Записки страшного лейтенанта

И уже начинался новый день, и солнце неспешно выплывало на огромном прозрачном небе, накрывшем весь город своей синевой, только над горизонтом висела маленькая тучка, похожая на выхлоп орудия БМП. Еще очень маленькая, казалось, дунь – рассыпется, но она не рассыпалась, а принимала очертания черных букв – Афганистан…

Смерть и тоска была в этом слове. Тогда, жарким летом 1983-го мы особо не задумывались над тем, что есть азиатская страна, где местные мужчины ложатся спать с автоматом вместо женщины, где мелкая, как пудра пыль, помнившая еще Александра Македонского, въедается в кожу и красит ее в кирпичный цвет, где на перекрестках дорог складывают пирамидки из человеческих голов, где старый ваханец, две недели выхаживавший раненого солдата и прятавший его от басмачей, ночью провожает его до шоссе на Файзабад и бормочет «Сафар бахайр, шурави!», где есть страшная пытка – афганский тюльпан…

Где половина населения режет друг друга и пришедших с севера солдат, а остальные в отчаянии молятся Аллаху, чтобы увидеть утро, где стылый горный воздух пахнет кровью, порохом и содержимым кишечников убитых, где расцветают ненавистью поля из черно-синих тюльпанов.

И уже какой то мелкий бес с паскудной ухмылкой подтолкнул темную шестеренку, и она со скрипом закрутилась, приводя в действие запутанный механизм Судьбы, которая через пять лет привела меня туда…

Жарко. Прячемся от сурового солнышка в каменной щели. Рядом со мной – сержант Круженков, «Кружок», родом с Брянщины – почти земляки. Кемарит вполглаза. Потянулся за флягой и случайно его зацепил. Тут же башка крутится на 360 градусов, а пальцы уже нащупывают предохранитель АК-74.

- Вольно, боец, тихо все. Что, небось девку во сне видел?

Кружок довольно щурится и пристраивает автомат поудобнее:

- Не, тащ старшлейтенант, маманю. Как будто первое сентября, я со школы пришел, а мамка драники в печке жарит. А дух – на всю хату! Эх, комбат обещал перед дембелем отпуск дать – как думаете, даст?

Кружок уже солдат старый, опытный, и медаль «За отвагу» имеется – не хрен собачий. А в дембельском альбоме, любовно оправленном в толстую фольгу и красный бархат – и где они его берут, специально что ли дуканщики завозят? – имеются фото героической службы гвардии сержанта Круженкова, как то: сержант Круженков с суровым видом осматривает горизонт, приложив ладошку козырьком к выцветшей «афганке». За спиной – РПГ-7, привет Рэмбо! Следующее фото – в обнимку с местным царандоем, ну это почти у каждого. Духи настороженно смотрят в объектив, тощие, мелковатые, на их фоне Круженков выглядит эдаким былинным богатырем. На поясе у богатыря два (!) штык-ножа, несчитанное количество гранат и за пояс небрежно заткнут выпрошенный у меня для съемок «Вальтер». Ну и АКМ с «улиткой» на шее, само собой. Потом, конечно, фото с друзьями, улетающий в Союз борт, и все это обильно разрисовано восточным орнаментом.

Однажды прилетел к нам проверяющий с округа и наткнулся на дембельский альбом. И понеслось – да что это такое, советский солдат так выглядеть не может, что это у вас за бойцы, майор, прямо какие то головорезы-наемники!

И невдомек ему, мудаку, что после кровищи, которой нахлебались эти 18-летние салаги сразу после школы, им хоть чем то отвлечься надо. Лучше этим, чем чарсом. Хотя тоже сложный вопрос. Например, товарищам офицерам проще, на водяру у них чеков хватает, а как то, прилетев в Ташкент, я удивился – водка по червонцу стоИт, бери – не хочу! А за Пянджем она до 30 чеков доходила. Так что солдатикам водка не по карману была, а чарс – он подешевле, и эффект считай тот же. Вот и тянулся по вечерам душноватый запашок из солдатских палаток…

- Эх, ма, скорей бы дембель!

- Ты, Круженков, где живешь то?

- А под Клинцами, деревня у нас, Смолевичи.

