая свой валенок. Он был стар, заплатан, но размер… действительно, сорок пятый.

—У многих такой размер, — просто сказал он.

—А дичь? Говорят, ты оленя добыл!

—Мне повезло. Попался больной, на опушке. Шкуру и мясо сдал, есть справка из потребкооперации. Хотите посмотреть?

Юргис сжал кулаки. Он знал, что этот человек врёт. Чувствовал нутром. Но всё было слишком гладко. Свидетели работ, справка… Русская деревня закрывалась перед ним стеной молчаливого круговорота.

— Я на тебя глаз положил, — тихо, но отчётливо произнёс он по-литовски, чтобы понял только тот, если знает язык. — Я тебя достану. Ты и вся твоя бандитская деревня. У меня уже жалоба ушла. Скоро сюда нагрянут такие проверки, что вам мало не покажется. Запомни.

Он повернулся и пошёл к своему уазику, чувствуя на спине тяжёлый, неотрывный взгляд. Будто за ним наблюдал не человек, а сам лес.

Аврелий стоял и смотрел, как зелёная машина уезжает, поднимая облако снежной пыли. Внутри него не было ни тревоги, ни злости.

Угроза идентифицирована: лесничий Юргис Грушас. Мотивация: этническая неприязнь + профессиональная ревность. Уровень опасности: повышенный. Действия: написал жалобы в вышестоящие инстанции. Вероятность проверки: высокая в течение 2–3 недель.

Он поднял вязанку хвороста и понёс к дому. Мысли работали чётко. Проверка из района — это вмешательство извне. Это удар, направленный на его ещё хрупкую конструкцию. Этого допустить нельзя. Нужно было нейтрализовать угрозу. Но как? Убийство лесничего вызовет куда больший шум, чем браконьерство. Нужно было что-то иное. Что-то, что заставит его замолчать навсегда. Или… перевести в другой статус.

Аврелий вошёл в избу, поставил хворост у печи. Его взгляд упал на тёмный угол, где стоял горшок с землёй. Внутри тихо шевелились его первые, драгоценные черви. Выводок был ещё мал. Но для одного человека… может, и хватит. Может быть, а может и нет.

Он подошёл к окну, глядя на пустующую теперь улицу. Первая настоящая проблема. Первый враг. Он представлял собой интересный вызов.

Он прикинул в уме план. Нужно было выманить лесничего. Без свидетелей. В такое место, где можно будет провести… собеседование. А для этого нужна приманка.

Аврелий сел за стол и начал рисовать на обрывке бумаги схему. Не план деревни, а план леса. Он знал, где находится запасной кордон лесничего. Знал его расписание. И знал, что есть в лесу одно место — глухая старая вырубка, куда даже местные старались не ходить. Там, по слухам, водился огромный, старый кабан-секач, которого не мог взять ни один охотник.

Угроза должна быть нейтрализована.

***

Аврелий действовал. Он не знал, когда лесничий вернётся в свой кордон, но знал маршрут: одна грунтовая дорога, петляющая меж болот и ельников. На обратном пути, ближе к ночи, тот должен был проехать через старую гать — узкую дамбу через ручей, где дорога делала крутой поворот перед высокой старой елью. Место было идеальным: никого вокруг на пять километров, недалеко от глубокого омута на речке.

Он взял стальную проволоку, оставшуюся от силков, и сплёл из неё грубую, но прочную сетку с крупными, рваными ячейками. К концам привязал прочные верёвки. Эту сеть он скатал в тугой рулон. Затем натянул на себя старые лыжи Сеньки, рюкзак за плечи — сеть, топор, немного еды — и вышел на заложив длинный крюк по лесу, чтобы идти параллельно дороге, но в полукилометре от неё.

