Записки запрещенного графомана

1

Я сидел на уроке литературы и слушал, как наша учительница рассказывает о великих писателях древности. Честно говоря, я никогда не был большим поклонником чтения произведений этих давно умерших писателей. Мне их произведения казались скучными и устаревшими, полными напыщенного языка и замысловатых сюжетов. Но сегодня наш учитель заинтересовал меня рассказами двух особенно известных писателей: Брилона Перепака и Андела Платэна.

Брилон Перепак, как рассказала нам наша учительница, был поэтом, ставшим прозаиком, который столкнулся с презрением властей за свое творчество. В 461 году он опубликовал книгу под названием «Доктор Жанто», которая не была хорошо воспринята власть имущими. Наша учительница объяснила, что книга была написана плохо и затрагивала темы, которые не одобрялись властями. Однако, несмотря на свои недостатки, книга вызвала ажиотаж и привлекла к Перепаку большое внимание. В настоящее время она считается классикой гифельретской литературы и была воспринята как новаторская работа.

Слушая эту историю, я не мог не задаться вопросом, разумно ли поступил Перепак, перейдя от поэзии к прозе. С одной стороны, казалось, что переходный период был трудным, и Перепак столкнулся на своем пути со многими трудностями. С другой стороны, его творчество в жанре прозы принесло ему широкую известность и закрепило его место в анналах нашей отечественной литературы. Я не мог не почувствовать острую симпатию к человеку, который осмелился бросить вызов существующему положению вещей и заплатил за сильную цену. Ведь как пояснила учительница Перепак подвергся травле, его перестали публиковать. За рубежом он получал престижные премии, но правительство запретило ему покидать страну для получения наград, под страхом лишения гражданства. Хотя само получение этих премий и наград поднимало культурный престиж империи на мировой арене. Сейчас же он классик гифельретской литературы, но при жизни гонимый и ненавидимый всеми.

Затем наша учительница перешла к рассказу об Анделе Платэне, писателе, который был активен в 430-х годах. В то время империя пыталась контролировать литературу, направляя ее на нравственное воспитание и простые тексты. Как объяснила наша учительница, Платэн был первым гифельретским писателем, в тот период, который сознательно усложнил свой язык, сделав свои произведения трудными для понимания обычным читателем. Это не понравилось властям, которые публично раскритиковали Платэна и подвергли его творчество жесткой цензуре. Его публично раскритиковал не абы кто, а сам император Сатлин I. Несмотря на это, Платэн был сильным писателем и считался одним из лучших в Гифельретской империи. Власти, включая императора Сатлина I, пытались перевоспитать Платэна и разрешали ему публиковать только те тексты, которые были одобрены правительством. Основная критика, выдвинутая против Платэна, заключалась в том, что он ненавидел свою страну и что его работа была ничем иным, как постоянной критикой империи.

Но когда я слушал эту историю, я не мог не задаться вопросом, справедлива ли эта критика. Наша учительница объяснила, что если внимательно прочитать работы Платэна, то станет ясно, что он глубоко любил свою страну и что он пытался оправдать недостатки империи и предложить пути улучшения жизни в ней. Однако из-за сложности его языка и подачи его текстов мало кто понимал это в то время.

Когда занятие подошло к концу, я не мог не вдохновиться этими рассказами о смелых писателях, которые осмелились бросить вызов существующему положению вещей и столкнулись с последствиями. Я никогда не был большим любителем чтения, предпочитая проводить время за рисованием или за играми с ребятами. Но когда я сидел там, слушая слова нашей учительницы, я почувствовал, что меня тянет в мир литературы. Только по-своему.

Я поймал себя на мысли, каково было быть Брилоном Перепаком, сталкивающимся с негативной реакцией и противоречиями при каждом написанном им слове. Я представил себе Андела Платэна, пытающегося найти правильный язык, чтобы выразить свою любовь к своей стране. И я понял, что, возможно, в литературе есть нечто большее, чем просто сухие, скучные тексты.