Я разминаю сигарету, табак шуршит, сыплется, я его только нюхаю, курить нельзя.

- Ну вот приедешь ты в отпуск, пойдешь в клуб…

- У нас Дом Культуры.

- Да? Ну ладно, на танцы, значит. Али на дискотеку. При параде, в отглаженной «песочке», медаль однако на груди, всем видно – воевал человек.

Местные пацаны тебе в рот будут заглядывать, самогонки притащат, а то для такого раза и водочкой разживутся, а ты им будешь травить, что мол на войне ни х… не страшно, что у настоящего мужика яйца железные…

Но промолчишь, что при первом прыжке яйца в горошину сжались. Было?

Кружок задумчиво усмехается и кивает головой.

- Ну потом конечно с корешами школьными выпьешь, с девахой местной познакомишься, а то и не с одной. И вот пройдет неделя, придешь ты опять на танцы и почувствуешь, что кто-то в спину смотрит, обернешься – а в уголочке стоит поджарый, глаза волчьи и морда вся от солнышка афганского лакированная.

И будете вы с ним до утра водку пить и песни выть, потому как песни про нас не поют, их воют, и скажешь ты наутро мамане своей – прости, мать, мне назад надо. И даже автобуса не дождешься, на попутках помчишься в райцентр, а оттуда в Москву. И понесет тебя АН-12 от Чкаловска до Бадахшана, а когда выйдешь ты на взлетку, в жару, в пыль, вдохнешь воздух с гор, пахнущий снегом, то скажешь – ну вот я и дома! Привет, шурави!

Задумался Кружок, только рука ремень автомата теребит. А глаза смотрят вверх, там где орлы парят над пиками, лениво шевеля крыльями и видят далекоооо, на сотни верст. Может и деревня Смолевичи им отсюда видна.

- Нет, тащ старшлейтенант, не поеду. Мне б на дембель побыстрей, и я эти горы, этот песок с пылью да басмачей имел ввиду в сильно извращенной форме! Я не то что вспоминать, я наоборот, забыть постараюсь. Особенно когда Сашку Петренко из БМПшки тащили, помните?!

Забыть такое трудно… Ефрейтор Петренко высунулся из люка «копейки» и тут же попал под очередь из крупняка. БМП развернулась, духов побили танками – удачно сложилось, что танки не пожгли - и попытались вытащить труп Петренко. Очередь из ДШК почти перерубила его пополам, поэтому когда потянули Сашку из башенного люка, нижняя часть тела оторвалась и вместе с кишками и кровищей свалилась на мехвода, который подсунулся снизу. Тот конечно заорал, тело в итоге вытащили кусками. А БМПшку потом еще два дня отмывали, но по жаре запашок пробивался.

Я уже много позже в смоленском пивняке чуть в морду не дал одному типу, пафосно утверждавшему, что война пахнет порохом. Хер там! Кровью она пахнет и дерьмом!

Так что Кружок прав, конечно – уехать и забыть. Если получится. Правда некоторое время сны будут сниться с глухими хлопками пулеметов да с ухающими взрывами 120-миллиметровых мин. И ночью буханье майского грома заставит скатиться с дивана на пол, прикрыв голову подушкой. Но – это пройдет постепенно...

Останется другое – право на свою жизнь, отвоеванное. А тут уж либо ты, либо тебя, третьего не дано. Вот и крутит человеческую психику винтом, а как же, ведь всегда был завет, закрепленный генетически – не убий!
И неважно, спасаешь ты свою жизнь или чужую – все равно завет нарушен.
Что интересно, не было у меня никаких мучений, снов с убитыми… Ну так, слегка поломало пару дней и все. Да и у большинства тех, с которыми я потом говорил, было примерно так же. Наверное не до терзаний душевных было, времени на это не оставалось. И думалось не о том, что кого-то убил, а что повезло живым остаться. Ну а потом уже психика грубела и адаптировалась к смерти и к войне. И так у большинства.
Но бывало у бойцов, да и кое у кого из офицеров, крышу сносило напрочь. Вот тут уже не помогала ни водка, ни чарс. Кто-то выл как зверь, орал и требовал досрочного дембеля или перевода в Союз. Если явной дурины не было, солдат просто не брали на боевые, а оставляли на хозработах. Ну а если дело заходило далеко, то чаще с сопровождающим отсылали в Ташкент, в ЦВМГ.
С офицерами посложнее – их, как правило, переводили в Союз.
А кое-кто наоборот, считал себя неуязвимым и ходил на все боевые как на прогулки…