Его тело, хотя и подправленное Сауилом, всё ещё было слабым. Лыжи тонули в глубоком снегу, каждый шаг требовал усилий. Он не чувствовал усталости как эмоции — лишь регистрировал растущее сопротивление мышц, учащённое сердцебиение. Сауил помогал, перераспределяя ресурсы, гася начинающуюся боль в коленях, но предел был. Это напоминало ему о хрупкости тела. Около полудня он достиг нужного места, нашёл заранее присмотренную развилку сосен в двадцати метрах от поворота и устроил там примитивный лагерь: расчистил снег до земли, развёл крошечный, почти бездымный костёр из сухой бересты и еловых шишек, чтобы согреть замерзшие пальцы. Потом занялся главным.

Он выбрал два дерева по обе стороны дороги перед той самой елью. Забрался, несмотря на протест мышц, и закрепил верёвки от сети высоко на стволах, пропустив их через сучья так, чтобы можно было дёрнуть из засады. Саму сеть развернул и замаскировал нависшими снежными шапками на нижних ветках. Ловушка была готова. Принцип простой: машина на повороте, резкий свет фар в сеть, дёргание верёвок — и стальная паутина натягивается поперёк дороги на уровне лобового стекла. На скорости даже уазик не устоит.

Он ждал. Часами. Лёжа в снегу под пихтой, в ста метрах от дороги. Он не мёрз — Сауил научился поддерживать терморегуляцию в ядре тела, жертвуя конечностями. Пальцы в варежках немели, но это было приемлемо. Если лесничий сегодня не поедет — план провален, нужно будет искать другой способ. Если поедет с кем-то — придётся отступить. Если один…

Тьма опустилась быстро. В лесу стало тихо, только изредка потрескивал морозом ствол. И тогда, около семи вечера, он услышал. Сперва далёкий, приглушённый рокот мотора, потом — луч фары, мелькнувший между деревьями. Один. Машина ехала небыстро, но уверенно.

Аврелий приподнялся. Его дыхание стало намеренно ровным и медленным. Он взял в руки верёвки, намотанные на сук, и приготовился.

Уазик вырулил на прямой участок перед поворотом. Свет фар выхватил из темноты ствол старой ели. Водитель, видимо, сбавил скорость перед крутым виражом. Это был момент.

Аврелий дёрнул изо всех сил. Сучья хрустнули, с них рухнули комья снега, и стальная сеть, сверкая на свету фар, резко натянулась поперёк дороги, прямо перед капотом! Водитель, Юргис, инстинктивно рванул руль влево, но было поздно. Колючая проволока впилась в стекло, машина, потеряв управление, рыскнула и с глухим, сокрушительным ударом врезалась правым крылом в тот самый ствол ели. Звук был страшным — лопнувшего металла, треснувшего стекла, приглушённого крика. Фара разбилась, вторая, левая, косо освещала снег и дымящийся радиатор.

Наступила тишина, которую тут же заполнило шипение из пробитого радиатора.

Аврелий выждал минуту, затем выбрался из укрытия и подошёл к машине. Юргис сидел за рулём, склонившись на бок к пассажирскому сиденью. Лоб разбит о стекло, течёт кровь. Он дышал — хрипло, с бульканьем. Без сознания. Аврелий, не теряя времени, выволок его через разбитое боковое стекло на снег. Проверил пульс. Сердце билось, но ритм был неровным, слабым. Возможно, сотрясение, переломы.

Работа была сделана чисто. Теперь — эксперимент.

Аврелий уложил лесничего на спину, достал из внутреннего кармана куртки маленькую жестяную коробочку. В ней, на слое влажного мха, лежал один из его первых червей. Он был уже не личинкой, а сформировавшейся особью, толстым, тёмно-багровым, с тупой головкой, лишённой глаз. Он медленно извивался, чувствуя тепло.

Аврелий зажал голову Юргиса, приоткрыл ему носовой ход и поднёс червя. Существо, почуяв близость слизистой, дёрнулось и быстро, как масло по горячей сковороде, скользнуло внутрь.