Поэтому я решил сделать решительный шаг и начать читать биографии писателей. И знаете что? Это было потрясающе. Я узнал об их борьбе, их победах и их жертвах. Я по-новому оценил искусство письма и авторов, которые раздвигали границы того, что считалось приемлемым. Так что спасибо вам, Брилон Перепак и Андел Платэн, за то, что вдохновили меня заглянуть за рамки сухих, скучных текстов и увидеть красоту и силу литературы.

2

Чернильница, похожая на черный обвиняющий глаз, стояла на моем столе, и на ее поверхности отражался мерцающий свет свечи. Я смотрел на нее. Я разглядывал его большую часть последнего часа, сжимая перо в вспотевшей руке и чувствуя предательский комок в горле. В комнате, моем убежище, моем маленьком уголке мира, пахло несвежим пергаментом, пылью и слабым запахом древесного дыма из ближайшего очага. Да, это было убежище, но в то же время кладбище разбитых мечтаний.

Будучи уже 17-летним школьником, я был заядлым читателем биографий писателей, как отечественных, так и зарубежных. Я читал о Манхее Литроме, Аксионе Пурше, Накеле Гулго, Федро Достонаки, Лави Тесте, Антине Чемонхе, Брилоне Перепаке, Анделе Платэне и многих других из моей родной страны. А что касается зарубежных писателей, то я изучил жизнь Вимала Шейкира, Аксиона Даму, Рюкимаска Акегунара, Эйха Мора Рамера, Доржа Урнала, Деора Сагера, Несты Хагнулай, Гэри Гейси Мэкса, Фатца Нака, Адэра Кью, Ге Мунассана, Эгры Анла Пуна и многих других.

Я был почти готов погрузиться в их творчество, поскольку заучил биографии этих писателей почти наизусть. Я знал, чего ожидать от каждого из них, и читал их книги выборочно, в зависимости от настроения или интересов.

Я поглощал книги, как голодающий поглощает хлеб. Я поглощал труды Манхэя Литрома – его эпические рассказы о разросшихся королевствах и отчаянных битвах, от которых сердце учащенно билось в груди. Аксион Пурш, бард о любви и потерях, чьи слова могли заставить плакать даже самое черствое сердце. Накел Гулго, летописец истории, склонный к приукрашиванию. Я даже пробовал себя в творчестве Федро Достонаки, мастера философских размышлений, хотя его бесконечные размышления о смысле жизни обычно возвращали меня к более легкоусвояемым произведениям, таким как Лави Тесто, мастер эпически приключений.

Я знал, чего ожидать от каждого из них, и читал их книги выборочно, в зависимости от настроения или интересов. Поначалу меня привлекали простые книги, но со временем мои вкусы изменились. Я стал отдавать предпочтение более сложным произведениям.

Однако одно оставалось неизменным - мое общее презрение к длинным, многословным романам. Я всегда питал слабость к рассказам, и это не изменилось. Конечно, мне не нравились все писатели, которых я читал, но в этом была часть удовольствия. Это позволило мне сравнить и противопоставить их стили, и даже писатели, которые мне не нравились, помогли мне понять, что мне нравится, а что нет.

Возьмем, к примеру, любовные линии. Я быстро обнаружил, что терпеть не могу любую романтику и слащавые любовные сцены. Независимо от того, как они были написаны и где появились, я находил их невыносимыми.

Но я не был просто пассивным потребителем историй. Я хотел создавать их, вдохнуть жизнь в свои фантазии и поделиться ими со всем миром. Я представлял себе истории о доблести и рыцарстве, о темных тайнах и запретных романах… Хотя, ладно. Последнее перебор. О сражениях и одержанных победах. Я хотел создать что-то, что тронуло бы читателей, заставило бы их смеяться и плакать, что осталось бы с ними надолго после того, как была перевернута последняя страница.

Но слова, сраные слова, не приходили. На меня словно наложили проклятие, проклятие чистой страницы, творческого кризиса, вечного молчания пера. Я знал, как создать историю, как сплести повествование, как построить мир. Эти знания были у меня в голове, но когда пришло время изложить их на бумаге, все это превратилось в пыль. Я мог прочитать рассказ, проанализировать его, понять его суть, но я не мог воспроизвести его. Казалось, я не мог заставить свое перо танцевать по пергаменту каким-либо осмысленным образом.

Я очень хотел писать красиво. Что бы хвалили за язык. А получалась всегда какая-то каша.