Хлоп! Все, наши мины сработали, влип караван. Духи врассыпную чешут по флангам, и нарываются на МОН-50, которые накануне поставил наш подрывник, капитан Дымов, Михалыч. Ставил и приговаривал: «Чем больше я МОНок поставлю, тем меньше цинков в Союз пойдет.»
Сверху весь караван как на ладони, лошадки вьючные, басмачи мельтешат, что-то быстро расчехляют и ставят на сошки. Едрена вошь, да это же «Поднос»! И не один! Ну сейчас зададут нам гололобые жару, минометами так причешут, что береги только пятки!
Но не успевают духи выпустить даже по мине, их валят снайперы. Машу рукой Кружку, выскакиваем из щели и залегаем на каменном карнизе. Стреляем, духи огрызаются, им терять нечего, караван застрял на тропе плотно, а у нас преимущество сверху, хоть небольшое, метров 10, но все же. Лупим короткими очередями, я уже третий магазин сменил, поворачиваюсь к сержанту и стучу ладонью по автомату – сколько? Он понимает, растопыривает четыре пальца, значит, четыре магазина еще есть. И в этот момент почти рядом со мной падает зеленое яйцо РГД-5… И скоба уже отлетела…
Прыгаю вниз, но чувствую – не успеваю, хлопок, перегаром тротила забивает нос, и боль – сильная, резкая, во всей левой половине тела.

Потом – фрагменты: все кружится, небо, горы, растревоженные птицы, над головой кружатся огромные лопасти «восьмерки», пить, братцы, дайте воды, прохладная влага льется из фляжки в рот, мимо… Конец фрагмента, обрыв, потом кружится белый потолок, каталка везет меня в операционную, маска, считай до 10, один, два, три, четыре, пять…

В палате ночью тихо. Палата офицерская, на шесть коек. Нас тут трое, остальные двое выписались, а один умер. На посту тихонько бормочет приемник, в приоткрытое окно вползает ночная прохлада, соседи дрыхнут, а я вот не могу. К ночи разбаливаются мои раны. Вот и сейчас как будто углей под простыню насыпали, больно, но терплю, а боль не унимается, нарастает, и я незаметно соскальзываю в сумрак мусульманского Ада.
Тут же у кровати вырастает темная фигура Иблиса, очень похожего на хитрого дуканщика из Файзабада, вот и усмешка такая же, и морда прыщавая, у, собака! Рядом толпится прочая душманская нечисть, а за ними черной глыбой торчит ДШК. И как они, падлы, в палату то его затащили? Ребристый хобот поворачивается, сшибает графин с тумбочки. Как по команде вся эта свора накидывается на меня и начинает грызть. С хрустом лопаются ребра, Иблис впивается зубами в ногу, в самое мясо, жрет, урчит от удовольствия, захлебываясь кровью. Моей кровью!
Пытаюсь найти автомат, шарю рукой по одеялу, ору:
- Прочь, суки! Всех перестреляю!
И тут прохладная мокрая салфетка, положенная на лоб, вытаскивает меня из этого кошмара. Капли воды стекают в уши. Хорошо!
- Тихо, старлей, все хорошо, самолеты ушли бомбить Пандшер.
- Наташа?
- Да.
- Нога моя?! На месте, есть у меня нога?!
- Есть, конечно, можешь ей даже пошевелить.
Шевелю. Больно, но приятно, а то я уж подумал все, ампутировали. Черт-те что мерещится!
- ДухИ у тебя необычные.
- Иранские. Нравятся?
- Нравятся.
Она садится на край кровати.
- Что, больно?
- Угу.
- Терпи, ты же офицер, мужчина.
- Если бы к терпению еще добавить ампулу омнопона…
Молчим.
- Я наверное товарищей офицеров своими воплями разбудил?
С левой койки тут же недовольное:
- Конечно, разбудил! Наташ, кольни ты ему омнопону, а то что ни ночь, так начинается – «всех перестреляю, где мой автомат!?»
Это майор Кукава, но ворчит он только для виду, можно сказать для порядку – у самого наркоз из мозгов два дня выходил. Танкист, подорвался на фугасе, контузия и осколочное.
- Слушаюсь, товарищ майор! - Наташа улыбается. – Только мы с ним сначала покурим. Пошли? – это уже мне.
Встаю с кровати, нашариваю костыли и идем во двор. За спиной слышно беззлобное ворчание майора:
- И что ты в нем нашла? Тощий, лопоухий, одна доблесть, что язык хорошо подвешен.
Мы тихо смеемся. Во дворе прохладно, полная луна сияет, с клумб одуряющее пахнет какими то цветами. Говорят здесь осень – самое лучшее время года. Садимся на лавочку, я осторожно пристраиваю ногу на костыль. Вроде поменьше боль стала. Может ну его, этот омнопон, а то привыкнешь еще, затянет.