Первые секунды — ничего. Потом тело лесничего дёрнулось в первой, слабой конвульсии. Спустя десять секунд началось.

Организм человека, видимо, был сложнее или иначе устроен. Тело Юргиса выгнулось дугой, забилось в настоящей эпилептической агонии. Изо рта хлынула пена с кровью, глаза закатились. Кожа на лице и шее начала покрываться мелкими, быстро расползающимися тёмными пятнами, будто гнилью изнутри. Раздался резкий, тошнотворный запах — не крови, а чего-то химического, едкого. Внутри что-то хрустело.

Сауил в Аврелии отреагировал смутным, тревожным импульсом. Не голод, а… отторжение. Как будто система безопасности организма работала на каком-то фундаментальном уровне, не совместимом с вторженцем. Червяк, видимо, пытался внедриться, но запускал не контролируемое подчинение, а катастрофический иммунный ответ, аутоиммунную бурю, разрушавшую хозяина изнутри.

Конвульсии длились минуты три. Потом тело обмякло. Дыхание прекратилось. Пятна на коже стали багрово-синими. Эксперимент провалился.

Аврелий несколько секунд смотрел на труп, анализируя неудачу. Возможно, нужна была другая стадия паразита. Или предварительная подготовка носителя — ослабление, болезнь. Или же психика, воля человека, особенно сильная, создавала непреодолимый барьер. Данные к размышлению были. Ценная, хотя и дорогостоящая информация.

Теперь нужно было убрать следы.

Он затащил тело обратно в уазик, за руль. Завёл двигатель — мотор, к удивлению, ещё работал, хотя и с жутким стуком. Включил первую передачу и, подперев педаль газа, направил покалеченную машину по колее к речке, к заранее выбранному омуту. У самой воды он выпрыгнул, дал машине уйти под лёд.

Но лёд был крепче, чем он думал. Уазик лишь проломил его передними колёсами и застрял, наполовину высунувшись из воды.

Аврелий, не колеблясь, взял топор. Подошёл к краю полыньи и начал методично, с огромным усилием, рубить лёд вокруг машины. Ледяная крошка летела в лицо, холодная вода заливала валенки. Через двадцать минут работы он расширил пролом. Машина с тихим скрежетом и бульканьем медленно ушла под воду, унося с собой тело лесничего. Пузыри долго шли на поверхность.

Он отступил, отдышался. Осмотрелся. Следы, конечно, остались: выломанная сеть на дереве, вмятина на ели, выбитый лёд, следы от волочения тела. Но в глухом зимнем лесу, до первого серьёзного снегопада, который мог случиться уже завтра ночью, их никто не найдёт. А когда найдут — подумают на несчастный случай или на тех же браконьеров.

Он собрал свой рюкзак, бросил в полынью остатки сети и верёвок, тщательно засыпал следы у воды ветками и снегом. И двинулся в обратный путь, уже в полной темноте, по своим же лыжням.

Возвращался он гораздо дольше. Силы были на исходе. Сауил едва справлялся с поддержанием базовых функций. Шаг за шагом, через лес. Он не чувствовал ни триумфа, ни страха, ни сожаления. Только холодный, ясный вывод: прямое внедрение в здорового, волевого взрослого человека — невозможно. Нужна иная стратегия. Ослабление цели. Или… использование других, более уязвимых носителей. Женщин? Детей? Стариков? Нужны были данные.

Он добрался до своей избы под утро. Вошёл, с трудом растопил печь, скинул промёрзшую насквозь одежду. На боку, под рёбрами, тупо ныла недолеченная рана от оленя. Он игнорировал её.

Задача «лесничий» была закрыта. Угроза временно нейтрализована. Но урок был усвоен. Его оружие было несовершенно. Его методы требовали доработки. Но время у него теперь было. До весны, до первых проверок из района — несколько недель. Несколько недель, чтобы найти правильный подход. И первую, подходящую цель.