Итак, я сидел, уставившись на чистую страницу, перо дрожало в моей руке, чернильница дразнила меня своей чернильной темнотой. Я чувствовал себя неудачником, мошенником, претендентом на трон повествователя.

Я не был уверен, что делать. Я даже не был уверен, что смогу это сделать. Возможно, мне не суждено было стать писателем. Может быть, мне стоит просто сдаться и найти профессию, где мне не придется сталкиваться с чистой страницей, жестоким взглядом чернильницы и коварным проклятием барда, который обрек меня писать.

3

Итак, представьте себе: я с головой, полной историй, и сердцем, полным разочарований. Я мечтал стать писателем, ткачом слов, заклинателем миров. Но каждый раз, когда я садился писать, мне казалось, что я пытаюсь вылепить статую из глины. Все мои слова были неправильными, неуклюжими, как у пьяницы, пытающегося танцевать. Казалось, мой собственный мозг сговорился против меня, нашептывая сомнения и неуверенность:

«Ты недостаточно хорош». - шипел он.

Я жадно поглощал книги, словно умирающий с голоду, в надежде разгадать какой-нибудь волшебный секрет, какую-нибудь скрытую формулу создания шедевра. Я пытался подражать великим мастерам, эпическим поэтам, утонченным романтикам, но это всегда казалось вынужденным, как будто я носил чужую кожу. Мой собственный голос, если он у меня и был, хранил молчание.

И вот однажды я наткнулся на «Паломничество к границе ночи» Ли-Фадареля Сейла. Это было как выброс адреналина в мою душу. Это не была какая-то отточенная, стерильная проза, нет, сэр. Это была грубая, животрепещущая, пьяная драка в литературной форме. Это было грубо, это было вульгарно, это было восхитительно, великолепно испорчено.

Сэйлу было наплевать на правила, его не волновало, что думают другие. Он писал о том, что чувствовал, что видел, что слышал, и это опьяняло. Он писал о сексе и насилии, о обжорстве и жадности, о любви и предательстве, и все это в ярких, кровавых деталях. Он не чурался уродства, темных уголков человеческого сердца.

Я был потрясен. Это было то, что я хотел сделать. Именно так я и хотел писать. К черту правила, к черту ожидания, к черту критиков. Я собирался писать, как Сэйл, сырым и нефильтрованным, как крик в ночи.

Только после прочтения «Паломничества» я наконец-то написал что-то, один абзац. Он был маленьким, незначительным, просто шепот по сравнению с оглушительным ревом Сейла. Но это был мой голос. Это был мой голос, грубый и неотшлифованный, просачивающийся на страницу.

Вот он:

«Действие происходило в таверне, прокуренном, тускло освещенном притоне разврата. Двое пьяных мужчин спорили из-за женщины, огненно-рыжей, с глазами, похожими на тлеющие угли.

- Она моя, ты, пизданюх ебаный! - прорычал первый, здоровенный детина со шрамом поперек щеки.

- Мечтай дальше, еблан! - огрызнулся другой, жилистый парень с ухмылкой на лице.

Их слова были встречены потоком проклятий и оскорблений, а таверна превратилась в симфонию пьяной ярости».

Это была сцена хаоса и похоти, грубое изображение человеческого состояния, подпитываемое крепким элем и опьяняющим обещанием греха.

Я перечитывал этот единственный абзац снова и снова, и улыбка расползалась по моему лицу. Это было не идеально, это было далеко от совершенства. Но это было мое. Это было по-настоящему. Это была первая трещина в плотине, первый шаг в путешествии, которое привело меня к глубинам самого себя.

Речь шла не только о непристойном, вульгарном, грубом. Речь шла о свободе, о том, чтобы освободиться от оков условностей. Речь шла о том, чтобы принять тьму, уродство и красоту, все это без страха и компромиссов. Но самое главное писать честно, как умеешь и не смущаться.

Сейл открыл дверь, которая вела в мир, где слова были оружием, где истории рождались в огне страсти, где правду можно было найти в глубинах наших самых темных желаний.