Шуршит по коробку спичка и выстреливает огоньком в тонкую трубочку сигареты, дым свивается в причудливые кольца и тает в ночном воздухе. Где-то перекликаются петухи. Медсестра поворачивается ко мне, зеленые глаза посверкивают в слабом свете сигаретного огонька.
- Ну что, старлей, не узнал меня?
- Да вроде нет…
- Когда у нас был выпускной, вы с товарищем всю ночь вели дискотеку. Вспомнил?
- Это в 8-й школе?
- Да.
- О как! Земляки! Ну, подруга, довелось нам с тобой увидеться в подходящей обстановке…
Она помолчала.
- Влюблена я в тебя была, Мишка, на нашем выпускном ты с аппаратурой возился, в микрофон трепался, а я все не решалась тебя пригласить на танец – боялась, что откажешь. Так весь выпускной и прождала…
А когда тебя к нам привезли, даже не узнала – ты без сознания был, худой, небритый, бинты грязные. Ну а потом, когда на стол положили - узнала, конечно.
Я осторожно обнял ее за плечи.
- Наташа, а как ты попала в ДРА?
- Да как? Просто. Когда смоленское училище закончила, предложили контракт на полгода, оплата пополам чеки с рублями – ну ты в курсе.
- Угу.
- Ну вот, контракт мой закончился, завтра улетаю домой.
- И мы больше не увидимся?
- Трудно сказать… Видишь модуль с цифрой 8? Я там живу. Соседки на выходные уехали в Кабул. Моя смена заканчивается через час – и навсегда. Ну что, товарищ старший лейтенант, омнопон уколоть?
- Да вроде полегче стало. Не надо.
Она кивнула, потом встала и пошла в бокс.

А я через час нарвал здоровенный букет с дальней клумбы, позаимствовал с тумбочки капитана Сосновского какой то приятный одеколонец, чуть сбрызнулся, прихватил несколько банок голландской газировки «Си-Си» (ну не было больше ничего, ребята мои обещали только через два дня приехать) – и пошел.
Дальше описывать смысла нет: прыщавая школота такие повести не читает, а людям взрослым и умным рассказывать что происходит между мужчиной и женщиной… Да они сами могут рассказать об этом не хуже меня. А то и лучше.
Ночь была волшебная, горячая, нежная, и только когда солнце помазало узкую полоску горизонта в снегириный цвет, мы заснули.

Я проснулся первый, окно было открыто, чуть пахло азиатской пыльцой, цветами и соляркой. Я закурил, подпер голову ладонью и начал смотреть на Наташку. Яркое солнце играло в ее волосах латунными зайчиками, она во сне улыбалась. Лицо чистое, свежее, будто не было позади суточного тяжелого дежурства и бессонной ночи.
Вот что значит молодость, 20 лет! А тут как у Альтова: «всю ночь спишь, не гуляешь, не пьёшь, ничем вообще не занимаешься, а утром у тебя такой вид, как будто всю ночь пил, гулял, черт знает чем занимался!»
Нахальный солнечный луч переполз Наташке на нос, постоял, раздумывая, потом сдвинулся влево. Она чихнула и проснулась. Сощурила глаза, улыбнулась. А я сидел с самой глупой улыбкой и смотрел на нее. Это очень приятно, нет, это просто восхитительно, когда утром тебе улыбается красивая молодая женщина!

