Заплыв до глубины сердца. Победитель получит все

Вода никогда не бывает по-настоящему тихой. Даже в те редкие часы, когда поверхность превращается в идеальное зеркало и солнечные блики лежат на ней, как рассыпанные монеты, внизу всё равно происходит своё движение — медленное, упрямое, почти незаметное. Тёплые течения трутся о холодные, словно старые любовники, которые давно перестали друг друга понимать, но всё ещё не могут разойтись. Где-то в самой глубине бьётся сердце моря — тяжёлое, неспешное, равнодушное к нашим маленьким драмам, к нашим клятвам и к нашим страхам. Я всегда любила прижиматься к этому ритму, закрывать глаза и просто слушать. Это было единственное место, где я чувствовала себя частью чего-то большего, чем бесконечные разговоры о долге, союзах и приданом.

Но в последнее время даже это ощущение стало ускользать, как песок сквозь пальцы.

Отец вызвал меня в Зал Трёх Течений ближе к вечеру, когда свет магических сфер уже начинал теплеть и приобретать золотисто-янтарный оттенок. Он сидел на возвышении из живого белого коралла — того самого, который когда-то рос здесь свободно, а теперь служил троном и символом власти одновременно. На его плечах лежал тяжёлый плащ из тёмно-синего шёлка, расшитого серебряными нитями, а в волосах поблёскивали первые настоящие седые пряди. Он выглядел старше, чем обычно, и это зрелище почему-то пугало меня сильнее, чем любые его слова.

Рядом стоял Кайрос.

Высокий, безупречно сложенный, с чешуёй глубокого обсидианового оттенка и глазами цвета штормового неба перед самым ливнем. Он держался спокойно, почти расслабленно, но я знала: эта расслабленность — такая же тщательно отрепетированная маска, как и моя собственная вежливая улыбка. Он посмотрел на меня и слегка склонил голову — жест одновременно уважительный и собственнический. От этого взгляда по спине пробежал холодок, хотя вода вокруг была тёплой, почти ласковой.

— Лиара, — произнёс отец так, будто моё имя само по себе уже было частью какого-то важного договора. — Подойди ближе.

Я подплыла, стараясь держать хвост ровно, движения плавными, а лицо — спокойным и непроницаемым. Всё как учили с самого детства. Всё как положено дочери правящего дома.

— Решение принято, — продолжил он, глядя куда-то поверх моего плеча. — Через три луны состоится официальное обручение. Кайрос станет твоим супругом. Союз наших домов укрепит восточные рубежи, даст нам контроль над тремя ключевыми течениями и позволит наконец-то диктовать условия в переговорах с северными кланами. Это не обсуждается.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось — не страх, нет, а какая-то тяжёлая, вязкая досада, которая медленно растекалась по груди. Не обсуждается. Это словосочетание сопровождало меня всю жизнь. Не обсуждаются налоги, которые душат окраинные поселения. Не обсуждаются союзы, от которых пахнет чужой кровью и чужими амбициями. Не обсуждается дочь, которая должна кивнуть, надеть жемчужное ожерелье невесты и улыбаться так, будто ей повезло больше всех в море.

— А если мне это не нравится? — спросила я тихо, почти без интонации.

Отец наконец перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и усталой жалостью.

— Нравится или не нравится — это роскошь, которую могут позволить себе те, у кого нет ответственности. Ты — дочь правящего дома. Твоя жизнь никогда не принадлежала только тебе. Мы все платим цену за то место, которое занимаем.

Кайрос чуть улыбнулся — уголком губ, очень красиво, очень сдержанно.

— Я буду заботиться о тебе, Лиара, — сказал он мягко, словно уговаривал ребёнка не бояться темноты. — Со временем ты привыкнешь и, возможно, даже полюбишь нашу совместную жизнь.

Я посмотрела на него и подумала: нет. Не привыкну. И уж точно не полюблю.

Когда аудиенция закончилась, я не пошла в свои покои. Вместо этого я уплыла к старой границе заповедной зоны — туда, где начинаются глубокие расщелины и где человеческие обломки лежат уже столько веков, что их почти полностью покрыли кораллы и водоросли. Там никто не стал бы меня искать. Там можно было просто висеть в толще воды, смотреть, как мимо проплывают стайки серебристых рыб, и думать.

Я думала о Заплыве до глубины сердца.

О том турнире, о котором говорили шёпотом даже в нашем дворце. О том, что победитель выходит на поверхность, смотрит в глаза Повелителю морей и просит. Одно желание. Любое. Даже то, которое по всем законам и традициям просить запрещено.

Я могла бы попросить свободы.

Могла бы попросить, чтобы отец никогда больше не имел права решать за меня. Чтобы мой хвост и моя жизнь принадлежали только мне. Чтобы Кайрос и его красивая улыбка остались где-то в прошлом, как неприятный сон.

Но для этого нужно было попасть в академию. Пройти отбор. Доказать, что я не просто красивая чешуя и не просто послушная дочь, а настоящая пловчиха, способная нырнуть туда, куда другие даже не осмеливаются заглянуть.

Я вернулась во дворец перед самым рассветом, когда первые лучи солнца уже начинали пробиваться сквозь толщу и ложиться золотыми полосами на пол моих покоев. Села за стол из перламутра, взяла пергамент из тончайших водорослей и начала писать. Пальцы дрожали — не от страха, а от странного, почти болезненного возбуждения. Имя. Род. Просьба о допуске к отборочным испытаниям. Каждое слово ложилось на бумагу медленно, словно я вырезала его на камне.

Когда я запечатывала свиток алой восковой печатью с трезубцем, мне вдруг стало очень спокойно. Как будто я уже сделала первый гребок в длинном заплыве и поняла, что сил хватит.

Ответ пришёл через пять дней.

«Принята. Отборочный заплыв — через неделю. Академия Атлантида ждёт тебя».

Я стояла у огромного окна, смотрела, как солнечный свет играет на поверхности, и думала о воде. О том, как она обнимает тело, когда ныряешь всем сердцем. О том, как она давит на грудь, но в то же время несёт вперёд. О том, как в самый тёмный момент, когда лёгкие уже горят, а разум кричит «всплыви немедленно», можно найти в себе ещё один гребок. Ещё один вдох. Ещё одну секунду, которая отделяет поражение от победы.

Я думала о том, что если я выиграю — я попрошу у Повелителя именно то, что мне нужно больше всего на свете.

А если проиграю…

Нет, об этом я думать не собиралась.

Потому что я уже решила: я нырну. Глубже, чем позволяет страх. Глубже, чем позволяет привычка подчиняться. Глубже, чем позволяет любовь отца, которая давно превратилась в красивую, но очень тяжёлую клетку.

Я нырну.

И я выиграю.

Потому что победитель получит всё.

А мне нужно только одно — чтобы моим словом стала свобода.