Тогда я понял, что не собираюсь писать красивые, отточенные истории. Я собирался писать истории, которые обжигали, истории, которые проливали кровь, истории, которые шептали секреты в тени. Я собирался писать истории, которые заставляли людей чувствовать себя неуютно, истории, которые бросали вызов их представлениям о морали, истории, которые заставляли их чувствовать себя живыми.

И, как Сейл, я собирался наплевать на последствия.

Потому что, видите ли, иногда самые красивые истории - это те, что рождаются в грязи, те, что запятнаны кровью наших страстей, те, что напоминают нам о том, что все мы, по-своему, порочные и прекрасные создания, способные как на самые изысканные поступки, так и на любовь. любовь и самые ужасные преступления.

4

Давайте будем честны, я не совсем литературный титан. Я Василий Верхалонов, двадцатидвухлетний парень, у которого больше мечтаний, чем таланта, и склонность к плетению историй настолько обыденных, что они заставили бы зевнуть подмастерья кузнеца. Мои рассказы? Что ж, давайте просто скажем, что это истории, которые можно найти на обратной стороне салфетки в таверне после особенно крепкой порции меда. Никаких эпических квестов, никаких девиц в беде, никаких драконов или волшебников. Просто повседневные испытания молодого человека, который, кажется, не может оторвать голову от облаков или вынуть руку из кармана брюк, в зависимости от того, что наступит раньше.

Но знаете что? - мне все равно. Я пишу просто от радости. Я получаю удовольствие от создания этих маленьких миров, этих мимолетных мгновений существования, где самое драматичное происходит, когда белка-разбойница крадет корку хлеба с порога булочной. Все дело в процессе, в ощущении того, как текут чернила, как слова обретают форму на странице, даже если в конечном счете они так же незначительны, как чих бабочки.

Так что представьте мое легкое удивление, когда я получил пергаментный свиток, пахнущий старой бумагой и чернилами, с приглашением внести свой вклад в сборник рассказов. Сборник! Мои рассказы, а также рассказы других начинающих бардов, которые будут переплетены в кожу и представлены миру! Признаюсь, меня охватил легкий трепет, чувство сродни тому, когда струны лютни барда вибрируют от легчайшего прикосновения. Неужели это все? Мой шанс наконец-то оставить свой след в литературном мире?

Ха! Ни за что. По правде говоря, история, которую я написала для сборника, была такой же захватывающей, как наблюдение за высыханием краски. Чел с представителем другой расы падают с летающего корабля. Единственным драматичным моментом в этом был тот факт, что они падали слишком долго и в итоге поняли, что находятся в ловушке. Не поймите меня неправильно, я искренне гордился этой деталью. Но все это выглядело как шутка, литературный пердеж на ветру. Та история, которая вызовет лишь скучающий вздох и «Правда?» у бывалого читателя.

Но мне было все равно. Не совсем. У меня было место за столом, голос в хоре. Этого было достаточно. Конечно, я видел других подающих надежды бардов, их лица были полны амбиций, а глаза горели огнем истинного мастерства. Они писали об эпических битвах и запретных романах, о сказках, которые, несомненно, заставили бы богов прослезиться от их красоты. Они были из тех писателей, рядом с которыми я чувствовал себя неуклюжим дураком, простым новичком, который что-то строчит в тени.

И все же я не мог не чувствовать определенного родства с ними. Мы все преследовали одну и ту же неуловимую мечту, жаждали признания, чтобы наши голоса были услышаны. Я даже поймал себя на том, что читаю их биографии, вникая в жизнь этих литературных гигантов, их триумфы и трагедии, их борьбу и успехи. Я был очарован их путешествиями, путями, которые они выбрали, чтобы достичь своего высокого статуса.

Но по мере того, как я углублялся в мир современной литературы, я все больше отдалялся от классики. Я открыл для себя новую породу бардов, писателей, которые осмеливались отличаться от других, которые принимали обыденное, находили красоту в обыденном. Они писали о повседневной рутине, о тихих моментах самоанализа, о непритязательной красоте восхода солнца или ливня. Они говорили о человеческом опыте не громкими заявлениями, а шепотом и вздохами.