Потом я ее проводил до автобуса – и мы расстались. Я хотел узнать ее адрес, давал ей свой, говорил, что найду ее в Союзе. А она только улыбнулась, обняла меня и поцеловала.
- Прощайте, товарищ старший лейтенант, прощайте! Я все помню. Но больше мы не встретимся, не сердись!
И все. Автобус бибикнул хриплым голосом и повез убывающих на аэродром.

А в палате меня ждал сержант Круженков. О, простите, уже старший сержант, о чем я от него и узнал. Когда граната хлопнула, он успел откатиться за маленький выступ на карнизе, чуть не свалился. Потом потащил меня обратно в щель, вколол промедол из шприц-тюбика – все как я учил – и попытался спустить с откоса. Ему помогли наши, дальше санитарный МИ-8, Баглан, госпиталь…
- Ну что, Саня, караван вредный был?
- Да не то слово, тащстаршлейтенант, сплошняком оружие и мины! Ребята паковской девятки пару цинков надыбали, так что будет чем ваш "вальтер" зарядить. Ну и еще кое что – он воровато оглядывается на соседей и сует мне в карман пижамы небольшой брикет, завернутый в газету «Красная Звезда». Понятно, что это. Так, между делом, интересуюсь:
- Много взяли?
- Да не, полвьюка. Зато забористый – почище «Фауста» Гёте!
Ржет. Я тоже.
- Да, - спохватывается Кружок – вот, персиков вам принес, сладкие, страсть!
Только сейчас замечаю панаму «ахунбаевку», выше полей наполненную сочными ароматными персиками. Откусываю, полный рот сока, вкус потрясающий!
- Угощайтесь, товарищи офицеры! – Кружок широким жестом проводит рукой над шляпой.
Первым подтягивается майор Кукава.
- Спасибо, сержант!
- Старший сержант, Гиви – поправляю я.
- Ну, так за это выпить надо, лычки обмыть! Эх, жаль нам всем пока нельзя, ну да к выписке наверное уже и Приказ придет, обмоем! Так, товарищ старший сержант?
- Так точно, товарищ майор!
Кукава подмигивает Круженкову:
- Персики реквизированные?
Кружок улыбается:
- Ничейные, товарищ майор, шел мимо дувала, а они свешиваются. Ну и набрал!
Кукава хохочет.

Через две недели перевели меня в команду выздоравливающих, сменил я костыли на палочку и предстал под всевидящие очи начальника ВВК полковника м/службы Кратова Евгения Ивановича.
Бумажки мои он прочел, снимки посмотрел, закурил, махнул рукой и выдал вердикт:
- Все, старлей, отвоевался. Комиссуем. Долечиваться будешь в Ташкентском госпитале погранвойск.
Я особо не переживал, если честно. Ребята мои были несколько раз, широкие лычки ст.сержанта Круженкова все таки обмыли. И в конце октября разместился я в креслице, что расположено в брюхе АН-26, вместе с прочими товарищами военными, и понесла нас винтокрылая птица в милую сердцу сторонку. Пока шли над горами, мандраж небольшой был, несмотря на ловушки, пачками отстреливаемые с бортов. А когда в салон вышел улыбающийся бортмеханик и сказал: - Все, ребята, мы в Союзе! - по всему отсеку прокатилось троекратное УРА!!!
Прощай, Афган, век бы тебя не видеть!
Тут же напряг спал, появились вдруг «нурсики», пластиковые стаканчики, кружки, а во фляжках у всех почему то вместо воды обнаружилась водка или медицинский спирт.
Стоит ли говорить, что по прилете в столицу тогда еще Советского Узбекистана все мы были слегка навеселе. Ну и ладно!
А дальше ничего интересного не происходило. Разве что поведать, как мы ездили на канал Бозсу купаться, - а там шашлычные, пловные на каждом шагу, вай! - да таксистам морды набили, да как я потом Наташу искал? Может и напишу когда, посмотрим.
Конец.