И по мере того, как я читал, что-то во мне менялось. Возможно, это было влияние этих новых авторов, а может, просто я наконец-то осознал свои собственные ограничения. Какова бы ни была причина, я начал понимать, что мне не нужно писать эпопеи, чтобы было о чем рассказать. Мои истории, какими бы скромными они ни были, все равно оставались моими собственными. Они были отражением моей собственной реальности, окном в то, как я видел мир, и этого было достаточно.

Это истина, которую я все еще пытаюсь осознать, урок, который я все еще усваиваю. Дело не в грандиозной истории, эпическом приключении или литературных наградах. Речь идет об акте творчества, о том, чтобы придать голос чему-то, даже если это всего лишь история о белке в крошечной, не по размеру, шапочке, которая украла корку хлеба. И, может быть, этого достаточно. Может быть, это все, что нужно.

5

Сейчас 524 год. В воздухе витает тяжелый запах пергамента и нарастающее недовольство. Мне уже двадцать шесть лет. Я больше не сочиняю сказки просто для развлечения. Мои слова зажили собственной жизнью, выпрыгивая из-под пера на страницы стихов, романов и даже эссе. Мои творения, словно симфония чернил, словно непослушные дети, расправили крылья и нашли свой путь в мир в виде самиздатовских работ, свидетельствующих о моих амбициях и моем непокорном духе.

Но ветры перемен пронеслись по стране, принеся с собой ледяное дыхание цензуры. Император Ваномир VI, в своей великой мудрости, счел некоторые темы запретными. Был издан указ, наложивший жесткий запрет на свободное распространение идей. «Содомия», - кричат они. «Наркотики», - шипят они. «Критика империи», - ревут они. «Критика войны». Перечень грехов, произносимый шепотом, но громко отдающийся эхом в умах художников и интеллектуалов.

И вот, моя ярость кипит, как котел, наполненный ядом тысячи гадюк. Моя работа, сама моя душа отмечены знаком запретного. Сборник рассказов, и мой вклад в общий «словесный гобелен», был снят с полок и отправлен на свалку истории. Издательство, которое осмелилось приютить мои работы вместе с работами других авторов, теперь помечено красной буквой «запрещено».

Уверяю вас, это самое горькое зелье, которое только можно проглотить. Мое сердце бьется в ритме бунта, чей разум танцует в ритме дерзкой правды, был вынужден замолчать. Ибо мой голос, как и голоса многих других, сочли слишком громким, слишком дерзновенным. В течение многих лет я жадно изучал работы классиков. Боже, я даже начал свое полноценное знакомство с литературой с Брилона Перепака и Андела Платэна. Их вызов тираническим режимам своего времени, их слова были маяком надежды в самые мрачные времена. Именно их истории, их мужество подпитывали мое собственное путешествие, в начале.

И теперь я иду по тому же пути. Мои шаги вторят призракам тех, кто осмеливался говорить свою правду. Я не Брилон Перепак и не Андел Платэн. Мое имя… Мой голос еще не запечатлены в анналах истории. Но удушающий груз цензуры, который давил их, я, видимо, скоро начну ощущать. Как так вышло то? Сука, я не хотел стать такими как они! Я хотел писать, как они!

Чернила текут медленнее, мои слова сбиваются, как у усталого путника в долгом и трудном путешествии. Огонь, который когда-то горел во мне, питая страсть, угасает, ему угрожают холодные ветры угнетения. Сердце болит от тяжести нереализованного потенциала, от осознания того, что мой голос, каким бы тихим он ни был, возможно, никогда не будет услышан.

Но, похоже, отчаяние - это роскошь, которую я не могу себе позволить. Мой дух, подобно упрямому сорняку, который растет сквозь трещины в асфальте, отказывается угасать. Потому что теперь я понимаю, как никогда раньше, истинную силу письменного слова. Это больше, чем просто коллекция символов; это маяк веры в самую темную ночь.

И вот я пишу. Я пишу с яростью зверя! Ибо я зол. Я и так многое в этом мире ненавидел. Но теперь я презираю все.

До тех пор, пока чернила текут свободно, а перья танцуют по пергаменту, я буду писать, что хочу. Да, придется писать своеобразно. И это бесит! Я ненавижу виляния. Потому буду писать прямо, но по-своему. Так просто я не брошу то, что мне нравится.